I
14 ноября 2024 г., 11:57
Именно на рождественских каникулах всё рухнуло. Пока его друзья веселились, смеялись у костров, устраивали снежные бои и пили горячий чай, сваренный самой миссис Поттер, Сириус жил в своём худшем кошмаре. Логически он понимал, что этот момент рано или поздно наступит. Нельзя скрывать свои шрамы вечно. Но, как это часто бывает, он думал, что будучи Сириусом Блэком, он может быть исключением из правил жизни. Но это не так.
Часть его надеялась, что мать проявит хотя бы каплю сочувствия, когда увидит их. Или, может быть, предложит помощь. Конечно, он ошибся. Всё закончилось самой жестокой выволочкой (красивое слово для «когда на протяжении часа на тебя орут»), которую Сириус получал с тех пор, как на третьем курсе попытался пронести порошок из Зонко на официальное рождественское собрание семьи Блэк. Порошок должен был заставить всех говорить как младенцы, не способные составить внятные предложения, но в итоге это был он, кто неделю не мог произнести нормальную фразу после наказания. Иронично, что в этот раз мать воздержалась от физических наказаний. Может, она боялась, что её, как теперь казалось, мазохистский сын получит от этого какое-то удовольствие, — подумал он с горечью. Он не получал удовольствия, спасибо большое.
Тем не менее, она заставила его пообещать, что он прекратит. Это почти заставило его рассмеяться вслух, усмехнувшись прямо ей в лицо, ведь он не мог не провести параллели с более заботливой матерью. Она не просила об этом, чтобы сохранить его в безопасности, нет. Поврежденный товар труднее продать, а Вальбурга Блэк была бизнес-леди, которая намеревалась выгодно распорядиться своим драгоценным наследником. Брак, политика — вот в чем состояла вся её ценность как матери. А вот такой очевидно поврежденный человек не имел места ни в том, ни в другом. Поэтому она пригрозила проверять его на новые шрамы каждый раз, когда он возвращался.
Первые несколько недель это лишь заставляло его хотеть делать это ещё больше. Наперекор ей, чтобы сделать себя для неё ненужным, чтобы разрушить и испортить свою чистокровность. Но её угроза держала его в метафорическом захвате. Она проверит. Она узнает. Даже без угрозы какого-либо наказания, которое он, конечно, всё ещё ожидал в случае рецидива, это пугало его. Это пугало его до чертиков, и он даже не мог объяснить почему. Он бы с радостью восстал и показал ей, насколько сильно он может и намерен разочаровать её, но что-то в чистом ужасе, который он испытывал, когда кто-то впервые замечал его тщательно скрытые шрамы, было настолько невыносимо, что он не мог позволить себе снова пережить это чувство. Поэтому он остановился.
Первые несколько недель он чувствовал себя так, будто его съедают заживо. Эта потребность что-то сделать, выплеснуть все наружу любым способом, эта неугомонность — теперь всему этому некуда было деваться. Он чувствовал себя запертым в собственном теле. Он мог бегать, мог заниматься спортом и несколько раз голодать, чтобы снова почувствовать контроль над собой, мог выплескивать злость на боксерских мешках или случайных стенах, но ничего не было прежним. Что-то было заперто внутри него, и он чувствовал, что единственный способ выпустить это наружу только что был у него отнят, и по ночам он кричал в подушку. Но он справлялся. Сириус Блэк должен был справиться. Он не знал, что ему понадобится гораздо больше времени, чтобы справиться с этим.
Теперь они не были так заметны, его шрамы. Он знал это. Но когда он вернулся в Хогвартс, то сразу же вернулся к своей привычке носить вещи только с длинными рукавами и переодеваться в укромных местах. Он давно адаптировал свой стиль, чтобы скрывать то, что не хотел показывать. Он знал, как выглядеть максимально ярко и броско, не нарушая при этом правил и не получая наказаний. Он умел подчеркивать свою подтянутую фигуру, скрывая свои комплексы, и научился использовать аксессуары и периодически (обычно укороченные) водолазки в своих интересах. Если он выглядел модно, никто не стал бы спрашивать, уместна ли такая одежда по погоде. Это был просто Сириус. И ему это нравилось! Ему нравился его яркий стиль и то, как он мог заставить даже школьные мантии работать на себя. Иногда он не мог не пожалеть, что ему приходится так усердно работать над тем, чтобы просто чувствовать, что он может покинуть свою спальню и быть увиденным.
Римус, казалось, носил свои шрамы с гордостью, и Сириус тайно восхищался тем, как серебристые полосы выделялись на его загорелой коже, как Римус принимал их как неотъемлемую часть себя. Ему не нужно было беспокоиться, покроет ли его рубашка всё, потому что он прекрасно знал, что она не может. Сириусу казалось глупо завидовать ему за нечто столь печальное, но он не мог с этим ничего поделать. Каждый раз, когда он видел, как Римус беззаботно снимает рубашку в раздевалке или носит шорты, которые почти скандально оголяют его длинные ноги, Сириус чувствовал приступ зависти. Как Римус мог быть таким чертовски совершенным и в то же время таким поврежденным? Как он осмеливался выходить так? Сириус не знал о внутренних переживаниях Римуса в тот момент. О, как всё было просто.
Они начали больше общаться после тех рождественских каникул. Все чувствовали, что в их отношениях что-то меняется, и Сириус по уши влюбился. Он понял, что влюбляется уже довольно давно, в один из вечеров, когда увидел почти полную луну, отражающуюся в глазах Римуса, когда тот смеялся. Эти милые морщинки в уголках глаз появлялись у него только тогда, когда он был смущен или расслаблен. В последнее время это все чаще происходило рядом с Сириусом. Как можно смотреть на этого мальчика и не влюбляться в него? Он этого никогда не поймет.
Потребовалась небольшая помощь от Джеймса и Лили и много огневиски, чтобы они наконец смогли поговорить о том, что между ними происходило. Сириус отказывался первым признаться, что ему нравится Римус, потому что просто не мог представить, чтобы кто-то действительно знал и любил его. Он был в курсе мимолетных влюбленностей почти каждой девушки и некоторых парней их курса, но они не знали его так, как знал Римус. Римус умел делать и то, и другое — знать и любить — больше, чем кто-либо до него, и это еще одна вещь, которую Сириус любил в нем. Ему никогда не приходилось говорить то, чего он не хотел, потому что Римус и так все знал и понимал. Он не знал, чем заслужил это, и как он может быть достоин Римуса, но тот достаточно ясно дал понять, что ему очень дорог Сириус, и всё, что ему оставалось, — это постараться не причинить ему боль.
В некоторые дни это было сложнее, чем в другие, но со временем он почти начал верить, что может быть достойным своего возлюбленного. Возлюбленный. Это слово всё ещё звучало для него странно. Сириус Блэк никогда раньше не любил никого так, как сейчас. Да, у него были отношения, даже серьёзные, и он даже был влюблён раньше, но это ощущалось совсем иначе.
Потребовалось всего несколько недель, чтобы слово «люблю» сорвалось с его губ в момент близости. Сириус чувствовал стыд и вину за то, что признался Римусу при таких обстоятельствах, но после долгих уговоров и уверений, что он давно хотел это сказать, но боялся, что Римус не ответит взаимностью, и множества заверений со стороны Римуса, что его чувства взаимны, Сириус почувствовал себя достаточно комфортно, чтобы говорить это снова. И снова. О, как он любил Римуса и как ему нравилось слышать эти слова в ответ! Он почти чувствовал себя целым и мог забыть, что его тело всё ещё было повреждённым товаром.
Конечно, это не могло длиться вечно. Каждый день приносил какое-то напоминание, особенно в те моменты, когда он лежал на кровати Римуса, их соседи по комнате уходили, их тела переплетались, губы сливались, а руки нетерпеливо пытались избавиться от лишней ткани. Сириус всегда настаивал на том, чтобы приглушить свет, закрыть жалюзи, задернуть шторы и окунуться в бархатистую темноту. Он говорил, что так создаётся нужная атмосфера. Римус сразу подозревал, что за этим скрывалась некая неуверенность, но никогда не давил. И всё же, это придавало острых ощущений, когда Римус едва различал очертания и изгибы тела Сириуса. Он любил это.
Тем не менее, Римус хотел бы наблюдать за выражением лица своего парня, когда тот раздевается, хотел бы видеть те места, от прикосновения к которым у него перехватывает дыхание, и те, которые вызывают щекотку, хотел бы любоваться его сонной улыбкой после того, как они заканчивают, и его хитрой ухмылкой, когда Римус особенно активно проявляет себя при свете дня. Спустя несколько месяцев экспериментов в темноте, Римус наконец набрался достаточно смелости, чтобы попросить об одной простой вещи, прежде чем погрузиться в ощущение их тел рядом друг с другом. В тот момент, когда Сириус уже собирался выключить свет после того, как задернул шторы, Римус поймал его руку в воздухе, рядом с выключателем, быстрыми пальцами.
— Сириус. Я хочу видеть тебя на этот раз. Пожалуйста? Ты так красив. — Сириус застыл на месте. Рождественские каникулы были уже далёким воспоминанием, но он всё ещё помнил тот ужас. Он чувствовал осуждение и был уверен, что Римус больше никогда не посмотрит на него так же. Он больше никогда не увидит тот тёплый, любящий взгляд. Он больше не назовёт его красивым. Закрыв глаза, Сириус попытался восстановить самообладание. Он знал, что мог просто отказаться. Мог бы сказать «нет», и Лунатик уважал бы его желание, а потом помог бы ему забыть, что вообще об этом спрашивал. Но что-то в искренности его голоса, в выражении его глаз и в простоте этой просьбы тронуло Сириуса. Он не мог лишить своего возлюбленного простого удовольствия видеть его. По правде говоря, Сириус так же отчаянно хотел наблюдать за Римусом, чтобы каждое его движение и выражение лица запечатлелось в его памяти, чтобы никогда не забыть.
Он не мог сказать «да», не мог кивнуть, не мог даже заставить себя встретиться взглядом с Лунатиком, но убрал руку от выключателя и запутался в волосах своего парня, давая понять всем своим телом, что сегодня хочет отпустить все обязанности и контроль. И Римус понял, он всегда понимал. Он нежно обнял Сириуса, целуя его, гораздо медленнее и мягче, чем обычно. Его руки не были требовательными, но он взял инициативу на себя и в конце концов снял с Сириуса рубашку, когда тот наконец-то смог снова расслабиться. Он изо всех сил старался не напрягаться, но по обеспокоенному взгляду Римуса понял, что ему это не совсем удалось. Тем не менее, получив разрешение, Римус продолжил.
Если Римус и заметил шрамы, то ничего не сказал. Сириус даже испытал легкое разочарование, но не успел об этом задуматься, потому что Римус притянул его для еще одного поцелуя. Это было невероятно — видеть его таким, и Сириус пожалел о всех тех случаях, когда лишал их обоих одного из чувств. Позже, когда свет был погашен и они собирались спать, Римус, как всегда, прижался к нему, и на губах Сириуса появилась улыбка. Мир не рухнул, когда Римус Люпин увидел шрамы Сириуса Блэка.
Римус так и не спросил о шрамах даже после этого, но в их интимные моменты становился всё смелее. Сначала он избегал касаться запястий, боясь, что это может потревожить его парня. Однако из-за этого избегания Сириус чувствовал себя ещё более напряжённо, поэтому попытался дать понять Римусу, что всё в порядке, хотя и не осмелился заговорить об этом вслух. Но Римус понял, как всегда. Сначала это были мимолётные прикосновения или мягкие движения, когда он прижимал Сириуса за запястья. Со временем он набрался уверенности и начал целовать запястья своего любимого в моменты нежности. Впервые почувствовав лёгкое дыхание Римуса на тех местах, которые Сириус всегда считал обезображенными и испорченными, он едва не расплакался. Но со временем стало легче.
Иногда, когда их поцелуи становились более страстными, рука Сириуса машинально тянулась к выключателю. Римус никогда не осуждал его за это. Постепенно Сириус почувствовал желание рассказать больше о происхождении своих шрамов. Он обнаружил, что, как только начал делиться с Римусом, остановиться стало невероятно сложно. Лунатик был замечательным слушателем, его терпение и поддержка делали все признания легче. Его спокойная, неизменная готовность принять Сириуса таким, какой он есть, была именно тем, что ему было нужно. Со временем Римус также начал признаваться в своих собственных сомнениях и неуверенности, связанных со шрамами. Это стало чем-то, что их сближало, и Сириус восхищался своим парнем всё больше за его силу показывать свои, как он сам считал, недостатки, несмотря на страхи. Он знал, что отчасти это было потому, что выбора у Римуса не было — некоторые шрамы всегда оставались видны, — но это всё равно вдохновляло, и он решил попытаться принять свои шрамы как часть себя, которую не нужно скрывать.
Во время этих, часто слегка пьяных, душевных разговоров он кое-что о себе узнал. Он понял, что по-прежнему продолжает отчаянно обороняться из-за своих шрамов. Порой он бывал таким придурком по отношению к Римусу, настаивая на том, что тот никогда не сможет его понять, потому что их шрамы просто разные. Лунатик всегда был так нежен с ним, даже когда он бушевал, пока Сириус не заканчивал плакать и не извинялся. Лунатик всегда прощал его. Иной раз было проще поговорить об этом, и он чувствовал, что, хотя их опыт со шрамами был совершенно разным, его любимый понимал, что значит чувствовать себя испорченным, как никто другой.
Он даже помог ему понять, почему перспектива того, что кто-то увидит его шрамы, так сильно пугала Сириуса, ведь в этом у них оказалось много общего. Сириус знал, что его шрамы не делали его некрасивым. Он осознал, что не ненавидит сами эти несовершенства, а ненавидит то, что они означают. Он не хотел, чтобы кто-то их видел, потому что это означало утрату контроля. Когда шрамы были только его, он сам решал, как и когда их видеть, и всегда контролировал ситуацию. Но как только их видит кто-то другой, их мысли, мнения и реакции становятся тем, что он не может изменить, и это его по-настоящему пугало. Сириусу было наплевать на то, что думала о нем его мать, но осознание того, что, несмотря на все его попытки сохранить тайну, он не смог этого сделать? Это было ужасно. Римус тоже боялся, что его шрамы выдадут его секреты. Поэтому Сириусу пришлось заключить, что, возможно, их шрамы не так уж и отличаются друг от друга.
Когда погода стала по-настоящему жаркой, и первые дни июня принесли с собой ошеломляющие 30° C, он решил, что позволял своим страхам и тревогам управлять своим комфортом слишком долго. Собираясь в поездку в Хогсмид, он надел свой самый комфортный и экстравагантный наряд, надеясь отвлечь внимание от своих обнаженных рук, только чтобы понять, что у него больше нет ни одной футболки с короткими рукавами, которая бы ему подходила. Единственная, которую он смог найти в глубине шкафа, была футболка с третьего курса. От осознания того, как долго это контролировало его, и того, насколько трудно будет привыкнуть к изменениям, он почти сломался прямо тогда и там. Римус был рядом, вытер его слезы и помог ему отрезать рукава футболки с какой-то группой, которая ему почему-то нравилась.
Когда он посмотрел в зеркало, то ему понравилось то, что он увидел. Неуклюже обрезанные рукава придавали футболке рваный, дерзкий вид, что делало его похожим на рок-звезду, как поспешил сказать его бойфренд. И он согласился. А еще он был чертовски напуган. Он даже не мог разглядеть тонкие белые линии в зеркале, но одно только осознание того, что они там есть, заставляло его нервничать. Никто ничего не заметит, повторял он себе снова и снова.
Именно тогда к нему пришло еще одно осознание. Он почти хотел, чтобы люди обратили на это внимание. Он хотел, чтобы они увидели, какую храбрость он проявил сегодня, надев рубашку, отличающуюся от обычной. Он хотел, чтобы они увидели, что он больше не стыдится своего прошлого. Им с Римусом это показалось грандиозным, но, к счастью, никто больше не обратил на это внимания. Питер коротко прокомментировал, как Сириус, наконец, осознал важность погоды, но и только. Никто не засмеялся. Никто не отпустил грубого замечания. Никто даже не пялился на него. Он не знал, испытал ли он облегчение или разочарование, но в конце концов день подошел к концу, и вечером он перебрал половину своего гардероба, подгоняя рукава по своему вкусу. И как же ему это понравилось! Внезапно его самые скучные рубашки обрели новую жизнь, и он смог экспериментировать. Если судить по тому, как Римус каждый раз украдкой смотрел на его накачанные руки, когда Сириус показывал хотя бы малейший участок кожи, можно было подумать, что он был не единственным, кому понравилось новое дополнение к гардеробу.
Все начало рушиться в тот день, когда Мародеры сидели вместе у Черного Озера, планируя последнюю шутку за неделю до окончания учебного года, и Джеймс вдруг прервался на полуслове, задав ему вопрос.
— Это шрамы? — спросил он спокойно, указывая на его запястье. Сириус только моргнул в ответ. О, так они все-таки заметны. Его разум начал метаться, пытаясь найти оправдания, что-то, чтобы объяснить их, и даже на мгновение он подумал соврать и сказать, что это не шрамы, чтобы посмотреть, как Джеймс отреагирует. Но в конце концов его ответ был прост.
— Да, они самые. — Лунатик с гордостью посмотрел на него и улыбнулся понимающей улыбкой.
Еще год назад Сириус бы расплакался при мысли о том, что Джеймс узнал об этом, но теперь он чувствовал странное спокойствие и удовлетворение. Да, это шрамы. Это его шрамы. И это нормально, ему не нужно стыдиться. Джеймс просто кивнул и снова вернулся к обсуждению их плана. Его друзья, его семья, помогали ему принять себя. Улыбка растянулась на его лице, когда он почувствовал солнце на своей коже, наконец-то избавившись от надоедливых слоев ткани, которые всегда заставляли его перегреваться, и впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему свободным.
Предстоящие годы принесут много испытаний, о которых он еще не знал. Шутка, примирение с любимым после того, как он подорвал его доверие, окончательный разрыв с семьей и, в конце концов, бегство, чтобы остаться у Поттеров. Война принесет еще больше ужасов. Но пока Сириус Блэк довольствовался тем, что был самим собой, со всеми своими шрамами. Хотя он еще соберет много новых в будущем, он понял, что это не делает его поврежденным товаром. Он понял, что люди будут видеть в нем просто Сириуса Блэка, и больше ничего; и он начинал чувствовать, что этого может быть достаточно. Он понял, что нужно принять те части себя, которые он так отчаянно скрывал, прежде чем научиться принимать остальную часть себя. И он это сделает, он обязан это сделать ради Римуса и себя.
