Наконец-то весна

—Глубоко уважаемый полковник. По приказу президента явился к Вам с письмом от ранее упомянутого Григория Константиновича.  Письмо в непросвечивающемся конверте, с печатью и герметично закрытое, все как и полагается для передачи секретных посланий. Очередная бумажка государственной важности? Жилин открыл письмо и внимательно стал вчитываться в текст, написаный не в официальном стиле, а скорее дружественной, даже сочувственной форме. «Жилин, прости, что письом, какая-то собака блохообкусанная все провода прогрызла, теперь не дозвониться, а сам приехать не могу. Зайди сегодня ко мне, есть разговор насчёт тебя. Это важно для тебя и для всех нас. Происходят у меня в мозгу некоторые напряжения по поводу твоего положения. жду.                         Стрельников Г.К.» Кому придет в голову лишить полгорода света, так еще зимой, когда темнеть начинает уже в 5 вечера? Только бешеный на такое способен.  —Идите, голубчик. Передайте, что приду.  Пока день, поэтому здание участка через окна еще наполняется естественным светом. Потом придётся прибегнуть к лампе.  О чем хочет говорить Стрельников? Хотя, возможно, Жилин даже догадывается, но не хочет об этом думать. Во всяком случае сейчас, когда у него наконец-то появилась свободная минутка. Надо бы и честь знать. —Куда я его там…куда это он, о! Порывшись в ящике стола, полковник, достал оттуда толстую записную книжку в твёрдой обложке, приятного зелёного цвета. Зеленый действительно успокаивал вечно напрягающегося сотрудника милиции. Но стоило его открыть на нужной странице, как сразу мимолетная безмятежность на сердце пропадает и Жилина окутывает сплин.  —Тысяча девяносто четвёртый день. Завтра что, уже три года будет? Ух-ху-ху… как быстро время летит… На самом-то деле, эти три года для Жилина шли дольше, чем вся его жизнь до этого. Ни один день за весь отсчитанный период не отличался от предыдущего. Нет, конечно, жизнь как и раньше кипела, шумели тополя, кружился снег, палило жаркое солнце, праздновались даты. Люди любили, писали песни, строили семьи, жили. А Жилин не «люди»? Человек, но продолжить следовать примеру других не удалось. Здесь для него нет больше счастья, абсолютно не то место и время. Или он не тот? Или все не так? Он открыл слишком много дверей, но выхода так и не нашел. Найти выход можно только отыскав другую пропажу. Где искать-то, хоть кто бы знал.  Морозит. Холод пробирает аж до костей, хотя обмундирование недавно новое выдали, теплое такое, хорошее. Ногами перебирать тяжело, дороги не почищены и даже не протоптаны пути в зданию милиции, но это можно понять. Кому в такую погоду хочется туда иди. Вообще кому и когда хочется? Раньше одному только, и это даже не сам Жилин и ни один сотрудник милиции. Другой.  —Три года уже прошло, Жилин. Пора заканчивать поиски. Ты сам знаешь, что не выйдет его найти. Знаешь, полковник.  Внутри Орестовича все сжалось. Так он и думал, что за этим Стрельников звал его. Но на кой черт снова обсуждать это? Григорий знает, что мнение Жилина не изменить.  —Не прошло еще три года. Еще вся ночь впереди… Он не может исчезнуть бесследно. Всегда же находил!  —Если он ушел, значит так надо, Серёг. Он не тот человек, которому могло что-то и кто-то угрожать. Просто так ничего не бывает.  —Но зачем? Я думаю об этом каждый день! Никогда не было такого! Зачем, может объяснить можете?! —Как говорил Хемингуэй: «теперь не время думать о том, чего у тебя нет. Подумай о том, как бы обойтись с тем, что есть.» —Знаю. Думаю, да понять одного не могу. Зачем и как? —Если есть, что терять, то и причина жить найдется. Продолжать диалог бессмысленно, ясно, что лучше сохранить последние нервные клетки и не спорить со Стрельниковым. Не потому что надоел, а потому что понимает в глубине души, что правда на его стороне. А верить в это до последнего не хочется.  —Я пойду, ладно? Темно, не видно ни зги. Мне домой еще по сугробам этим, у-ух…! Вот негодники, найду этих хулиганов и заставлю самих все чинить!  Сергей поднялся со стула и стал застёгивать пуговицы, натягивать шапку. Стоило дойти до двери, как в спину ему летят слова. Слова страшнее пуль врага, умнее любой книги, острее самого наточенного ножа. —Уйди в отставку, Жилин. Убивает тебя твоя милиция.  Полковник в пол-оборота посмотрел на президента уставшими карими глазами, подведенными темным карандашом.  —А я и есть милиция.  Вздернув уголки губ, он пожимает плечами и уходит.  Дорога домой, который давно тем не является, ничем не отличалась от других таких ежедневных походов. Ноги вязнут в снегу, промокают. Но у полковника уже выработался иммунитет. Иммунитет к промозглой погоде, к этому пути, к этой кричащей тишине. Как можно мириться с явлением, противоречащим слову мир по сути своей? Никак. «Ни уже ли прошлое будет вечно тяготеть надо мной?»—думал Жилин и шел по темной улице. Ни черта не видно, хоть наощупь добирайся.  Дома должно быть тепло, отопление дали уже давно, еще в октябре. Оказалось еще холоднее, чем на улице, и дело не только в температуре. Теплый свитер не греет, горячий чай не способен растопить оледеневшую душу милиционера.  Согреться все-таки надо. Закатав рукава, которые все никак не хотели оставаться в том положении на худых руках полковника, Сергей пошел в ванную, взяв с собой лампу, чтобы видеть хоть что-то. Маленькая комнатка три на три метра, всегда хорошо отапливалась, согреть тело будет легче.  Вот он стоит у раковины, греет в воде руки и смотрит на себя в зеркало. —Да ладно! Хороший! Куда мне в отставку? Ну да, устал. Ну да, просыпаюсь и через силу с кровати встаю, и хожу…и работаю. ну да…да.  Жилин смотрит в свои темные глаза благодаря свету лампы через отражение и пытается найти в них хоть что-то кроме этой беспросветной тьмы, кроме усталости, боли и ожидания.  —Стрельников прав. Не вернётся он, не найду я его. Дай бог он жив хоть… Знаю, что жив, это ж Игорь. Хриплый прокуренный голос заметно дрожит и эхом отдается от плитки на стенках, от чего режет уши. Оставаться тут нельзя. Доработает до весны и уедет. На дачу отправится, до следующей зимы утеплит дом и больше никогда не вернётся к прошлой жизни. Лишь бы никогда больше не думать. Орестович всегда старался не завидовать его свободе, оберегать. Хотя сам с радостью бросился бы прочь отсюда. —Господи. Дай мне силы. *** Март на удивление оказался теплым, не как последние три года. Все тает, дороги в слякоти, с сосулек капает прямо на головы прохожих. А кому-то и сосулькой по голове прилетало, благо не сильно.  Ситуацию с электричеством конечно давно решили, сейчас все как раньше. Все, да не все. Вещи по возможности плавно переезжали Жилину на дачу. Сам полковник пока работает, чтобы отложить деньги на ремонт дома и спокойно переехать. Своего рода отшельнический образ жизни, который предстоит Жилину, только создает иллюзию свободы и больше пугает, чем стимулирует. Мысли о пропавшем Игоре не покидают полковника по сей день. А самое страшное, что могло произойти, все-таки случилось. Сережа совсем не помнит Катамарановских глаз. Глаза его—янтарь. Дороже них ничего не бывало и не будет, ярче них не светит ни одна звезда. Только вот для Жилина они, увы, потухли. *** Маленький стол у окошка всегда накрыт для двоих. В обеих кружках налит душистый чай, на обоих блюдцах малиновое варенье, банки с которым Сережа сам закрывает каждое лето. Не привык он один, все еще не привык, хотя столько времени прошло. Жилин на свободное блюдечко вылил часть чая, чтобы было не так горячо, и стал пить его. Но вообще-то холодно. Щелк! Темнота. —Опять провода перерезали? Ну что за люди… хотя, может просто что-то случилось со светом.. Не дело это, ох не дело. Одному в доме без света дико тревожно, всюду что-то мерещится, вечные шорохи, скрипы, стуки. Шаги. Он точно слышал сейчас шаги! Кому в голову пришло пробраться в дом отставного полковника? Бешеный какой-то!  Отставив блюдце, Жилин стремительно пошел в комнату, которую он обустроил под спальню.  Темно, свет исходит только от окна, за которым горит единственный оставшийся фонарь, который благо никто не затушит. Луна сегодня убывающая.  Один лишь угол комнаты не был вовсе освещен, ибо от света его укрывал высокий старый шкаф. А в темном углу том два ярких огонька. Где-то полковник видел такое раньше.  Была у Жилина странная, но порой полезная привычка — спит он с пистолетом под подушкой. После многочисленных покушений на его жизнь, полковник приноровился даже во сне быть начеку.  Один миг и подушка отлетает в сторону. Схватив пушку и сняв ее с предохранителя, Орестович направил дуло прямо в сторону тех самых желтых огоньков.  —Я стрелять буду, не двигаться!  —М-милиция, это- Оглушающий выстрел. С потолка, от силы выстрела на голову падает старая облупившаяся штукатурка. Ни черта не видно, но хорошо слышно, как что-то упало на пол. Огоньки потухли.  Бросив пистолет куда-то в сторону, Орестович наощупь добрался до серванта и достал оттуда коробок спичек и лампу. Дрожащими руками Жилин зажег одну спичку и зажег лампу. Хорошая лампа, освещала всю комнату. И тот угол осветила.  —ГОСПОДИ, ИГОРЁША! Длинный, словно тень, Игорь стоял в углу, ошарашено моргал глазёнками, своими янтариками. Целёхонький и здоровёхонький, только каску жаль. Пулей пробило ее и скинуло в головы потеряшки, она на пол и грохнулась. —Че ты, стреляешь, мент…? Свой я, свой.. Через мгновение Катамаранова повалили на пол и кажется начали душить. Но нет. Жилин так крепко обнял бешеного своего, что казалось на первый взгляд, душит того и мстит за эти долгие годы отсутствия. Плечо непутевого беглеца быстро намокло от полковничьих слёз. Жилин долго ничего не говорил, даже не спрашивал, почему же тот пропал на такой долгий срок. Наконец-то он вернулся, наконец-то он рядом, совсем живой и совсем родной.  —Ты так изменился, голубчик мой… —Нет, прост ты давно меня не видел, серёг. —Почему же ты… ты хоть знаешь как я- —Знаю, милиция, знаю. Но не хотел я возвращаться как всегда не таким.  —Да ты любым мне нужен был, дурак, любым! Для меня ты всегда «такой», слышишь меня? Горе ты мое луковое… Худые пальцы сжимали майку непутёвого, чуть дергая ее лямки. Серёжа пытался дозваться до разума Игоря, а Игорь все понимал. Прекрасно понимал и раньше, как нужен Орестовичу. Понимал и то, как надоел ему своими вечными выкрутасами. Этот выкрутас, коронный и как говорят американцы, слава богу не похоронный.  —Господи, дай мне силы… Жилин полустоном-полухрипом взмолился в сторону окна, из-за отсутствия каких-либо икон дома. Игоря можно понять, ведь он знает, как ему трудно, он знает, что не хотелось покидать, не хотелось нервировать. Хотелось наоборот дать ему то, чего они оба лишились в тот злополучный день в лагере. Старого Игоря.  А куда ему еще сил? Сколько можно быть сильным, и перед кем? Непорядок, милиция. Нужно снять наконец-то с себя эти кандалы и жить не по принуждению. —Господи, дай ему слабость.  За годы, пока Игорь искал свою пропажу, он многое осознал для себя. И то, что действительно нужен, что его ждут, что свобода для него не только беспросветный лес, да бескрайное поле. Ему раньше было мало бесконечных лугов, а сейчас достаточно скромной квартиры и тесных объятий, чтобы чувствовать простор и окрылённость. Дальше они сидели тихо, разрезая тишину только дыханием в унисон. Руки сплелись в крепкие замки, а души вновь связались крепким узелком. И теплее стало, и спокойнее. Все встало на круги своя, хоть и спустя столько лет. Все-таки Стрельников ошибся тогда. Вернулся его бешеный, вернулся.  —Я там… чай нам сделал, будешь..?  —А к чаю есть что-то? —Обижаешь! Щас как на пятнашечку за обижание полковника, хорошего такого! С малинкой, как ты любишь.  Щелк! Свет.  Румяные щеки побаливают от улыбки, от которой совсем отвыкло лицо Жилина. Сухие, до ужаса искусанные губы Игорька сёрпают по-родному чай, заставляя полковничье сердце биться все чаще. Наконец-то весна. Наконец-то он рядом.