Одиноким одиноко

Когда Игорь брал в руки гитару, весь мир вокруг затихал и вслушивался в звуки, которые из струн извлекают эти, казалось бы, совсем немузыкальные пальцы. Нет, Катамаранов вовсе не всегда был скипидаровым маньяком, которым его привыкли видеть и побаивались другие жители города. Были обстоятельства, безусловно, способные утихомирить буйного Игоря. Главным обстоятельством был Жилин. ... Холодным осенним вечером, Игорь вновь напросился в Жилину домой. Ну как напросился. Одним своим замученным и, даже какой-то степени, жалким видом, Катамаранов показывал то, как ему не хочется покидать уже излюбленную теплую комнатку 2на2 метра за решёткой, которая находилась под прямым контролем полковника. Жилин уже сам покумекал, что пора вести беднягу домой. Отсидел он свою пятнашечку. Там-то Сережа взялся за того хорошенько. Наколдовав ему теплые носки да свитер в рубчик с высоким горлом, Орестович не без усилий уговорил Игоря переодеться. Заключительным этапом сего мероприятия стало одеяло, упавшее на Игорька, чтоб тот «отогревал свои вечно ледяные культяпочки». Чайник противно свистел на плите, упрашивая наконец-то выключить газовую конфорку. А кружки? Из этих кружек еще в детстве мальчишки пили чай с баранками, какой-то очень вкусный чай, но оба никак не вспомнят с чем же он был. Игорю красная в белый горошек, а Сереже белая в красный. Так было раньше, есть сейчас и будет дальше. —Нщальник! Дай свободу бедному пленнику, ей-богу! —Игорёш, ты не бушуй! Возьми-ка лучше пряничек к чаю. А после сыграй мне... как я люблю сыграй. Никто ж тебя не мучает тут, а ты сам пришел, голубчик.. Игорь знал, как он любит. Ничего в жизни нельзя было запомнить так хорошо, как он помнил любимую песню полковника. Не хотелось. Песня эта до костей пробирает, бежит мурашками по коже, ощущается болью в горле, которую не вылечить ни раствором соды, ни травяными отварами. Но Жилин любил её. Такими глазами он смотрел на своего друга и просил так жалобно, что отказать нельзя. А Игорь и не смог бы. —Тц.. тащи гитару свою.. —Сейчас! Ты чай-то пей, у-ху-ху.. Скрипучий старый стул истошно протрещал, будто пытаясь окликнуть Сережу, остановить. Жилина на кухне и след простыл. Гитарка старая, но всегда была готова поработать на славу. Сережа сдул пыль с шестиструнной отцовской красавицы и принес ее на кухню Игорю. Тот уверено взял ее в чуть дрожащие руки и стал крутить колки, чтобы настроить. Для проверки Игорек начал беспорядочно бренчать на ней «Гражданскую оборону». —Ну-ну! Что ты, Игорек? Знаешь же, чего я хочу.. Полковник тепло рассмеялся на такие выкрутасы Катамаранова, но понимал, что тот просто оттягивает момент. Момент, когда оба прочувствуют смысл этой песни, но никогда не откажут ее словам, ее правде. Свист. Игорь подстроился под свист Сережи, играя. Он наблюдал за своими руками, чтобы не дай бог не сбиться, а после поднял голову на полковника, начавшего петь. —Одиноким – одиноко, вьюга только да осока. И дорога – не подруга, однонога однорука... Сережа пел душой, сердцем. Он проживал эту песню каждый раз, как слышал ее мотивы. Проживал ее по умолчанию. Игорь знал и это. Знал, что это не просто его любимая песня, под которую можно подумать о жизни, всплакнуть, он знал, что эта песня для Сережи жизнь. Жизнь для них обоих. Суровые советские реалии таковы, что иное важнее их настоящих чувств. Они оба не одиноки по факту. У Жилина работа, граждане, приходящие к нему за помощью каждый раз. У Жилина Жетон, спящий сейчас в другой комнате, скулеж во сне которого иногда доносился до кухни. А у Игоря Сережа. Его добрый полковник, вместо сердца у которого вечно горящий огонь, коим он со всеми делился как Прометей. У Игоря же только дотлевающие угли, которым Жилин дотлеть не позволял. —...Не дорога, а дорожка. От порога до окошка. Одиноко от печали, не ругали, не прощали... Свист. Катамаранов всегда удивлялся тому, как это Жилин умудряется насвистывать такие мелодии. Игорь в целом свистеть умел только протяжно, иногда просто плевался, в попытках издать звук. А Жилин обычно как соловушка изливался свистом, будто пел на птичьем. Но эта песня далеко не тот случай. Как же страшно было сбиться. —...Мне не надо ради бога, ни заката, ни восхода. Мне бы снова, хоть немного... хоть бы слово от порога. Свист. Он свистел как ветер, пробившийся в оконную щель, пробирающий до самых жилок холодом и унынием. Казалось бы, обычное дополнение к песне, вместо какого-то другого инструмента, но по факту наводил все больше печали. Постепенно Игорь все тише и тише дергал струны. Однако гитару остановили не его руки. Ладонь Жилина легла поверх пальцев Катамаранова. Руки у него, как всегда, теплые, даже горячие. Такие нежные, ухоженные. Завершением песни было продолжительное молчание глаза в глаза. Оба молили друг друга забыть наконец-то эту мелодию, текст, будто заклиная. —Ну все. Серег, двай другое что-то. Тоску наводишь. —Конечно, только потихонечку, не хватало чтобы соседи милицию вызвали, меня точнее. Любят они меня выдергивать. А как я буду себя такого хорошенького арестовывать? Выходной завтра. не-не, дудки! Шутки шутками, но гитара будто не хотела даваться. Как бы Игорь не старался, пальцы не слушались. Тоской пропитались стены, ковры, посуда–все. Жилин будто виновато улыбнулся и потрепал по плечу друга, понимая, в чем именно дело. Оба все понимали давным-давно. Всего нескольких слов не хватало, чтобы наконец закончить все это. Но оба молчали, глядя друг другу в глаза еще минут пять. —Ну ладненько, может завтра? Да, точно! заавтра, с утреца, часов эдак в 11, а? —Жилин... тольк не её, ладно? —Не её, Игорёк... Хотел бы я больше никогда не слышать эту песню..да не могу. Вновь эта грустная улыбка, пустой взгляд. Ни от Игоря, ни от кого-либо другого не хотелось слышать. Но она везде. Шелест сухих листьев под ногами в  до блеска вычищенных туфлях звучал этой песней, стук ливня о металлический козырёк подъезда пел эту песню. Сердце скучало в такт колебаний струн гитары. Игорь знал. Стоит ли еще перечислять то, что так хорошо знал он в Сереже? Игорь не дурак вовсе, скипидаровая контузия не лишила его самого важного, того, что невозможно отнять у человека даже в связи со смертью. Он слишком сильно любил Жилина, чтобы эта песня продолжала без остановки играть в его сердце. —Хочешь, я буду заглушать её каждый раз другой песней? Нашей, новой нашй песней, Серег? И речь тут далеко не только о новой мелодии и словах. Давно пора начать новый мотив, перейти от минора к мажору и к чертям собачьим выкинуть старые ноты из головы. Закрыть глаза на все то, что могло когда-то останавливать их порывы друг к другу. Гитара встала у стены. Руки он освободил для тёплых пальцев Жилина, которые юрко сцепили их ладони в крепкие амбарные замки. —Ох, голубчик... хочу. Ой как хочу. Заглуши, Игорёк.