За кулисами

Разбитые, кусками, осколками, его желания внутри, в гнилой брюшине, как черви. Они копошились, щекотали глубоко, не давали заснуть. Форма. Они должны обрести форму. Материализоваться во что-то, к чему можно прикоснуться, что можно сдавить, ощупать. Он бы тронул эту кожу, холодную и гладкую, как стекло, взглянул в испуганные – они обязательно должны быть именно такими – глаза, а потом он бы причинил боль, такую боль, что поглотила бы все ранее испытанные эмоции, боль, которая могла изменять и подчинять. Насилие – это просто. Насилие – это эффективно. Хардман знал: животных и людей можно укротить только силой. Кулак, ремень, трость, плетка, кнут – лучше то, что причинит больше боли и, конечно же, оставит надолго после себя след. Синяки не могут быть красивыми, но они могут быть знаками, осведомляющими об уроках, которые были преподаны. Нужно запомнить, нужно понять, нужно обязательно принять к сведению этот урок. Ни в каком ни в добровольном, а исключительно в принудительном порядке. Вот, что было правильно. Никакое владение дорогими автомобилями и домами не приносило такого удовольствия Хардману, как владение своим ребенком. Этот мальчик, чудесный мальчик с длинными, стройными, худыми ногами в лакированных ботинках – а ведь раньше он никогда не обращал внимание на его ноги – который бывало, когда смеялся, подносил руку ко рту и чуть прижимал к губам пальцы. Мальчик, чей смех – искры бенгальских огней, и внимательные глаза которого смотрят так открыто и с вызовом, принадлежал ему, только его собственность, его вещь. Хардман любил его так сильно, но с того момента, как нечто заползло в разум и отравило его, Хардман был готов заразить каждую частицу некогда чистой отцовской любви этой черной плесенью, таящей в себе мерзость выгребной ямы. Слезы, и эти прекрасные ободранные коленки, острые, бледные, оттого на них так ярко виднеются красные ссадины, и глаза серые, как зола, прямо, как у него самого, у Хардмана. Он так вожделел эти глаза и взгляды, которые они, нет, не дарили, высокомерно кидали на других. Но Хардману доставались лучшие из этих взглядов: совсем немного игривые и спокойные, понимающие, и проницательные, сосредоточенные и ласковые. Хардман владел ими всеми. Вернер, Вернер, Вернер, Вернер, Вернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернервернер... Когда от звука этого имени у Хардмана начало появляться желание? До этого чувствовать нечто настолько сильное, влекущее к себе он был не в состоянии. Иногда Вернер приходил к нему в кабинет, садился на стол, свесив одну ногу и согнув в колене другую, и смотрел с едва различимой, загадочной улыбкой, как Хардман работает. Вернер обязательно мотал ногой и задевал ногу отца, а потом хихикал, так невинно, со взглядом... "Со взглядом маленькой шалавы", думает Хардман. Сейчас он понимал, что должен был сделать. Должен был дернуть Вернера за бедра, и посадить его с широко расставленными ногами, прямо напротив себя, задницей поверх документов и кучи важных бумажек. А потом он бы схватил и сжал его тонкую, изящную шею, он бы надавил, заставил его лечь на стол. Хардман представлял, как смотрит в покрасневшие от слез, с чуть припухшими веками глаза Вернера, как Вернер в ужасе широко их распахивает и поднимает свои тонкие брови, как дергает ногами. И сначала в его взгляде были бы непонимание и шок, но Хардман уверен: его смышленый мальчик сразу бы всё понял. И тогда... Вернер начал говорить, "Зачем ты... что ты делаешь?". Хардман ударил его. Несомненно для профилактики, и, Хардман не стал врать, чтобы Вернер не сопротивлялся, когда отец трогал его, почти, как сына. Почти. Это был совсем несильный удар по лицу, но у Вернера во всю текла кровь из носа. Такая красная, он будто весь испачкался в гуаши. "Если ты еще раз...", Хардман спокоен, совершенно спокоен, но Вернер всегда знал, как вывести его из себя, наверное, поэтому он сейчас же перебил отца. "Ты трогал меня. Ты облапал меня", Хардман наклонился к Вернеру, сидящему на полу в ванной, такому притягательно жалкому, в полурасстегнутой белой рубашке, схватил его за воротник и дернул, прижимая к стене. Кровь стекала из аккуратного, чуть вздернутого носа вниз по губам и подбородку, и шее. Крови было много, и Хардману это нравилось. Урок должен быть усвоен. "Если ты еще раз только попробуешь...", видеть лицо Вернера в такой близости, приносило Хардману извращенное счастье, а этот страх и отвращение в глазах сына заставляли все внутри вибрировать от возбуждения. Он обязательно перекроит Вернера под себя: что-то уберет, что-то добавит. Он, как создатель, имеет на это право. "Только попробуешь пререкаться со мной, я буду дрессировать тебя, как твой дядя дрессирует своих любимых псин. Не поможет – попробуем кое-что другое, и будь уверен, ты будешь не в восторге от моих методов" губы Вернера задрожали, из глаз одна за одной потекли слезы, и, Господи, Хардман был готов поклясться, что мог бы отыметь эту куклу, хрупкую куклу прямо здесь, прямо в этот момент. Вернер был прекрасен. В любом виде. Но сейчас Хардман желал его сильнее всего. Он не мог отказать себе и не хотел этого делать. Возможность и желание, желание и возможность. У Хардмана было все, чтобы воплотить свои мечты в реальность. Человек никогда не научится говорить себе "нет", если жизнь всегда говорит ему лишь "да". А Хардману Браунингу жизнь благоволила с рождения, а возможно еще до его рождения нечто, что управляло всем в этом мире, решило, что он должен получить все и даже больше. Хардман смотрел, смотрел и смотрел: на тонкие изогнутые ключицы, подобные ивовым ветвям, на слипшиеся от слез ресницы, блестящие и черные, на покрасневший нос, которым Вернер непереставая шмыгал, всё это порождало в нем желание, противиться которому было подобно тому, чтобы противиться землетрясению или тайфуну, нечто, на что повлиять человек был не в силах. Возможно, это было зло, соблазнившись которым Адам и Ева вкусили запретный плод.