Катастрофически

За кулисами, как и всегда, шумно: со сцены орут колонки, суетятся артисты, которым до выхода, вроде как, еще полконцерта, но их интерес непобедим логикой, бегают организаторы мероприятия, теряются в толпе директора артистов, педагоги и наставники. Соня своего выхода ожидает, стоит поодаль, в углу практически, и, настраиваясь на свое выступление, уже держит в руках микрофон. Ладони мелко подрагивают, мандраж - лучше, чем любой двойной эспрессо - заводит сердце. Адреналин, который по венам струится и заставляет моторчик отбивать одно только слово: жизньжизньжизнь. И это то, ради чего, пожалуй и стоит жить. Это всегда волнение, всегда животный ужас забыться, расстеряться, упасть, сломаться, но стоит только выйти под свет прожекторов, освещающих сцену, стоит только зацепиться за энергетику музыки и зала, как вся тревога моментально спадает, и наслаждение, которое артист получает в такие моменты - это зависимость без всяких утрирований. Хочется ещё, хочется больше, но уже пора со сцены. Впрочем, из зависимостей в кармане брюк таится ещё и джул, который Соня, несмотря на запрет наставника - педагога по вокалу - тянет на постоянной основе. Скворцова все-таки выросла уже с тех времен, когда её педагог журил за курение - она теперь, в узких кругах, исполнитель и музыкант именитый так-то, даже, как-никак, директор имеется и менеджер по рекламе. Диктор тянет Сонино имя, и зал взрывается аплодисментами в ожидании артистки. У Сони в голове шумит и фонит микрофон - на деле, звукорежиссеры на мероприятии умницы и микрофон, конечно, молчит, не оглушает зрителей, это только внутри у Сони все оглушено. Среди зрителей - неизменно директор и рекламщик у входа в зал стоят. И, если Никита, занимающийся её соц.сетями, только снимает, без особой поддержки во взгляде, то Ксения Борисовна смотрит внимательно, буквально - держит за неё кулачки. Петь Соне хочется исключительно для неё и про неё - и она поёт. На этом концерте без авторского, к сожалению, только каверы: Арбенина, Звери, чтобы разбавить депрессию, и, под конец, нужно будет зажечь со Сплином. По сцене Соня носится бешено, глаза горят адским пламенем. Сейчас дичайше не хватает гитары, хочется весь сет снести к чёртовой матери, взять в руки родной инструмент и бить отчаянно по струнам, чтобы под конец песни какая-нибудь из них издала печальный отзвук и щеку ужалило болью. Соня бы даже не заметила. Но сейчас дают аранжировки звукорежиссеры, клацающие мышкой компьютерной по нужным минусовкам. Все-таки, подписалась она на "кавер-сет" - значит, играть придётся по правилам. Софья мечется, рвёт связки вопреки всем репетициям с наставлениям наставников. На последней песне из Арбенинских ею выбранных, Соня, на словах "катастрофически тебя не хватает мне", в упор смотрит в карие глаза директора. И кричит эти строки только ей одной. Пусть знает уже, наплевать. В какой-то момент кажется, что карие глаза блестят, но, наверное это все только кажется, да и цвет, конечно, с расстояния не различить в темноте зала. Скворцова их выучила уже, так что представлять несложно. - Бьет в переносицу, я знаю, все знаю я! И бьет, но знаю, все знаю я! Знаю, все знаю я! Мне катастрофически тебя не хватает, - И воздух ртом отчаянно ловит, задыхаясь от недостатка кислорода и от чувств своих, что вклочья её сейчас разрывают, - Катастрофически тебя не хватает. Зверей в итоге поёт на автомате, на оставшемся адреналине от снайперской классики. Когда первые аккорды Сплина разрезают овации зрителей, Соня думает, что это конец. Потому что сил больше не остаётся, потому что все, что в ней было - она уже отдала и залу, и Нечаевой этой. Она на кусочки медленно рассыпается на протяжении всей песни, руками взмахивает: - Ещё глоток - и мы горим. На раз-два-три. Потом не жди и не тоскуй! Соня думает, что и так никто по ней особенно тосковать не собирается, что это только у неё внутри пожарами любовь, неуместная, ненужная никому, горит. Она смотрит упрямо на Ксению, к ней обращаясь: - Гори огнём твой третий Рим! Гори огнём твой третий Рим!! Гори огнём, огнём гори твой третий Рим!!! - И на повторе, сбиваясь с ритма песни, ужасно фальшью слух колечит. Как заведенная повторяет, - Танцуйтанцуйтанцуйтанцуйтанцуй! Соня ничего не путает, а намеренно под конец поёт лишь то, что хочется, и хочется же, чтобы все погорело к чертям собачьим - и чувства, насквозь её съедающие, и Ксения, привторяющаяся, что не замечает её, любовь эту Сонину, и она сама вместе с ними всеми. Слова чеканятся, едва ли не выкрикиваются, с особо сладкой иронией вперемешку с горьким отчаянием, и выходит действительно крышесносно, потому что под конец зал вновь ликует, а - видимо, ярые поклонники поклонники - свистят и галдят. Зрители в восторге, даже несмотря на фальшь под конец, кричат "молодец" по слогам и "браво". Поклон. Соню заносит в сторону, а Нечаева встаёт со своего места, устремляясь к своей подопечной в гримерку. Скворцова в бреду минует людей за кулисами, врезается в артистов, толпящихся у входа, ведущего в закулисье, смято просит прощения, чуть не падает со ступенек и, то и дело об стены стукаясь, направляется к небольшой комнатке, в которой раньше, кажется, работал сапожник - Соне её, как особенному гостю вечера, в виде гримерной выделили. Девушка хватается трясущимися от адреналина руками за бутылку воды, проливает часть на себя, потом тянется к сумке - неожиданно слова новой песни рождаться стали, записать необходимо, пока не забыла. Потрепанный небольшой блокнотик находится быстро, и Соня наспех, размашистым почерком слова выводит, не замечая, как в гримерную фурией Нечаева забегает. - Скворцова, что за фокусы ты выдаёшь? - Шипит женщина, а девушка только отмахивается, прикусывает губу до красноты. Бросает ей: - Подожди. Ксения глаза закатывает и рычит гортанно: у творческих людей всегда свои причуды, но эта бестия, кажется, решила всех переплюнуть. - Сонь, я с тобой сейчас говорю: что ты на сцене вытворяла? Нечаева знает. Она знает и о чувствах Сониных, и о том, что надоело ей это все - вот и пела так, как чувствовала, как знала. Она всегда так: наотмашь пишет, поёт, играет. Живёт только как-то робко и осторожно, неумело даже, всю тоску свою в песни выплескивая, да на сцене себя расстрачивая, обменивая на зрительский отклик. - Гитару мне дай. - Не отрываясь от блокнота, сосредоточенно просит Соня, но, так и не дождавшись реакции от ошеломленной Нечаевой, сама тянется к инструменту, который всегда с собой таскает. Объясняет наскоро, пока гитару из чехла вынимает, - Ксюш, песня новая. Ну, не сейчас, пожалуйста... И наигрывать начинает, перебирая аккорды и матерясь про себя, когда не выходит у неё что-то. Нечаева смотрит на неё и думает, почему именно на её голову это чудо в потертой на локтях кожанке выпало. Женщина облакачивается на стену, исподлобья поглядывая, а та внимания никакого не обращает, продолжая аккорды подбирать. Ксюша вслушивается: понятно, что о ней Соня сейчас поёт. И больно становится невообразимо, потому что вступать в отношения со своей подопечной - не то, чтобы профессионально, ведь работа с личным смешивается. Соня, пока поёт, все забывает - и то, что стены в ДК тонкие, и то, что Ксюша рядом, видимо, тоже ей до фени. Соня песне отдаётся от и до, всем своим существом чувствуя каждое слово пропетое, каждый крик струн. А потом на перебор переходит, еле трогая подушечками пальцев струны. Пальцы по грифу танцуют, бесятся. Соня на Ксюшу глаза поднимает блестящие, шепчет ей: - Послушаешь? Я объяснюсь. Ксюша слегка дёргается и ведет плечами, будто от холода, но в помещении жарко, батареи в чертовом ДК топят, как в Аду. Причина внезапных мурашек, по всему телу растекающихся, - откровение Сонино, которое она сначала на сцене в микрофон выкрикивала, и которое теперь собирается ей наигрывать. Слишком это интимно - услышать первой черновик песни. Песни, в которой ей объясняться собрались. Выбора нет и Нечаева кивает, понимая, что, наверное, после этого все изменится и ей, возможно, уйти придётся - непрофессионально это, черт возьми. В груди что-то нещадно бьётся, ударяясь о ребра в попытке их разбить к чёртовой матери - видать, сердце, которое забыло; которому не велено знать было, что это вообще такое - биться. Соня прокашливается, проходится вновь по струнам и чуть подтягивает колки, поправляет басы. Начинает робким перебором и тихим, полуохрипшим, голосом, не поднимая глаз: - со мной всегда было просто. по улицам шастать промозглым кормить птиц несчастных завтраком и каждый день гордо звать праздником. Нечаева про себя улыбается, понимает, что действительно, вроде как, просто все было: они как-то со студии вдвоём возвращались под утро, так Соня решила голубей кормить - самое оно ведь для этого. Софья тогда, как маленькая от батона небольшие кусочки отрывала, а сама корочку душистую жевала. У Ксюши губы подрагивают от воспоминаний, а мелодия продолжает плавно и нежно струиться. Правда, под конец аккорды меняются на обжигающий солнечное сплетение минор. - с тобой всегда было тесно. так неуместно быть честным так неуместно быть рядом. и каждый раз без оглядки на твой подъезд. Девушка ведёт нервно плечом, жмурится на мгновение, прекращая трогать струны, а потом резко по ним ударяет, чеканит сквозь зубы: - и под поезд под поезд под поезд. Ксюша вновь вздрагивает от неожиданности, а внутри растёт нечто новое или, скорее даже, старое - то, от чего открещивалась она долгое время, пыталась не видеть между строчек в Сониных песнях, старалась и в себе этого не замечать. И ломается сейчас все от голоса Сониного, от её ужасно точных про них слов: - стрелять холостыми, пожалуй не страшно - со мной ведь так просто, с тобой - только ручка, бумажка и ком вместо сердца. я - неважно. потом только птицы и песни, мы рядом - не вместе, и руки - зашиты, и чувства - не к месту. лучше уйти - только так будет будет честно. Соня продолжает бить по струнам, захлебываясь воздухом, которого так ужасно не хватает, жмурится крепко, чтобы не разрыдаться, чтобы не убежать никуда от Ксюши, которая из оцепенения, наконец, выходит и к ней тянется. Всегда тянулась - сейчас, наконец, позволила себе действовать, потому что нельзя обеим позволить последним словам Сониным сбыться. Директор обходит её со спины, обнимая за плечи, кладет голову на макушку и руками Сонины хватает, чтобы прекращала гитару мучить. Она ей в макушку шепчет: - Тише, Сонь, тише. - И крепче руки сжимает, отдирая от гитары. А та отвечает надломленно, вырваться пытается: - Уйди, не надо, - Думает, что жалко Нечаевой её стало и просит Ксению в этих трех словах со всем отчаянием, что осталось в ней: ну брось меня, ну оставь, ну хватит. И продолжает уже вслух, - Ну, пожалуйста. Ксюша усмехается самой себе, смеется так горько, в волосы целует и очерчивает большими пальцами ладони Сонины: - Не уйду. Не от тебя.