The Rare Wind

      Редкие листья кружили посмертный танец на ветру, опускаясь на водную гладь, тронутую рябью. Монотонность в своем естестве для одних, для других — чудотворство мира. Легко найти нечто прекрасное в мире, когда желаешь этого: нежный ветерок, ласкающий кожу, приятная изморозь, что ещё не успела дойти до пробирающего до костей холода, круги на воде от опустившихся на поверхность листьев в пятнах золота, глубокое дыхание над ухом, что невесомо касается щеки, мурашки по телу и глубокое, первородное чувство в груди, возникающее каждый раз, когда глаз падает на него — его милого друга.       Сожаление топило без предупреждения. Оно утягивало его в омут больных идей и мыслей, не оставляя места для чего-то прежнего. Даже здесь они не покидали его, отголосками муки долетая до израненной души.       Вся его жизнь переменилась так, как он никогда себе представить не смел всего за один день.       Размышляя об этом, — то немногое, что он мог себе позволить и то немногое, что он делал из жалкого страха перед смертью, ведь наложить на себя руки смелости не хватало, — он не жалел, что так произошло. В конечном итоге, именно это был логичный конец.       Неизбежный конец.       Узнав всю правду, уже не так легко откреститься от неё, словно никогда не знал. Разумеется, Ши Цинсюань на подобное не пошёл — никогда бы не посмел.       Правда накрыла оглушительной волной, придавила своим весом, дробя кости в неприглядное нечто, выбивая воздух из лёгких и заставляя конечности неметь. На самой поверхности души Ши Цинсюань желал этого — желал утонуть, задохнуться, быть сломанным. Но в глубине он эгоистично хотел вернуться в те времена, когда дышать возможно было без хрипов, когда кости сломанных ноги и руки не болели на погоду, словно у старика, когда безмолвный кивок головы, поощряющий любую глупую затею был тем, что возносило его куда-то ещё выше, чем сами Небеса.       Лишь в глубоких и беспробудных снах, когда болезнь накрывала с головой, душой и мыслями он снова возвращался сюда — где беззаботность и влюбленность витали в воздухе и кружили голову.       — Ты сегодня тихий.       — Любуюсь тобой. — Улыбка сводит щёки в спазме, но Ши Цинсюань не может заставить себя не улыбаться.       — Тебе неведом стыд. — Он лишь качает головой, ничего не говоря против, когда вес на его спине усиливается. Ши Цинсюань грудью приникает к нему, сцепив руки в слабый замок на чужой талии.       — Ты прав.       Он безумно рад видеть его таким, пусть и черты лица временем стираются из прохудившейся памяти — ещё одно свидетельство неизбежного течения смертной жизни. Теперь он не мог вспомнить изгиба губ, что целовал так часто, острых черт лица и мягкости пальцев, проходящих по кисти едва касаясь, как и не мог вспомнить кем был когда-то.       Время стирает важные воспоминания, как бы сильно не держаться за них цеплялся: и иллюзорный звон собственного смеха звучал безжизненно, и прикосновения чужих ладоней больше не отдавало теплотой, а картина призрачного сна казалась натянутой до треска материи.       — Что-то случилось?       — Нет. Просто рад тебя видеть.       — Мы виделись вчера.       — Как давно было это вчера.       Неопределённый взгляд скользит по нему, раздаётся тихое хмыканье, то ли полуухмылка, то ли полуулыбка появляется на бледном лице. Эту манеру не стереть из памяти даже временем. Она осела в голове на всю оставшуюся жизнь. Осела и болит, пульсируя. Отравляя. Не будь в памяти приятной хрипотцы, губ, тронутых недовольством, был бы он так несчастен, как сейчас? Смог бы оставить эту глупую борьбу с самим собой, отстаивая свою виновность и причастность?       Цинсюань, рад был винить себя и только себя. Мог бы сделал себя крайним во всех бедах существовавших, если только это затмит ту самую бездонную дыру в груди, занявшую место сердца.       — Ты сегодня тихий. — Повторят приятный голос, застилая тупую боль.       — Ты это уже говорил.       — Ты ничего не сказал в своё оправдание.       — Разве? — Удивляется Цинсюань совершенно искренне. — Помнится, сказал.       — Нет. Я не об этом. — Мягко покачивает головой давний друг. Его рука ложиться поверх мягких ладоней, не ведавших тяжёлого труда, сжимая аккуратно, отстраняя.       Он разворачивается в некрепком кольце рук, чтобы оказаться лицом к лицу. И почему-то от этого манёвра на сердце бьётся неспокойно, словно в ожидании чего-то неизбежно плохого, давно маячившего на горизонте. Спазмы сковывают горло, а глаза обжигает. Большая ладонь ложиться на щёку, поглаживая большим пальцем бережно, но острые ногти, — совсем как у хищника, — лезвием проходятся по коже.       Мертвенно-бледное смотрит на него пронзительно золотыми глазами, забирая в свой неведомый и тёмный омут.       — Тебе нечего сказать?       

***

      Задушенный, сиплый вздох вырывается из горла чужеродным звуком. Крупная дрожь молнией пробивает тело. Тихий шелест листвы отдаётся эхом и вибрацией в ушах, испытывая барабанные перепонки на прочность. Нагрянувший неспокойный ветер касается кожи крупной волной мурашек, а грудную клетку тысячью игл пронзает на вдохе боль.       Ладонь метнулась к боку, сжимая ткань до побелевших костяшек. Рваные вдохи наполняют маленькую мансарду. Грозные серые тучи, подгоняемые ветром, словно предвестники дурного, надвигаются с севера. Цинсюань прослеживает взглядом их быстрое движение, подставив лицо выходящему из-под контроля порыву ветра.       — Что с тобой? — Подозрительно оглядывает с ног до головы взгляд блекло-серых глаз.       Резкий поворот головы отдаёт хрустом шеи. Глаза натыкаются на смазанный силуэт мужчины. Всё в нем чуждо и далёко, как и весь он подёрнут пеленой времени и не выстраданного горя. Он видел его много раз, много лет, почти каждый день! Но сейчас все те крохотные, такие важные черты, детали смазались в зыбком омуте памяти. Как глупо получается всё это: прожить столько и не помнить и половины всего. Порой даже божественная суть (пусть и утраченная) не может уберечь от провалов в памяти.       Временами, когда прохудившаяся память наседала столь сильно, что выносить это было невозможно, краем сознания Цинсюань задумывался — то мог быть плод его воображения. Может, ничего из произошедшего с ним не происходило вовсе? На самом деле то был один из его дурных снов, что не желают давать покоя вот уже несколько лет. А такие яркие, реалистичные картины — ещё одного подтверждения его насыщенного на сюжеты воображения.       Только вот что странно — почему же силуэт, проникающий из сна в сон, всегда расплыт и от раза к разу всё более и более не узнаваем?       — П-привет. — Выдыхает с хрипотцой такой, что возникающие после длительной пробежки. — Рад тебя видеть.       В ответ на это чужой силуэт лишь выгибает бровь, как делал всегда, словно однотипно прописанный персонаж скучного рассказа, — его действия всегда можно было предугадать. Но делало ли этого его хуже? Разумеется, нет, не делало. Хуже его делала фальшивость — силуэт навсегда останется призраком прошлого, подпитывая иллюзию несуществующей вины.       — Я странно выгляжу? — Посмеивается нервно.       — Да. Весьма.       — Ха-ха… Но я всё равно рад тебя видеть.       Образ долго сверлит его взглядом, будто читая открытую книгу. Он чувствует, как внимательный взгляд скользит по его лицу, пытаясь зацепиться хотя бы за маленькую деталь, что-то доказывающую. Получается у него или нет, понять не суждено — его лицо остаётся таким же бесстрастным.       В этот раз другое место, другая обстановка, но образ друга по-прежнему тот же. Неизменный — расплывчатым пятно, все больше напоминающим кляксу, он следует за ним из одного больного ведения в другое. Ши Цинсюань сколько любил, столько же и ненавидел эти видения.       Словно лишнее напоминание, что всё было: и был ветер, играющий с волосами, и яркие улыбки, и пронзительный взгляд золотых глаз, мерещащийся мороком, который никогда не станет реальностью. Иллюзия разума и память прошлого давно смешались в единое целое.       — С чего бы это?       — А?.. О чём ты?       — После всего… — голос чуждого знакомого обрывается. Когда он продолжает, голос звучит уже совсем иначе. Говорит другой нечеловек. — Ты рад?       Не надо оборачиваться, чтобы знать. Цинсюань всегда знает, когда появляется он, как бы неожиданно и непредсказуемо это не происходило. Он просто чувствует, как чувствовал присутствие Пустослова. Проводить равенство между двумя этими моментами Цинсюань не хотел.       Как бы мир не суживался в хаотичные мазки краски с разводами и кляксами — его глаза всегда оставались ослепительно яркими.       Он всегда оставался ярким.       — Не должен разве? — Улыбается Цинсюань поглаживая грудь, успокаивая дыхание.       Его спутник и друг не находятся с ответом. Или просто не хочет отвечать, томя в неведении. Ветер свистит в ушах, не успокаиваясь.       — Нет.       Уверенность, с которой говорит силуэт, непоколебима. Она тверда, как горная порода. Вот только эрозия поразила её, верно опутывая нитью сомнений. Отголоски слепой и твёрдой веры всё ещё слышны в словах, но их сменяет упрямое убеждение — нежелание взглянуть правде в лицо.       — Но это так. Я всегда буду рад тебе. — Улыбка искренняя, нежная и тёплая, какой всегда была. И ясность её не увядает ни в морщинках, ни в летах. Её первозданность — абсолютная неизменность. — А ты рад меня видеть?       — Не знаю.       — Нет, ты знаешь. — Смеётся по-доброму, как беззлобно смеются над детской неопытностью.       Редкие листья, гонимые ветром, проплывают мимо на поверхности воды. Тронутые моментом увядания, они осыпаются в озеро с соседних крон. Тёплое солнце скрылось за тучами, совсем скоро хлынет промозглый осенний дождь.       — Говори. Я не могу ждать.       — Можешь. — Упрямо говорит силуэт с несвойственной ему эмоциональностью, хоть и плохо заметной. Он отворачивается, не желая смотреть. На выступающих скулах играли желваки.       — Нет, прости. Уже не могу.       Цинсюань сочувственно ему улыбается, чувствуя кожей стылый ветер, подкравшийся незаметно и боль в костях от резкой смены погоды. Когда он успел так состариться? Сколько времени прошло с тех самых пор? Для одних время — незримая пора долгоиграющая и извечно утомительная. Для него же неумолимое его течение шторма, беспрепятственной тянущего за собой.       Он хотел бы не вести ему счёта, но он знает который сейчас год, которая пора. Он знает, что срок его имеет своей конец, какой имеет всякий, что с бьющимся сердцем ходит под небесами.       — Нам придётся расстаться. Мне жаль, но это так. Таков ход событий.       Его собеседник ничего не говорит, упрямо смотря в сторону. На лице каменной выражение, словно всё оно застыло в мгновении. Цинсюань не уверен, что не говорит со статуей. В конечном счёте, иллюзии белой горячки слишком правдоподобны и непредсказуемы.       — Я ни о чём не жалею. И ты не жалей. — Сочувственная улыбка, больно режет губы, остро заточенным лезвием скорби.       Им не суждено обмолвиться и словом в реальности, но даже здесь — там, где его настигает большой полёт собственной фантазии, — с ним по-прежнему не хотят говорить. Это ранит куда больнее, чем безмолвие и одиночество.       — Сколько бы времени ни прошло, ты всегда будешь мне дорог. Пусть и память у меня уже не та, пусть она меня подводит, и я не помню так многого хорошего, что было между нами, ты всегда будешь мне важен. Даже если я перестану помнить тебя совсем, я всегда буду рад тебе. Даже если не смогу вспомнить твоего лица или голоса. — Он замолкает, слепо щурясь. — Ты знаешь это.       Моргает ещё раз. И ещё. Пытается всмотреться внимательней. Лучше. Чтобы снять ту пелену размытых очертаний, возникшую уже давно. Складки мимических морщин давно перестали быть невидимыми. Зрение всё больше и больше скрывает от восторженной души очертания прекрасного и великого мира, раскинувшегося перед ним.       — Я не потерплю лжи, Цинсюань.       Крупная дрожь импульсом пробивает всё тело. Сердце болезненно сжимается, пропуская удар другой. Под резко взметнувшейся ладонью неровное биение. Старая в заплатках ткань, протёртая местами, трещит под пальцами. Спина прогибается и тело удивительно быстро оказывается близко к холодному деревянному полу. Ветер зловеще завывает за спиной. Хрупкие фонари на подвесках сильно раскачиваются, грозя сорваться с креплений.       — Не тебе говорить о сожалении. — Жёстко обрубает с нечитаемым лицом, смотря сверху-вниз.       Он остается на месте, когда не послушное и отяжелевшее тело окончательно припало к полу. Рот открывается в немом стоне, горло сдавила невидимая рука.       — Ты никогда не зовёшь меня по имени, Цинсюань.       Мир погружается во мрак стремительным мгновением.       

***

      Мягкий морозный ветер слабыми порывами нежно касается щёк, губ, носа и ушей, но солнце слизывает изморозь, не давая пробудиться дрожи. Спину через слой одежды холодит снег, устланный белоснежным ковром по округе. Кончики пальцев зарываются в сухой снег, бесцельно вычерчивая фигуры. Клубы пара тянуться из приоткрытого рта. Налёт снега, застывшего на ветках дерева, искринками переливается на свету.       Цинсюань прикрыл глаза, подставляясь спокойствию, что заполонило тело магическим образом. Солнце приятно греет лицо, тело и душу. Облака причудливых форм пролетают высоко в чистом голубом небе. Размеренная нега заполонила сознание и тело, делая каждое движение ленным и неохотным. Погода располагала к расслаблению.       Тепло солнечных лучей исчезло, на глаза легла тень. Цинсюань, успевший разомлеть под солнцем, сонно поёжился. Открыв глаза, он увидел прямо над собой знакомую фигуру, незаметно подкравшуюся. Он нависал над ним,       — Тут холодно.       — Да, я чувствую.       — Я имею в виду тут слишком холодно для того, чтобы лежать на земле.       — Ничего, я потерплю. — Звонкий щебет птиц разносит по округе. Редкое облако загородило солнце, погружая мир в свою тень. — Не хочешь прилечь?       — Прилечь? — Секундное удивление вспыхивает на лице невиданной доселе эмоцией. Цинсюань заинтересованно щурит глаза, наблюдая. Лёгкая улыбка касается губ.       Ковёр снега хрустит под ним, когда он опускается подле, устраиваясь. Между ними образовывается ничтожно маленькое расстояние. Локти касаются друг друга. Ши Цинсюань замутнённым зрением вглядывается в причудливые формы облаков. Он тихонько хихикает и ловит золотистые глаза, направленные на себя.       — Что тебя посмешило?       — Нет, нет, ничего такого! — Заверил Цинсюань, поспешно указав в небо. — То облако напомнило мне о господине Сяне.       — Господин Сянь? — Заинтересовано оборачивается на него давний друг.       — Да! Это мой добрый знакомый. Познакомились с ним в пристанище бродяг многим раньше.       Ши Цинсюань посмеивался, вспоминая ту комичную сцену. Никогда он прежде не видел, чтобы мужчина в годах так стремительно взбирался на дерево в побеге от стаи собак. К его стыду, он оказался там гораздо раньше господина Сяня. Облако как раз напоминало ему собаку.       — Смотри, то облако похоже на миску с лапшой!       — Похоже.       Впрочем, говорил он, не смотря на небо. Всё его внимание приковал мужчина, лежащий рядом. Ши Цинсюань чувствовал это шестым чувством и видел боковым зрением.       — Мы давно не виделись.       — Эй, ты отнимаешь у меня мою фразу, ха-ха-ха!.. — Весело посмеялся Ши Цинсюань, находя это забавным.       — Ты нервничаешь?       — Ммм… Может быть. Мы правда давно не виделись. — Рядом с ухом раздаётся хмыканье. Ши Цинсюань поворачивается и сдавленно охает.       Впервые за долгое время он может увидеть черты лица.       Знакомые и в то же время нет. То лицо, что он видел много веков подле себя, исказила бледность мертвеца. Скулы стали острее, а щёки впалыми, брови раскосыми. Хэ Сюань выглядел худым. Настолько худым, что даже слои одежды не могли скрыть его худобы. Сколько раз он видел расплывчатую кляксу, уже давно уверовав, что никогда не увидит истинные черты лица, истёртые временем.       Сердце неприятно кольнуло.       Не время подводило его, а зрение. Хотя и время было тому повинной.       — Почему ты хмуришься?       — Мне жаль. — Выдавливает из себя спустя время Ши Цинсюань, голос его звучит более хрипло, чем обычно, сдавленный подступившим к горлу комом.       — Не ты ли говорил, что ни о чём не жалеешь?       — Я врал. Думал, это последнее, что я могу. Я был уверен в этом. Мне претила мысль оставлять тебя с чувством вины наедине.       Его рука, взметнувшаяся было к больным глазам, останавливается на полпути, повиснув в воздухе. Кисть слабо сжимает чужая ладонь. Цинсюань смотрит, как бледные, тонкие пальцы с устрашающе длинными ногтями кольцом сжимаются вокруг его тонкого запястья — такого хрупкого, что того глядишь и сломается.       От былой юности не осталось и следа. Загорелая кожа под ладонью больше не мягкая и благоухающая от дорогих масел. Ладони давно загрубели от тяжёлой физической работы, тонкая кожа за года покрылась едва заметными линиями-шрамами, а старческие пятна украсили её пейзажем воспоминаниями о прожитом опыте смертности.       Он перевёл взгляд с яркого золота глаз обратно в небо, не выдержав внимательного взгляда. Неподалёку пролетала стайка птиц.       — Почему ты думаешь, что я испытываю вину?       — Иначе ты бы не приходил ко мне.       — Это всё твои сны, Цинсюань.       — Как скажешь, Хэ Сюань.       Они лежали в тишине. Изредка раздавался щебет птах. Редкий ветер качал голые ветви, снося с них увесистые шапки снега.       — О чём ты жалеешь?       — Ты же знаешь. — Улыбается в небо старик.       — Скажи.       — Это глупо.       — Твои переживания ничуть не глупость.       — Даже если это повлияло на тебя?       — Даже если так.       Из груди вырывается грузный вздох. Следующие слова даются так же тяжело, как и жить с этим всю оставшуюся жизнь. Пусть по протяженности она никогда не сравниться с бессмертной, казалось, груз вины засел в душе прочно с несколько веков назад.       Облачко пара вырывается в воздух за вздохом следом. Ши Цинсюань говорит:       — Лучше бы мне было никогда не рождаться. — Сбоку раздаётся смешок. Цинсюань пусто посмеивается вслед. — Говорил ведь — это глупо.       — Нет. Не глупо. — Качает головой Хэ Сюань. — Всего лишь ошибочно.       Он всё ещё держит Цинсюаня, но теперь его ладонь переместилась ниже и их пальцы сплелись вместе. В этой хватки нет силы или боли — она лишь поддержка. Единственное, что они могут себе позволить и единственное, что у них осталось.       Цинсюань сжимает его руку в ответ с лёгкой улыбкой на устах. Вопреки всему, что произошло он рад быть здесь и быть сейчас, даже если времени совсем не осталось; даже если это последнее, что они могут сказать друг другу — это поговорить по душам; даже если всё отведённое им время было упущено зря, Цинсюань ни за что бы не отказался от этого шанса, даже если он будет лишним подтверждением их дурости.       Молчать, страдать столько лет, да ходить вокруг и около, так и не достигнув друг друга, зная, что оба этого желаете, — не это ли глупость человеческая. Каждый люд был подвержен этой напасти, будь он хоть свергнутым богом, хоть давно почившим демоном.       — Ну а ты? О чём жалеешь ты? — Большой палец мягко поглаживает холодную ладонь. Цинсюань поворачивается к старому другу вновь, любуясь тем, как снег переливается палитрой красок под лучами солнца в чёрных волосах.       — Это… — Хэ Сюань тянет с ответом, Цинсюань его не торопит.       Он мягко тянет переплетённые руки на себя, прикасаясь потрескавшимися губами к тыльной стороне ладони. Хэ Сюань наблюдает с затаённым любованием. Нечто давно мёртвое в груди болезненно сжимается от вечно юной души в его руках.       — Меня раздирают противоречивые чувства.       Слова, сказанные через силу, царапают горло. Хэ Сюань не привык говорить о себе. Тем более не привык изливать то в чём даже самому себе признаться не может.       Но как бы он не отрекался от мыслей, спутанным клубком лезущим в голову, как бы не прятал их в надежде никогда не наткнуться думами на них снова, тупая, тянущая боль сожаления впивается в него мёртвой хваткой каждое мгновение загробной жизни. Жизнь разделилась на «до» и «после», отмеривая сколько ещё продержится хрупкая иллюзия выполненного долга.       Он сделал то, зачем остался в этом мире. Как того и желало больное, бредящее жаждой отмщения сердце. Сделал всё на что был способен, чтобы вернуть справедливость. Отомстил за родителей, сестру и невесту. Предал огласке ту смердящую гнилью ложь, весь пантеон узнал правду о том, как несправедливо обошлись с ним и его семьёй. Все узнали о подмене судеб. Он лично оборвал жизнь тому, кто оборвал его.       Око за око.       Жизнь за жизнь.       Судьба за судьбу.       Он сделал всё как положено, так почему он всё ещё здесь?       Хэ Сюань знал почему. Не смутная догадка — уверенное знание, не отпускающее не первое десятилетие. Хэ Сюань хотел всего того, что он сотворил. Хотел всего того зла и кровожадной справедливости, разрывающее лжецов, посмевших покуситься на её неприкосновенность, на куски.       Хэ Сюань не хотел причинять зла Ши Цинсюаню. Не хотел ломать его, как отыгравшую свою роль марионетку. Не хотел сжигать между ними то сокровенное общее, что зародилось в пепле притворства. Не хотел покидать его из желания остаться.       Хэ Сюань хотел свершить свою месть, но не хотел пожинать её плоды. Как избалованный ребёнок, не умеющий брать на себя ответственность за совершённые деяния. Шальной мыслью, мелькающей изо дня в день, он хотел вернуть всё, как и было.       — Мне жаль, что я вовлёк тебя в это.       Цинсюань давно подозревал неладное, иначе бы являлся к нему Демон Чёрных Вод просто для того, чтобы быть? Мучить, изводить, делать всё, что оставшаяся смертная жизнь была хуже смерти, — на это подумать легко. Признаться, Цинсюань дурной головой и думал на это первые года своей жизни. Но это страх достаточно скоро выказал свою безосновательность.       Хэ Сюань всегда появлялся, когда Ши Цинсюань в нём нуждался.       К сожалению, здоровью небожителя смертные могли только завидовать. Ши Цинсюань и позабыл каково это — болеть простудой, как и позабыл насколько обманчиво опасной может быть обычная простуда. Антисанитария, холод, голод и жестокость людей вносили свою лепту, заставляя хрупкую человеческую жизнь балансировать на грани между её продолжением и неизбежным концом. Незнающий человек удивится насколько могут быть жестоки люди к тем, кто хоть на каплю отличен от них.       Когда его тело била лихорадка, когда он был прикован к хладной земле от тяжести болезни, когда жар сковал всё тело из-за инфекции, попавшей в организм от колотой раны, что могла стоить жизни, когда нога и рука они могли двигаться из-за переломов и разум изнывал от боли — Хэ Сюань всегда оказывался рядом. Он приходил во снах, начинавшихся так хорошо и спокойно, как если бы физически было возможно окунуться в светлое прошлое, и заканчивающихся леденящим кости страхом.       Удивительным образом, но после таких снов Цинсюань чудом выбирался из лап смерти, когда, казалось, всё уже было решено.       Пожелай Хэ Сюань его мучить — он бы непременно это сделал. Но он не желал этого.       Цинсюань ожидал этих слов, но не был готов к ним.       — Я не сожалею о том, что сделал с Ши Уду и сделал бы это снова. — Слова, пропитанные не гневом, а удушающей скорбью, вырываются из горла вместе с судорожным вдохом. Демонам не нужно дышать. Она оба это знаю. Хэ Сюань дышит. — Если бы только это не значило вовлечь тебя в это.        Их плечи соприкасаются. Цинсюань второй рукой касается холодной ладони и кладёт её себе на грудь, поглаживая. Хэ Сюань чувствует, как под тыльной стороной ладони слабо бьётся сердце. В нём не осталось той ветренной, неугомонной энергии, наполняющий весь воздух запахом озона, цветущей вишни и спелого винограда. Теперь оно отстукивает лад мерный, всё больше пропускающий удар или два.       Знание отдаёт горьким привкусом на языке, окрашивая встречу грустью.       Это последний раз.       — Знаешь, а я тебя люблю. Всегда любил, Хэ-сюн. — Выдает со смешком, вырывающимся против воли. Глаза щиплет от солёной влаги в самых уголках.       — Это сложно было не заметить, Цинсюань.       Скромная улыбка появляется на губах, маленькая ямочка появляется на левой щеке. Такая мелочь, но Ши Цинсюань заворожён. Он никогда не видел её прежде.       — Я странный — это точно. — Опустошённо вздыхает Цинсюань, когда смех сходит на нет. Но улыбка не покидает его морщинистого лица, сделавшись ностальгической с оттенком грусти.       Для Хэ Сюаня весь остальной мир ничего не значит. Ничего не имеет значения для, кроме его Цинсюаня, увядающего прямо на глазах. Его мир увядает прямо здесь, лёжа с ним плечо к плечу, а вместе с ним увядает, и он сам.       Хэ Сюань понимает Цинсюаня без слов. Он знает о какой странности идёт речи. Любить убийцу собственного брата — это странно. Хэ Сюань никак не может объяснить ни себе, никому бы то ни было другому, спроси кто у него, как это присутствует между ними. Парадоксальная странность — одна из граней их любви, и она дорога им обоим, потому что это часть них самих.       — В таком случае, я тоже странный. — Пожимает плечами Хэ Сюань. Ши Цинсюань переводит на него мутный взгляд.       — Мне жаль, что я называл тебя неверным именем столько времени, Хэ-сюн. — Вдруг выпаливает Цинсюань, застав Хэ Сюаня врасплох.       — Я не называл своего имени. Зачем жалеть о том в чём нет твоей вины?       Цинсюань слабо качает головой в несогласии. Крупная слезинка росчерком неровной, влажной линии скатывает со щеки, чтобы увязнуть в махровом белоснежном снегу. Хэ Сюань поворачивается набок, сводя брови к переносице. Второй рукой он аккуратно касается щеки, стирая пальцами слёзы, катившиеся следом. Цинсюань дышит сипло, сжимая челюсти. Ему требуется время, чтобы заговорить.       — Не знать и не иметь вины — разные вещи.       — Ты не знал. — Подчёркивает мягко Хэ Сюань, придвинувшись ближе. Цинсюань слабо льнёт к ладони, бережно очерчивающей скулу. — И в том нет твоей вины.        Несмотря на мягкость, Хэ Сюань твёрд в своей уверенности, давшейся ему не сразу. Дорогой ценой она им обошлась, глупл растрачивая время впустую.       — Правда так думаешь?       — Да. — Кивает Хэ Сюань, сжав хрупкие человеческие пальцы рук, что бережно, словно саму драгоценность, сжимали его ладонь на едва вздымающейся груди.       Цинсюань прикрывает глаза и улыбается слабо — силы неуклонно покидают его даже во сне. Хэ Сюань приподнимается совсем чуть-чуть, чтобы коснуться потрескавшихся губ. Поцелуй выходит целомудренным, пропитанным поддержкой, трепещущей любовью и скорбью, с которой остаются после прощания дорогих людей.       — Я люблю тебя, Ши Цинсюань.       На губах оседает призрачный привкус хризантемова вина, напоминая о временах столь далёких, что без тени грусти на сердце о них и не вспомнишь. Словно последний дух божества ветер всколыхнул мирную обитель одинокого сна, проводив щебет птиц и редкие кружащие в танцах снежинки перед своим последним вздохом.       Былью порастёт их встреча и не расскажут о ней никогда, ведь поныне пусты все голоса.