Балкон, гроза, школа

Кацуки ворочается в постели, то ложась на бок, то на спину, то вовсе заворачиваясь в узел. За окном стучит дождь, хотя скорее даже ливень, громко отбивая такт по стёклам. В комнате кромешная тьма, такая, что Бакуго с трудом различает собственные ладони перед лицом, и даже тонкая струйка света из чуть приоткрытых штор не помогает. Всюду тихо, даже слишком. Кацуки никогда в жизни не жаловался на излишнюю тишину, только с нетерпением ждал её каждый день, то в шумном доме, то в не менее шумной академии. Но сейчас хотелось только одного – чтоб что-нибудь противно громко лязгнуло, как чья-нибудь маска от геройского костюма. Хотелось услышать хотя бы слабый, еле заметный шорох, как будто извивается под ветром чей-то геройский плащ. И больше всего хотелось услышать тихий, смущённый смех, такой родной и привычный. Такой отвратительно любимый. Кацуки жмурится, пытаясь отогнать весь этот ворох сопливых мыслей, и яростно вертит головой, закрыв лицо подушкой. У него на полке всё ещё стоит фигурка Всемогущего, когда-то очень давно подаренная Деку. В ящике его стола, так, чтоб никто и никогда не увидел, лежит совместная фотография со дня рождения Изуку. Очень старая. На обоях в его телефоне стоит фотография геройской лицензии Мидории, которую ему прислал Яги, а лицо он сейчас прячет в случайно украденной у Изуку подушке, которая всё ещё немного пахнет его шампунем. Кацуки злится. Выкидывая подушку на пол, он снова переворачивается, следя за игрой теней на полу через лунный свет. За его окном сейчас настоящая буря, листья мечутся в гневных порывах ветра, дождь всё громче стучит в окно. Видимо у кого-то с балкона унесло вешалку, потому что Бакуго слышит гул и грохот слишком близко к балконной дверце. «Он вернётся», – мантра, которую он повторяет себе вот уже месяц, попеременно с другими подобными: «Мне на него похуй», «Пусть его круглолицая об этом заботится, мне есть чем заняться», «Он не может взять и уйти навсегда», «Да ну, придёт уже через недельку поджав хвост, у него же тут любимые "друзья"», «Наверное скучает по двумордому и другим», «Лишь бы он скучал по мне»...Да как такое вообще возможно!? Бакуго просто в ярости, он никогда ещё не был так зол, и одновременно с этим так опустошен. Все его мысли – Изуку. Все его поступки – Изуку. Все его решения – Изуку. Как так можно, что все его мысли об одном лишь только Изуку? Ладно, раньше они тоже были в основном о нём, но в средней школе Бакуго не имел тенденции жевать сопли, вспоминая зелёные глаза и тёплую улыбку, ту самую, которая лишь для него одного. Как например сейчас, когда Кацуки лежит в своей постели на боку, почти до головы накрытый одеялом, пустым взглядом сверля пол и позволяя солёным слезам мочить подушку. Сейчас он похож на туповатую школьницу, он это знает, но ему слишком сильно похуй и слишком уж тоскливо, чтоб об этом думать. Какая разница? Побудет он туповатой школьницей для Деку и что теперь, будто это что-то новое. На балконе что-то начинает пестрить, переменно освещая комнату, будто бы на балконе происходит то, что происходить не должно. Но Кацуки, как и ожидалось, похер. Сейчас пик его занятости – образ грубых мозолистых ладоней перед глазами, будто бы в идеальном узоре покрытых глубокими, налитыми кровью, шрамами. Или например ностальгия по жутко бесящему бубнежу под ухом, который появлялся ВСЕГДА, стоит только подойти к Изуку ближе чем на пять метров. Неважно, в детском саду они были, дошколке, или младшей школе, да даже в ЮЭЙ, Деку никогда не изменял своей плохой привычке: мямлить так, что даже самые терпеливые выли. Только год назад Кацуки был готов лично вырвать ему язык лишь бы этого не слышать, сейчас же он бы удерживал его на месте силой, только бы послушать ещё бубнежа. Только бы не было так тихо. О, ну и звезда этой сессии тоски по "лучшему другу", конечно же, – зелёная шевелюра в сочетании с глазами! Наверное, сейчас Бакуго уже бы смог составить карту оттенков, которые можно увидеть в чужих радужках. Салатовый – ну где-то на верху, скорее как фоновый подтон, малахитовый – добавляет красивый блеск, ближе к самим зрачкам, изумрудный – расположен редкими вкраплениями то тут, то сям, ну и наконец лаймовый, как свет сейчас падающий на пол....Какой ещё нахер свет падающий на пол? Кацуки вскакивает с кровати, смахивая с себя одеяло, завороженно рассматривая отблеск ярко-зёленого света на полу. Будто бы что-то светит с балкона...юноша быстро разворачивается, ища источник света, и мгновенно, через тонкую щёлку приоткрытых штор, натыкается на свет металлической маски. Дыхание спирает, и он может только тупо глядеть на балкон, не отводя взгляд. На его балконе, прямо на перилах, как сраная ворона, сидит никто иной, как Изуку, мать его, Мидория. Весь изодранный, грязный, он дёргается, порываясь сбежать. Маска полностью закрывает его лицо, вся уже сколотая и помятая, но ярко светящаяся откуда-то зелёным. Мокрый плащ извивается где-то за его спиной, как собачий хвост, и Бакуго явно различает на нём затхлые багровые пятна, въевшиеся настолько глубоко, что его уже ни за что нельзя будет отмыть. Деку быстро поднимает свешенную с перил ногу, и садится на корточки, не слезая, пытается найти опору для прыжка, но Катсуки хватает его быстрее, молниеносно выбежав из спальни. В голове проносится тысячи мыслей в секунду, Кацуки не успевает ухватится ни за одну из них. Казалось бы, вот он! Изуку, тот самый Изуку, по которому ты тосковал и из-за которого умывался слезами почти месяц, может дольше! За это время ты столько обмозговал, столько выводов сделал о вас, столько слов наконец подобрал – говори, как можно быстрее, пока он не сбежал! Но нет, Бакуго молчит, как рыба, не в силах разомкнуть губы, и мертвой хваткой держит Деку за запястье. Деку впрочем тоже кажется не готов был к этой встрече, он будто и не дышит вовсе: замерев, смотрит за тяжело вздымающейся грудью Каччана, но ничего не говорит. Кацуки даже не может точно сказать, на него ли он смотрит? Он не может увидеть ни единого открытого участка кожи, ни любимых глаз, ни волос, ни рук: всё закрыто потрёпанным, изгвазданным костюмом. И это хуже любой пытки. Изуку порывается оторвать от себя чужую ладонь, нежным, совсем невесомым движением руки, будто бы сам не верит, что он сейчас делает и где. Но Кацуки только вцепляется сильнее, скрепя зубами. – Вернись в Академию, – первое, что вылетает из открыто рта. Бакуго хочется зажмурить глаза, из-за падающих на лицо капель ливня, но он не может оторвать взгляд от Изуку. Вдруг, стоит ему моргнуть, его уже здесь не будет? Как же он ненавидит дождь. – Я не могу, – голос у Деку неузнаваемый. Тихий, хриплый, огрубевший. Кацуки невольно дёргается, цепляясь за чужое предплечье второй рукой, – не сейчас. – Почему!? – он злится, он уже не может терпеть. Это же Кацуки, это же в конце концов Каччан – Изуку блять будто бы жизнь жил, только чтоб быть рядом с ним! И тут вдруг, стоит самому Кацуки понять, что он жил для того же самого, так он и не нужен!? Стоило только попросить, и Деку всегда всё делал, а что теперь? Теперь, когда ему это нужно больше всего – этот трюк больше не работает?! – Каччан, я...– Изуку опускает голову ниже, ближе к Каччану. За этот месяц он изменился, даже через чур: фигура стала крупнее, и тёмный силуэт угрожающе нависал над ним. Кацуки невольно шмыгает носом, когда он приближается ближе, и наконец-то чувствует этот отвратительный запах: смесь запечённой крови, грязи, ржавчины, пота. Кацуки хочет слёзно просить, умолять, да что угодно блять делать, лишь бы он только остался. Но вместо этого он единым быстрым движением переносит руку от предплечья к маске на чужом лице, проводит по открывающему механизму, и сбрасывает жестянку вниз, куда-то на кафель балкона, оставляя горячую ладонь на щеке. Изуку не то что не похож сам на себя, он и на человека то слабо походит: синяки под глазами, ссадины, кровоподтёки по всему лицу, разбитые в кровь губы, брови, в конце концов вполне очевидно сломанный не так давно нос, хоть и уже заживший. Деку стыдливо отводит взгляд, густо краснея – он и умытым себя красавцем не считал, а уж так, с засаленной головой, весь синюшный и чумазый... Кацуки наконец-то выдыхает, ослабляя хватку на запястье, и позволяет себе подольше засмотреться. Не убирая руки от лица, он поднимает её чуть выше, чтоб убрать капюшон с волос, и проводит по пыльным кудрям руками. – Каччан, не надо, я грязный... – Заткнись, – Кацуки убирает ладонь от чужой руки на пару секунд, чтоб стянуть хотя бы одну перчатку, и ревностно хватается за руку. На холодной бледной ладони только прибавилось шрамов, и он четко может увидеть, что несколько пальцев хотя бы точно треснули. Кацуки хочет сделать что-то привычное, что было бы в его духе: типо подшутить над его кривыми культяпками или грязной рожей, чтоб напомнить, что это не какое-нибудь романтическое свидание в ливень – это всё тот же Бакуго Кацуки, с которым Деку учился в средней школе, и в отличии от некоторых он серенады распевать не собирается, и уж тем более устраивать телячьи нежности. Но не может. Просто не может. Ему не хватает сил на колкость, да даже на самую глупую шутку, на которую он только способен – ни капли. Весь мир сейчас вертится вокруг только одного факта, и этот факт зовут Изуку. – Я уйду с тобой, – Кацуки чувствует, проводя большим пальцем по ледяному лбу, как Изуку хмурится и где-то на периферии слышит недовольное: – Нет. Я не позволю, – наконец Деку опускает одну ногу на кафель, как раньше, и, медленно, будто бы боясь спугнуть, кладёт ладонь поверх чужой на своей щеке. Перчатка на его руке холодная, и металлические детальки обжигают морозом кожу, но Бакуго даже не собирается убирать ладонь. Кацуки в своей жизни делал больше чем дохуя глупых поступков, особенно связанных с Изуку, но то, что он делает сейчас – это уже чемпионство, потому что быстро зажмурив глаза Бакуго губами касается края окровавленного рта, стараясь не задаваться вопросом о том, чья это кровь. Деку молчит. Кацуки молчит вместе с ним, медленно отдаляясь на пару миллиметров, опаляя горячим дыханием заледеневшие губы. Тишина ломает кости, и Бакуго ясно чувствует, как его сердце набирает обороты. В голове – пусто. Нет ни мыслей, ни переживаний, ни мантр. Тихий звон, белый шум, звук капель. Он слышит и свое и чужое дыхание практически идеально, будто на него нацепили 8d наушники и посадили в звуконепроницаемую комнату. Изуку сглатывает, и это он четко слышит тоже. Возможно, даже скорее всего, из соседних зданий общежитий их видно. Скорее всего, может даже на все сто процентов, кто-то из их собственного общежития, с нижних этажей или может этажей выше, сейчас тоже их видит, выйдя на балкон. Но только Кацуки глубоко похуй, да и Изуку тоже, потому что они оба уже тянутся к друг дружке снова. Всё происходит слишком быстро, и Бакуго не до конца успевает осознать, что он уже открыл рот, и позволил своему лучшему другу нагло залезть внутрь, облизывая языком десна. Оба целуются неумело: сталкиваются зубами, носами, случайно кусают друг дружку за губы и языки. Но обоим плевать, и они продолжают, зализывая раны и меняя положения. Кацуки кладёт горячую ладонь на затылок, крепко держа Изуку за волосы, а второй вцепляется в чужое плечо, точно оставляя там синяк. Изуку только мычит, не отрываясь не на сантиметр. Кацуки млеет, чувствуя, как холодная рука почти невесомо придерживает его за подбородок. Изуку кусается уже нарочно, усердно зализывая маленькие ранки. Мир во вкруг кружится, бледнеет, и перестает иметь какое либо значение – языки сплетаются, Бакуго всё крепче тянет зелёные волосы, Деку нежно держит его за лицо. Проходит вечность, оба промокшие до нитки, красные, запыхавшиеся, они тянут друг друга ближе. Проходит секунда и они уже отскакивают от друга друга, стоит только рации пиликнуть у Деку в штанах. Он молниеносно достаёт устройство, рассматривая сигнал на маленьком экранчике. – Я должен идти, – Кацуки стирает слюну с губ, не отрываясь смотря за ним. Вторая рука всё ещё покоится на чужом плече, крепко держа латекс. Изуку поднимает взгляд, тяжёлый, серый, совсем безрадостный, и кажется собирается что-то сказать, но будто физический не может, закусывая губу со всей силой. Рукой он всё ещё держит лицо напротив, ласково поглаживая скулы большим пальцем: Каччан весь красный и выглядит просто уморительно, в любой другой день Изуку бы хихикнул. Но сегодня не станет. Каччан молча кивает, отводя взгляд в сторону. – Изуку...– он берёт грубую ладонь в свою, отдаляя от лица, – сука, только попробуй блять умереть. Изуку всё таки ломается, слабо хихикая, и подбирает маску тёмным кнутом, сразу накидывая её на лицо. – Взаимно, Каччан. Секунда, и его уже как не бывало. Только дождь, тишина, темень. Бакуго заходит в комнату, припадая к стенке спиной и бессильно падает вниз, сверля взглядом пол. Он весь мокрый, замёрзший, бессильный, руки дрожат, а дыхание учащается, когда он вспоминает нежные прикосновения к лицу. О да, кажется он только понял, минуты две назад он долбился в дёсна с лучшим другом, и возможно это видели люди из соседних зданий. Кацуки протирает лицо руками, выпуская усталый вздох. – Блять... И его лицо охватывает улыбка.