Так говорил Заратустра

Они возвращались в Хогвартс. Снова. Руки чесались прикоснуться к теплому камину в гостиной. Что-то изменилось с тех пор, как последний раз они строчили на исписанных пергаментах дополнительное задание для Снейпа. Но конкретики не было. Просто отчего-то на душе скреблись кошки, терзая острыми когтями внутренности. Тошнота подступала к горлу, едва он увидел вдалеке пики Хогвартса, протыкающие посеревшее к вечеру небо. Поезд мерно покачивался, внушая эфемерное спокойствие. Настолько несуществующее, навязанное ему Се Лянем, который старался всей своей гордой фигурой выражать безмятежность. Показать пример, как можно забыть о том, что они пережили за прошедшую весну и лето. Никто не договаривался. Никто не обсуждал. Просто все делали вид, словно ничего не произошло. И это только душило, раздирало от невысказанных слов, которые в нужный момент застряли в горле, когда Цинсюань остался на лето у Се Ляня, позволяя его родителям залезть в душу, копаться в ней, рвать и заново сплетать нервы, мысли, чувства. Цинсюань был на грани, когда в первый день вернулся в поместье, впервые по-настоящему ощущая смерть брата. Его так необходимое присутствие. Мягкий насмешливый тон голоса, в котором порой сквозило осуждение. Ши Цинсюань давно привык к этому. В его семье все были чистыми, закончившими Хогвартс на отлично и поступающему исключительно на факультет Слизерина. В отличие от него. Парень вздохнул, проводя рукой по лицу и стряхивая навязчивые мысли. Но осуждающее лицо брата отпечаталось даже на внутренней стороне век, кривя губы и указывая ему давно выстроенный путь. Однако теперь под прицелом неодобрения находился он сам. Мертвый. Предавший собственные слова. Министерство до сих пор вело расследование, больше копаясь в причастности Ши Уду к Пожирателям смерти, чем в причине его смерти. Но дурак (а Цинсюань им не был) поймет, что связать два слишком очевидных факта стоило минимальных усилий. Просто он не хотел. Он кричал, рыдал, рвал на себе волосы, но не хотел предавать брата даже в собственных мыслях. Родители тогда бы точно в нем разочаровались, окончательно потеряли бы надежду в собственном сыне, который и так не мог поддерживать уважение к семье Ши. Цинсюань многое не мог. Но в тот момент, когда поместье в мгновение опустело, оставив его сиротой, что-то щелкнуло в голове. Словно теперь он обманул всю семью. Брат был идеалом, эталоном и превосходным примером для подражания. На него ровнялся весь факультет Слизерина. Его уважали даже за пределами Хогвартса. А ничего не стоящий Цинсюань просто взял и растоптал так тяжело заслуженные достижения Ши Уду. Зря он думал, что что-то изменилось. Ведь ему никогда не дотянутся до уровня, который маячил далекими звездами на ночном небе, напоминал о том, чего ему никогда достичь. Цинсюань открыл глаза, возвращаясь в знакомый вагон с единственной приятной мыслью. Они снова возвращались в Хогвартс. Эта мысль окатила его, как ведро ледяной воды, когда он осознал, кого ему придется встретить в стенах школы. Не то чтобы это казалось неожиданным, просто какого черта, его образ встает перед глазами, когда они не виделись больше одного с половиной месяца. Семестр начался в этом году немногим позже, чем обычно. Дорого стоящая льгота. Так необходимая передышка. Перед тем, как он встречает его в вагоне. — Свали на хер, — Ши Цинсюань нахмурился, но не отошёл в сторону, внутренне сжимаясь. Смесь отвращения и затаенного страха впилась в голову, заставляя молчать. Он обещал. Они обещали. Негласно проглотили информацию, которую знали оба, но не собирались обсуждать, словно вселенная захлопнется, если речь зайдет… — Ты глухой? — громче повторяет Хэ Сюань, фокусируя взгляд на нем. Неожиданно. — Можно попросить вежливо, если в твоем словаре содержится такое слово, — Ши Цинсюань может поклясться, что пытался сдержать вырвавшийся наружу саркастичный комментарий. Ему так не хотелось устраивать драму, когда они в нескольких часах от Хогвартса и такой желанной гостиной Гриффиндора. Сейчас он в полной мере ощутил, как же успел соскучиться по мягкому свету и развешенной повсюду красно-золотой расцветкой. Ответа не последовало. Его просто подвинули, слегка касаясь плечом. Цинсюань скривился, провожая безразличный профиль слизеринца, и направляясь в другую сторону. Хэ Сюань остался прежним. Вот что действительно не изменилось. Среди беспорядочных мыслей мозг отметил, что он прибавил добрых пару дюймов в росте. Глаза приобрели неоднородный песочный оттенок, в котором, оступившись, можно было утопиться с головой. Мантия сидела на нем, словно идеально выглаженная драпировка из кабинета Трелони. Единственное, на чем парень задержал взгляд дольше остального, это маленький вытянутый шрам на скуле, который Хэ Сюань тщательно замазал пудрой. Небрежно, словно не придавал этому особого значения. Потому что внутри все всколыхнулось. Он знал, кто оставил этот приветливый подарок. Они знали. Будь его воля, Цинсюань давно бы набросился на Хэ Сюаня с кулаками. Однако первое, чего ему не хотелось, это открытых конфликтов. Можно было терпеть его заносчивость, холодную самоуверенность, жестокость, но только со стороны. Вмешиваться в прямое противостояние было подобно драке со стеной, где у тебя не будет ни единого шанса победить. Да пошел ты к черту. С каких пор встречи с ним вызывали раздражение? Необоснованную злость? Конечно, понятно, почему. Но озвучить вслух он не решался даже в своей голове. Теперь Хэ Сюань ничего не стоил. Все, что было между ними, осталось в прошлом, похоронено под обломками Хогвартса, под пылью умирающих каменных статуй, что рушились, словно карточный домик от дуновения ветра, под телами умерших волшебников в то лето. В частности, одного единственного волшебника, но Цинсюань не хотел об этом думать. Он уже все решил для себя, поставив жирную точку в этой истории, не обращая внимания на конец: счастливый или трагичный. Это тоже не имело значения. Все, связанное с ним, теперь не имело значения. Нет, не так. Тем более — с ним. И все равно в голове вертелся нежеланный образ, который ему подкидывало сознание, открывая давно запечатанные двери, в мгновение растворившиеся при встрече. И чужой уставший взгляд. — Черт возьми, ты в сарай заходишь?! Головой хлопни в следующий раз так, — раздались ругательства Ци Жуна, с замедлением доходя до мозга, как сквозь толщу воды. — Помолчи, твой ход! — Се Лянь перевел серьезный взгляд на парня: — Что случилось? — Ничего необычного, — бросил грифиндорец, усаживаясь напротив и поставив одну ногу на сидение, — забыл, что слизеринцы тоже имеют никчёмное право ехать с нами в одном вагоне. — Ох, — Се Лянь убрал прядь волос за ухо, — и тебе, кажется, любезно напомнили об этом? К слову, нам принесли сладости. — А ты догадливый, — улыбнулся Ши Цинсюань, принимая коробочку с шоколадной лягушкой из рук друга. Парень с удовольствием принялся поедать сладость, уткнувшись в окно. Зеленеющие поля постепенно утопали в сумерках, перед этим загораясь в последний раз за день алыми цветами заката. Верхушки деревьев напоминали пики готических замков, горделиво вонзающиеся в небеса. Пахло предвкушением, родным, привычным ожиданием нового учебного года. Последнего для них. Ши Цинсюань неожиданно отметил, что Ци Жун тоже в своем роде повзрослел: стал более сдержанным, спокойным, менее языкастым. Лицо вытянулось и покрылось легкой щетиной, выделяя острый подбородок. Голос Се Ляня стал на тон ниже, более гортанным. Сквозь белую рубашку чувствовалось закаленное тело, лицо потеряло юношеские черты, а взгляд стал более твердым. Они все повзрослели. И Цинсюань улыбнулся им, встревая в игру комментариями, которые всегда раздражали Ци Жуна. Вскоре в поезде включили свет, который мысленно приветствовал учащихся и служил своеобразным символом приближения к Хогвартсу. Се Лянь поднялся, потягиваясь, и следом все трое стали одевать мантии и собираться к выходу. Выходя из поезда, Ши Цинсюань сам не понял, как непроизвольно отыскал взглядом Хэ Сюаня и встретился глазами. Сердце пропустило удар. Но он скривился, быстро отворачиваясь и направляясь вслед за Се Лянем.

***

Тепло знакомой гостиной, красно-золотые драпировки по всему периметру, освещая помещение не хуже расставленных повсюду свечей. Привычное, родное чувство всколыхнулось в груди, нежно поглаживая. Только сейчас он ощутил сожаление в полной мере, когда понял, что не сможет каждый день просыпаться в общей спальне от ворчания Ци Жуна, который агрессивной тенью шел в душ. Се Ляня, мягко трясущего его за плечи по утрам, заменит трель старого будильника, покрытого голубой, слегка приглушенной временем, краской. Ему не хотелось этого лишаться в год, когда простое пребывание в одиночестве душило. Поместье Тысячи Фонарей было его домом. Местом, где заботы растворялись в мраморных стенах, поглощая и часть нервного напряжения. Они позволяли быть самим собой. Слабым. Эмоциональным. Меланхоличным. Настоящим. Спокойно лежать у себя в комнате, часами разглядывая собственное неповоротливое отражение в зеркале вверх ногами и отмечая с каждым разом все больше недостатков. Все в себе вызывало в нем странного рода отвращение, словно не он был хозяином своего тела, а кто-то другой. Эфемерный образ, который разлетался на осколки, опадая на пол очередными слезами. Возможно, шляпа разглядела в нем эти качества, пинком отправляя его на самый худший факультет. Переворачивая всю его жизнь с ног на голову. Вызывая огромное море разочарования в себе. Одним лишь словом. — Гриффиндор! Цинсюань почувствовал дрожь, окатившую все тело, потому что взгляд, наполненный чистым, кристаллическим ужасом, сразу наткнулся на непонимающее лицо брата. Ши Уду привстал, упираясь крепкими ладонями в стол почти в конце слизеринского стола. Замешательство медленно сменялось отвращением. Очень медленно его тонкие губы скривились. — Нет, — слабо шепчет Цинсюань, ощущая ледяной страх, который намертво пригвоздил к деревянной табуретке. Чувствуя себя на грани между нервным смехом, потому что стол Гриффинора громко приветствовал нового участника факультета, и истерикой. Панической истерикой. Тяжелой. Всепоглощающей. Она затуманивала глаза мутной пеленой, приглушая все звуки, кроме собственного учащенного дыхания и отдающегося эхом в голове голоса шляпы с названием факультета. — Гриффиндор! — громче раздалось в ушах, потряхивая. — Родной Гриффиндор! В комнату размашистыми шагами заходил Фен Синь, бросая взгляд на него, развалившегося в кресле. Ши Цинсюань обернулся на возглас, проходясь подушечками пальцев по глазам. Пытаясь стереть воспоминания не из сознания — оттуда их можно разве что выскоблить, вырезать, вырвать с корнями — а с сетчатки. Они будто отпечатались на внутренней стороне век. — О Фэн Синь, сколько лет, сколько зим! — радостно протянул парень, сбрасывая тапок с ноги и поставив одну ногу на подлокотник. — Как отдохнул? Между ними повисла секундная тишина. Цинсюань понимал, почему, но демонстративно игнорировал существование последних пяти месяцев, чтобы… Чтобы что? Вернуть веселье и беззаботность в стены гостиной? Помочь всем, пережившим произошедшее, в конце концов забыть все? Помочь забыть это самому себе? Ответа на вопрос не было. Просто была огромная неразборчивая цепочка вопросов и неизменное чтобы. Никакой связи. — Отлично, — с улыбкой бросил Фен Синь, почесывая затылок, и это произвучало настолько фальшиво, что, Годрик его подери, сыворотка правды бы тут была не нужна. — А ты? Цинсюань мысленно взмолился, коря себя за максимально неподходящую тему для разговора. А что тогда было подходящим? О чем они вообще теперь могли разговаривать, если каждый разговор, любой диалог сводился к одному, единственному. Режущему по горлу лезвием. Отрезвляющему, ледяному. То, о чем нельзя было говорить. — Я был у Се Ляня все лето, — обыденно ответил Цинсюань, словно это было настолько простой информацией, которую всякий может сообщать друг другу. Так, прекрати. Оно этим и было. Они с Се Лянем лучшие друзья. Так что нет ничего зазорного, что однажды он решил провести каникулы в его компании. Но внутри копошился протест, когда в карих глазах промелькнуло сочувствие, от которого Цинсюаню стало тошно. Он отвернулся, уставившись в горящий в камине огонь, отбрасывающий блики на его лицо. Мерцание растворялось в свете свечей, смешиваясь. Это дарило покой. Привычное спокойствие. Пятый курс. Веселые посиделки по вечерам до отбоя. Волшебные шахматы. Караоке, которое устраивал Цинсюань, раздражая и Ци Жуна, приходящего в гости, и Фен Синя. Оба устраивали перебранки, закидываясь декоративными подушками. В гостиной было уютно. Уютно. Это слово было связано со всеми счастливыми воспоминаниями в Хогвартсе. Он сам по себе олицетворял его, не считая конфликтов со слизеринцами и моря домашней работы, которую они получали вкупе со снижением баллов. Собственный смех в ответ на разные проказы, мягкая улыбка Се Ляня и скрипучий гогот Ци Жуна раздался в голове так отчетливо, будто бы не было борьбы с Тем-… Волан-де-Мортом, мысленно исправил себя Цинсюань, не было смерти брата, не было всепоглощающего сожаления в чужих глазах. — Ты теперь староста? — как между строк спросил Фен Синь, бросая кожанку на стол поверх пергаментов, что не успели разлететься, прижатые тканью. — Сам в шоке, — засмеялся парень, не поворачивая головы. — Угораздило же. — Угораздило иметь отдельную кровать и душ? — фыркнул Фен Синь. — Это единственные плюсы, если тебя волнует только материальная сторона старостата. — А есть минусы? — нахмурился гриффиндорец, опираясь бедрами о край стола. — Конечно, есть, — ответил Цинсюань, вскинув брови, будто до Фен Синя не доходил очевидный факт, давно всем известный. И тут же исправил себя, никому не известный. Он еще никому не сказал, кто будет старостой Слизерина. Многие ставили на Хуа Чена и, о Мерлин, это бы несказанно обрадовало. Парень идеально подходил на эту роль, являясь отличником и разбираясь похоже во всех предметах, кроме предсказаний. Авторитет Хуа Чена распространялся даже на другие факультеты, что упрощало задачу деканам, но Снейп либо был слеп с рождения, либо лишился зрения, вылезая из подземелий только чтобы посетить завтрак-обед-ужин. Однако факт оставался фактом — Хуа Чен не станет старостой Слизерина. Видимо судьба уготовала ему продолжение страданий, проверяя итак рассыпающуюся в руках выдержку. Не говоря о том, что ему придется делить, Годрик его подери, гостиную. Но Фен Синь лишь кивнул, заторможено, взвешивая этот жест в голове долгие несколько секунд, и поднялся по лестнице в спальню. Его шаги гулким эхом отдавались, пока не прервались стуком двери. Также захлопывая сознание, потому что голова резко опустела.

***

Было слишком холодно. Первая мысль, ударившая в голову, едва парень разлепил глаза. Утро было слишком серым. Комната слишком мрачная, погрязшая во мраке задернутых штор. Все ощущалось сейчас слишком. Особенно фальшивый вой за стенкой в их общей ванной. Салазар подери, это последнее, что хотелось слышать по утрам. Вообще не хотелось. Никогда. Но в итоге стало тем, что подняло с постели, заставляя наспех заколоть волосы на затылке, натягивая брошенную со вчерашнего дня рубашку на кресле и брюки. Он был так вымотан, что его хватило стянуть в усталой спешке одежду, упасть на постель и забыться сном, даже не разбирая чемоданы. Единственное, на что остались силы, это прислушаться, как в соседней комнате раздается шорох разбираемых вещей и приглушенное пение. Не фальшивый вой, бьющий по перепонкам. Готовый просверлить виски насквозь. Прошептав заклинание, шторы пропустили в комнату тусклый свет осеннего утра. Он затопил комнату тоскливостью и раздражением, когда что-то с глухим стуком покатилось по кафелю. Внутри лопнула тонкая ниточка терпения, отзываясь громким ударом кулака по смежной двери. Чужой голос, будто захлебнувшись, умолк. К черту. Живот неприятно заурчал. Хэ Сюань перевел взгляд на неубранную постель и вышел из комнаты, на лестнице затягивая галстук и уже в гостиной, поставив носки спортивных кед на край стола, завязывая шнурки. Портрет с Дамой в отвратительно ярком голубом платье отъехал в сторону, давая ему пройти. Запах въелся в нос, перебивая аппетит. Мало кому удавалось испортить его. Но у гребанного Ши Цинсюаня, Салазар его дери, это получилось просто замечательно, будто он всю жизнь только и занимался тем, что оттачивал навыки раздражать, сбивая с привычного ритма жизни. Правда, не сейчас. Это все началось задолго до приезда в Хогвартс. И это выбивало почву из-под ног. С самого начала знакомства на первом курсе они оба очень странным образом нашли общий язык, в какой-то момент удачно пересекаясь на коридорах. После одного единственного случая Цинсюань не отлипал как банный лист, вечно щебеча что-то над ухом, смеясь своим отвратительно отвлекающим звонким смехом, который хотелось оборвать в самом его начале. Демонстрируя, мать его, просто удивительного цвета глаза, всегда горящие весельем и готовностью к любому приключению, неважно будь то полет на гипогрифе на третьем курсе или поход в Хогсмид. Хэ Сюань уставал каждый раз отрицать дружеские отношения между ними. Потому что твердо знал, что дружба — это не то. Не то, что он хочет от хитрой улыбки. От всегда небрежно уложенных кудрей. От порой изучающих мутных голубых глаз. От вечных провокаций. От неугомонного веселья. От собственного безумия. Он, правда, не ожидал, что судьба столкнет их когда-нибудь после всего, что произошло. А она столкнула. Лбами. Со всего размаху впечатывая укоренившийся запах кофе в сознание. Заставляя не просто дышать им. Нуждаться. До дрожи в руках. И Хэ Сюань ненавидел это. Ненавидел чертового Цинсюаня за его наивность и себя за замкнутость. И ничего не хотел менять, по привычке усаживаясь за стол и встречаясь глазами с Хуа Ченом, который надменно хмыкнул и продолжил прерванный завтрак. Парень перекинул ноги через лавку, кидая быстрый взгляд за гриффиндорский стол, где в одиночестве поедал кашу Фен Синь, ленивым взглядом скользя по газете в руках. Хэ Сюань наложил себе большую тарелку овсянки и хорошо сдобрил ее медом, выливая чуть ли не половину банки. Хуа Чен отследил добротную порцию, презрительно поджав губы. Слизеринец молчаливо проигнорировал чужое недовольство, принимаясь за еду. — Ты так ничего и не скажешь? — не выдержал Хуа Чен, со стуком отставляя стакан с чаем. — Я думал, что с приобретением старостата бонусом дарят лишние извилины. — Не хочу быть слабоумным, — пожал плечами Хэ Сюань, не поднимая глаз. — И то верно, — неожиданно спокойно согласился парень, подпирая подбородок и скучающе уставился, как ложка за ложкой тарелка медленно, но верно пустеет. — Ши Цинсюань хороший сожитель? Хэ Сюань не смог подавить приступ кашля, вцепившись глазами за ухмылку, расцветшую на бледном лице. Хуа Чен конкретно издевался над ним. — Тебе какое дело? — раздраженно огрызнулся слизеринец, накладывая себе еще несколько ложек каши и заливая все медом. — Да всего лишь интересуюсь, как быстро ты освободишь мне комнату, — обыденно пояснил парень, вскидывая брови. — Не дождешься, — Хэ Сюань придвинул к себе три кружки, отставляя тарелку. Насмешливая ухмылка послужила окончанием разговора, если это вообще можно было так назвать. Завтрак подходил к концу и на пороге, наконец, появился Цинсюань. Хэ Сюань невозмутимо перевел на него взгляд, будто бы не они только что обсуждали его качества как соседа по комнате. Пока он проходил к столу и усаживался, радостно приветствуя Фен Синя и, откуда не возьмись Ци Жуна, парень напряженно сверлил его фигуру. Хуа Чен заметно дернулся, разворачиваясь, когда мимо столов к Цинсюаню направлялся Се Лянь. — Гэгэ, доброе утро. — Мягкая улыбка расцвела на губах, выражая всю нежность, на которую Хуа Чен был способен. Хэ Сюаня едва не вывернуло, поэтому он отвернулся, бросая последний взгляд на гриффиндорский стол. Глаза обожгло, когда он наткнулся на открытый волосами участок кожи, а следом — вверх по лицу — курносый нос и припухлые губы, растянутые и шепчущие слова приветствия. Черт. Не смотри, Салазар тебя дери. Отвернись. Прекрати. Хэ Сюань шумно выдохнул через нос, допивая последний стакан с какао? Чаем? Он даже не чувствовал вкус того, что попадало к нему в рот. В носу все еще стоял терпкий запах кофе, перебивающий абсолютно любые запахи. Сбивая работу вкусовых рецепторов. Возможно, одеколон Хуа Чена являлся единственной вещью, что могла посоревноваться с ним. Не зря видимо он выливал на себя изрядную часть флакона. Парень поднялся и направился к выходу из Большого зала. Раздражение медленно закручивалось в животе, пробуждая затхлую злость, что давно улеглась где-то на задворках сознания. Пока он не почувствовал на себе его взгляд. Нет, не просто почувствовал. Цинсюань готов был прожечь в нем дыру, такую сочную, что спина горела огнем, даже когда он завернул за угол. Иди, беги отсюда. Катись к черту. Ши Цинсюань готов был выплюнуть эти слова ему вслед и, это было так по-детски. Потому что Хэ Сюань бы медленно развернулся. Ослепительные карие глаза, в свете свечей Большого зала сияющие дорогим золотом, выжгли бы сетчатку, сломали бы летящие в него давно припасенные оскорбления. И он оставил бы его в унизительной опустошенности, сгорающего от внутренней ярости. Парень вернулся к столу, к паре ложек каши идентично выливая половину банки меда и нервно помешивая приторную бурду. Фен Синь определенно так считал, что читалось по его глазам, с отвращением, уставившимся в его тарелку. Ци Жун, сидящий рядом, кажется, не выдержал воркования собственного двоюродного братца с цыганским отродьем и громко высказался: — Меня сейчас стошнит. Мать его, я не готов снова блевать каждый раз. Ши Цинсюань пнул его ногой под столом, шикнув. Омерзение во взгляде Фен Синя переместилось на кривящего губы Ци Жуна, который неожиданно действительно замолчал, выхватывая у гриффиндорца газету. Цинсюань заинтересованно наклонился к «Пророку», попутно запихивая ложку с кашей в рот. Газета привычно сообщала о делах, решаемых в Министерстве, о расследованиях в отношении Пожирателей смерти, которым удалось выжить и спастись бегством, о насущных новостях в магическом мире — обо всем угодно, только не о брате. Статьи про убийство ученика седьмого курса на территории Хогвартса заметно потрясли прессу, администрацию и, казалось бы, все, что только можно было шокировать произошедшим. Это выглядело настолько комично. Словно чья-то неудачная шутка. Кто-то хотел рассмешить, а в итоге это вылилось в несметное количество напечатанных страниц в газетах, множестве подписей, в опустошении Тысячи Фонарей. Прекрати думать об этом. Хватит, Годрик, вспоминать. Ши Цинсюань каждый раз говорил себе это и, к навязчивому ужасу, отметил, что чувствует что-то похожее на… мать его, облегчение? Смерть брата вспоминалась всегда, каждую ночь его душила память, подкидывая всегда одно и то же. Вспышка зеленого света. Чужая напряженная спина. И сожалеющий, полный животного, дикого ужаса взгляд, кричащий, молящий. И собственный умоляющий тон.