Когда темно

Вечером в Пристани Лотоса теперь тихо и спокойно: почти нет зажженных фонарей, не видно снующих слуг — из главной ветви клана мало кто выжил, а те, кто есть, обходятся и без прежней роскоши. Несмотря на то, что за время войны в Юньмэн Цзян вступили многие, адептов все еще в разы меньше, чем раньше, да и детей среди учеников пока нет, некому бродить по ночам, дурачась, или красться к лазу у дальних складов, чтобы отправиться развлекаться в соседний город. Вэй Усяню и самому нет в том необходимости, ничто ему не мешает ему выйти через главные ворота, но через лаз интереснее, так что он спускается с крыльца задней части дома и идет, не то чтобы скрываясь, но привычно обходя освещенные места, ступая легко и бесшумно. Черные одежды тоже помогают остаться незамеченным. — Опять уходишь? — голос Цзян Чэна останавливает его у нарядного, но заброшенного павильона, который раньше занимала госпожа Юй с личными слугами. Вэй Усянь уже не помнит, почему они обычно проходили так близко к нему на пути к выходу, скорее всего, просто хвастались друг перед другом храбростью и ловкостью. Цзян Чэн сидит на веранде в тени еще более густой чем те, что выбирает Вэй Усянь. — Ну, знаешь, когда спать еще рано, неплохо сходить выпить и развлечься, тебе тоже советую. — Я и тут могу выпить. — Вэй Усянь наконец замечает стоящие возле него сосуд с вином и чашу и задумывается, как давно тот здесь сидит. Когда шицзе дома, они собираются вместе за ужином, как всегда было принято в Пристани Лотоса; но она уехала ненадолго, и вот уже каждый из них занят своими делами, ест, когда придется, и видится, как получится. — Ты, кстати, тоже. — Здесь нет красавиц, как в «Зеленой иве» или «Лотосовом павильоне», — говорит Вэй Усянь, но подходит к Цзян Чэну и садится рядом. Они и правда давно не пили вместе. — Только мрачный ты. На его слова Цзян Чэн не реагирует, отпивает вина, говорит, все так же не глядя на него. — Как будто ты ради них туда ходишь. — Ну не скажи, они очень скрашивают вечера. — А темных тварей зачем тогда с собой водишь? — Тебе не понравились А-Лянь и Мэй-Мэй? — Вэй Усянь усмехается, но Цзян Чэн смотрит хмуро и серьезно. — А, ты что пьешь, что не пьешь — все равно букой остаешься! Просто привык я к ним, вот и все. — Война уже закончилась, если ты забыл. — Себе это скажи. — Вэй Усянь чувствует, как портится и без того нерадостное настроение. Уже даже идти гулять не хочется. — Налей и мне. — Он подвигает поближе чашу, которой явно так и не пользовались, и Цзян Чэн наливает. А сам продолжает пить из кувшина. — Я знаю. Но не получается иначе. — Вот видишь, ты и сам все понимаешь. Они оба замолкают и просто сидят рядом. Изредка Вэй Усянь придвигает чашу, и Цзян Чэн наполняет ее снова. Молчать с ним оказывается лучше, чем говорить. Не приходится беспокоиться о неудобных вопросах, которые он может задать — наверняка, когда-нибудь задаст. — Почему ты избегаешь нас с сестрой? Вэй Усянь не ошибается: он и правда спрашивает. Не худшее из того, что мог бы, но все-таки. — Не знаю, — врет он. — Тебе просто кажется. — Мне не кажется. Вэй Усянь снова придвигает к нему пустую чашу, но на этот раз Цзян Чэн ее как будто даже не замечает. — Эй, а мне налить не хочешь? — Не хочу. Но налью, если там что-то останется. Конечно, там остается. Кувшин большой, и даже когда чаша наполнена, там достаточно вина, чтобы посидеть еще. Расслабляться рядом с Цзян Чэном опаснее, чем в трактирах города: там он рискует разве что не удержать контроль над темной энергией, что вряд ли случится, а здесь приходится скрывать многое, слишком легко ошибиться, — и тогда правда раскроется, и всем станет только хуже. Вкус вина смутно похож на «Улыбку императора», хоть и точно не оно. Вэй Усянь не знает, откуда Цзян Чэн его взял. Все это напоминает о других временах, счастливых и беззаботных, и забыться хочется еще сильнее. Вэй Усянь тыкает Цзян Чэна пальцем в бок, уворачивается от локтя, когда тот пытается отмахнуться, и продолжает тыкать, проверяя его терпение на прочность. С терпением у Цзян Чэна всегда было плохо, и Вэй Усянь смеется, когда тот отставляет подальше кувшин и опрокидывает его на крыльцо, придавливает сверху. — Ну что, стало веселее? ­— спрашивает Вэй Усянь, но Цзян Чэн все так же серьезен, смотрит даже слишком внимательно. А потом наклоняется к нему и прижимается к его рту губами. Вэй Усянь мало с кем целовался, чтобы мог сравнивать, но поцелуй Цзян Чэна ничуть не напоминает те, которыми он обменивался когда-то с деревенскими девчонками у озера. Больше всего это похоже на поцелуй так и оставшейся неизвестной заклинательницы с Байфэн: слишком отчаянный и жадный, будто тоже давно хотел, но не говорил, а теперь не смог удержаться. Вот, значит, в чем дело. Вэй Усянь не знал. Цзян Чэн больше не удерживает руки, и он обнимает его, чтобы не сбежал, а то ищи его потом. И отвечает, пока сам не понимая, зачем. Возможно, дело в вине, но ему жарко и хорошо. Приходит и все больше охватывает мысль, а почему бы нет. Цзян Чэн этого явно хочет, а сам Вэй Усянь не может сказать, что против. Уж если разделить ложе — крыльцо — с мужчиной, то с кем, как не с ним? Это совершенно логично, правильно. — Не остановишь меня? — Непонятно, звучит в голосе Цзян Чэна угроза или просьба, но это и не важно, Вэй Усянь для себя все уже решил. — Нет. Цзян Чэн выдыхает коротко и резко, смотрит слегка потерянно, пока аккуратно распускает его пояс и разбирает завязки на одеждах, почти не путаясь в них пальцами — так сразу и не поймешь, что он уже пьян. Он снова вздыхает, когда, сдвинув пояс штанов, обнаруживает, что у Вэй Усяня уже стоит, беспокойно облизывает пересохшие губы. Но когда Цзян Чэн перебрасывает через него ногу и садится верхом, Вэй Усянь все-таки вмешивается, удерживает его. — Передумал? Все-таки не хочешь? — Хочу. Но сам подумай: глава клана, которого разложили на крыльце — это как-то несолидно. — Кому какое дело, — отмахивается Цзян Чэн, но выглядит менее уверенным. Ему всегда было важно, что о нем говорят и думают. Вэй Усяню — нет. — Тогда я буду раскладывать? — уточняет он, как будто не задумывался о такой возможности. — Можешь, — соглашается Вэй Усянь и раздвигает ноги, когда Цзян Чэн слезает с него. Штаны и сапоги тоже приходится снять, и Вэй Усянь надеется, что сможет потом их найти. Они оба неопытные, как бы ни похвалялись друг перед другом своими любовными успехами; у Цзян Чэна не сразу получается войти в его тело, пусть Вэй Усянь и чувствует, насколько твердый член, вжимающийся между его ягодиц, а ему не сразу удается расслабиться, не привыкшие к такому мышцы сопротивляются, сокращаются судорожно и часто. Поначалу это больно, и Вэй Усянь старается дышать осторожно и неглубоко, чтобы не спугнуть Цзян Чэна, потому что останавливаться ему совсем не хочется. Цзян Чэн наклоняется ниже, снова целует, забирается рукой между ними и трогает его член неожиданно ласково и приятно, и Вэй Усянь чувствует, как вдруг отпускает копившееся так долго напряжение, становится спокойно и легко. Он негромко смеется и обхватывает Цзян Чэна ногами, подстраиваясь под его движение. Хватает их ненадолго: Цзян Чэн изливается, не успев выйти из него, и ругается на себя за это, а потом продолжает ласкать его член — настойчиво и уже гораздо увереннее, как будто научился за короткое время и освоился, — пока не доводит до сияющего пика и его. — Ты же не уйдешь от нас? — шепчет Цзян Чэн, лежа рядом с ним, кажется, не особо замечая, что говорит. — Не уходи, ты обещал всегда быть со мной. Вэй Усянь чувствует себя слишком открытым, из него течет семя Цзян Чэна, но ему тепло, несмотря на прохладный вечерний воздух, и все еще спокойно. — Не уйду, — бездумно отвечает он. Вряд ли он теперь сможет, да и не хочется совсем. Цзян Чэн протягивает ему кувшин с остатками вина, и приходится сесть, чтобы не расплескать. Он не выпивает все, оставляет и Цзян Чэну. А когда тот выливает в рот последние капли и отодвигает кувшин, уже сам целует его.