Всего лишь сон

В темнице на твердом ложе Шань Гудао насиловал Ли Сянъи. Цепи, которыми его приковали к кровати, звенели при каждом толчке, в голосе Шань Гудао ненависть смешивалась с желанием настолько явным, что не спутаешь ни с чем другим. Ли Сянъи смотрел в потолок равнодушно и пусто, казался неживым. Злило до жути. Хотелось потребовать, чтобы он прекратил это, не позволял так обращаться с собой. Цепи Ди Фэйшэна были толще и прочнее, но и они бы его не удержали, если бы не перерезанные сухожилия и поврежденные меридианы. Шань Гудао излился в Ли Сянъи, вжимая в постель и впиваясь пальцами в его голые бедра, и тот коротко поморщился — первая эмоция, промелькнувшая на его лице, — а после Ди Фэйшэн рывком проснулся. Сон возвращался уже не первую ночь, и все в нем казалось неправильным. Ди Фэйшэн действительно был в темнице Цзяо Лицяо; Ли Сянъи, как потом оказалось, тоже, в другой камере. Но, конечно, они не виделись, пока тот сам не пришел к нему, у Цзяо Лицяо были совсем другие планы. Шань Гудао и вовсе не с чего было там появляться. В любом случае, теперь Шань Гудао и Цзяо Лицяо были мертвы, а они с Ли Сянъи живы. Сны ничего не значили. Ди Фэйшэн повернулся на другой бок, прислушиваясь к поскрипыванию старых досок Лотосового терема, будто до сих пор помнившего, как когда-то был кораблем, и снова уснул. *** Лежа на втором этаже Лотосового терема в постели, которую он уже привык считать своей, Фан Добин пытался разобраться, почему ему то и дело снится эта гадость. Его настоящий отец, каким бы плохим человеком ни оказался, мужеложцем уж точно не был, и сам Фан Добин никогда не думал ни о чем таком. Он хорошо помнил, как привел силы клана Сыгу спасать Ли Ляньхуа из логова Цзяо Лицяо и обнаружил их с Ди Фэйшэном целыми и здоровыми и даже вполне справлявшимися со своим освобождением. Без него бы, может — наверняка, — не справились, но ни на ком из них не было цепей, одежда была в порядке, а Шань Гудао давно уже находился в императорском дворце. Почему же тогда во сне Фан Добин оказывался один в поместье, спрятанном далеко в горах, врывался в темницу и за незапертой дверью обнаруживал прикованного к стене Ди Фэйшэна, прижатого к железной кровати Ли Ляньхуа с задранным до талии подолом и, что еще хуже, нависшего над ним Шань Гудао. То, что тот творил с Ли Ляньхуа, даже во сне вызывало оторопь и недоумение и после пробуждения понятнее не становилось. Фан Добину не хотелось верить, что он мог сам такое придумать, но все говорило именно об этом, и наутро ему каждый раз было неловко перед Ли Ляньхуа, будто тот мог узнать, что ему снилось. Дурной сон отпускал медленно, казался слишком настоящим. Перед глазами до сих пор стояли растрепанные одежды Ли Ляньхуа, сквозь которые проглядывало белое тело, в ушах звучал звон цепей, тяжелое дыхание и глухой стон Шань Гудао, когда тот замер, плотнее вжавшись между раздвинутых бедер Ли Ляньхуа, и собственный потрясенный возглас. Сон всегда обрывался после того, как они оба поворачивались к нему, и каждый раз, проснувшись, Фан Добин пытался угадать, какое выражение он бы увидел на их лицах. Добровольным это точно не могло быть: слишком напряженным казался Ли Ляньхуа, слишком неудобной поза и слишком резкими рывки Шань Гудао в тело под ним. А Ди Фэйшэн был там и ничего не сделал. Фан Добин невольно покосился в сторону соседней кровати, где тот спал. Вернув себе память, Ди Фэйшэн перестал жить в Лотосовом тереме постоянно, но появлялся часто. Говорил, что хочет вылечить Ли Ляньхуа, чтобы сразиться с ним, но Фан Добин же видел, что Ли Ляньхуа ему тоже дорог. Мог бы и спасти хотя бы во сне, раз Фан Добин пришел на помощь на самом деле. Он негромко усмехнулся, чувствуя, как от этой мысли наконец отпускает вызванный сном ужас. Сон был глупостью, у них все было хорошо. *** Ли Ляньхуа надеялся, что это пройдет быстрее. Воспоминание постепенно потускнеет, сгладится в памяти и отпустит, затерявшись среди последующих событий. Но забыть о том, что сделал Шань Гудао, не получалось. Стоило запретить себе думать об этом днем, и оно стало возвращаться в снах. Нетерпеливые руки, распахивающие его одежды и шарящие по телу, горячее влажное дыхание возле шеи — Ли Ляньхуа передергивало от отвращения, мутило от собственной беспомощности. Внизу противно тянуло и сжималось вокруг чужой твердой плоти, пока Шань Гудао брал его как женщину — как шлюху, по его словам, но в такие тонкости Ли Ляньхуа вникать не собирался. — Неужели ты пал так низко, что тебя и этим не проймешь? Может, уже давно продаешься каждому встречному за пять лянов? — Шань Гудао говорил зло, вбивался с такой силой, будто хотел вплавить в железную кровать под ними. Не добившись ничего словами, укусил за плечо, похоже, рассчитывая хоть так выдернуть его из спасительного безразличия. Он ошибался, Ли Ляньхуа только притворялся равнодушным, и это само по себе было непростой работой. Он все чувствовал и слышал, просто не собирался реагировать: Шань Гудао больше всего не любил, когда на него не обращали внимания. — И с этим тоже, конечно, было? То-то он рвался достать для тебя цветок Ванчуань и сейчас смотрит так, будто я жену у него увел. Ну, пусть смотрит, все равно сделать ничего не сможет, а жена у него скоро другая появится. В стороне звенели о камень стены цепи, удерживающие Ди Фэйшэна. Когда Цзяо Лицяо привела его сегодня, посоветовав хорошо провести время перед их свадьбой, Ди Фэйшэн хотя бы пытался казаться спокойным, но Ли Ляньхуа знал его давно и даже своим ухудшимся зрением видел чуть поджатые губы и сощуренные глаза. Ди Фэйшэн был в ярости тогда и продолжал злиться теперь, и это даже немного успокаивало, хоть что-то осталось прежним. Любопытно, знала ли Цзяо Лицяо, что Шань Гудао придет именно сегодня, и хотела показать Ди Фэйшэну его унижение, или случайно совпало? Вот Фан Добина они точно не ждали, в этом Ли Ляньхуа не сомневался. Он и сам вспомнил о нем, только когда дверь распахнулась и тот ворвался в темницу, успел заметить, как удивленно округлились его глаза. И тут же закрылись, когда Шань Гудао среагировал быстрее и кинул в него порошком, вдохнув который, Фан Добин медленно осел на пол. В отличие от зрения, слух стал острее, Ли Ляньхуа даже отсюда различал ровное дыхание, как у спящего, а не отравленного. Ди Фэйшэн тоже дышал ровно и цепями больше не звенел. Похоже, сонный порошок: у него самого в запасах был такой, остался вместе с другими полезными вещами в рукавах отобранного у него верхнего халата. Шань Гудао убрал от лица рукав, которым прикрывался, чтобы самому не вдохнуть порошок и, похоже, наконец потеряв к нему интерес, слез с кровати. Промелькнула и ушла неблагодарная мысль, что лучше бы Фан Добин пришел их спасать пораньше, до того, как все это началось. Тогда бы из него не вытекало сейчас чужое семя, и он не чувствовал себя грязным и разбитым. Одевшись, Шань Гудао снова подошел к кровати, Ли Ляньхуа продолжал старательно не замечать его, пусть и чувствовал на себе насмешливый взгляд. Похоже, потерю одной из шпилек он не заметил, иначе вряд ли бы оставил ему открытым удобный путь к освобождению. — Они ничего не вспомнят, когда проснутся, — сказал он вдруг. Нет, такого порошка у Ли Ляньхуа не было. Пальцы Шань Гудао крепко схватили за подбородок, повернули, заставив все-таки посмотреть на себя. — Не собирался делать тебе подарок, но пользуйся, раз уж так вышло. Считай, что тебе повезло. — Невероятное везение. — Ли Ляньхуа задумался, не плюнуть ли в него, или после всего это будет просто глупым ребячеством. Шань Гудао отошел раньше, чем он определился. По пути к двери тот подхватил бесчувственного Фан Добина, и только тогда Ли Ляньхуа не смог скрыть беспокойства. — Зачем он тебе? — Он же мой наследник. Конечно, я не собираюсь оставлять его Цзяо Лицяо. Тогда, наверное, на какое-то время можно было считать, что Фан Добин в безопасности. Взгляд Шань Гудао пробежал по его телу, и захотелось прикрыться, но Ли Ляньхуа не стал. — Иди уже, — сказал он, снова уставившись в потолок. Шань Гудао больше не злился, теперь он не сомневался, что победил. Возможно, он даже был прав, Ли Ляньхуа и сам уже не понимал. Дверь закрылась, и он негромко вздохнул. — Вот так, А-Фэй, снова мы остались с тобой вдвоем. Ди Фэйшэн молча висел в цепях. Ли Ляньхуа сел, запахнул порванную одежду и занялся замком кандалов. Они так и не вспомнили, в этом Ли Ляньхуа был уверен: Ди Фэйшэн при желании еще мог что-то утаить, но Фан Добин всегда был для него как открытая книга. Он бы точно выдал себя случайным словом или взглядом, а то и вовсе выложил все напрямик с безжалостной откровенностью. Вряд ли это оказалось бы презрение, но жалость была еще хуже. Ли Ляньхуа ненавидел. Возможно, именно ненависть помогла выжить: разбудила то немногое, что в нем оставалось от Ли Сянъи, заставила и после смерти Шань Гудао бороться — теперь уже с собственным отравленным ядом телом. Он не собирался отправляться на перерождение сразу вслед за ним; по крайней мере, не настолько сразу. Ненависть помогала. Но он все равно предпочел бы скорее забыть. Он так долго привык жить один, что до сих пор отчетливо слышал дыхание и стук сердца спящих в его доме, скрип кроватей на втором этаже, когда кто-то из них ворочался. Но эти звуки уже стали привычными, больше не тревожили: Ди Фэйшэн и Фан Добин бывали у него слишком часто, а ему все реже хотелось сбежать от них. Вряд ли такое стало бы возможным, если бы они помнили. Похоже, с тем порошком ему и правда повезло. Понимая, что все равно уже не уснет, Ли Ляньхуа встал с постели и пошел готовить завтрак.