Все оттенки фиолетового

Глава первая Дилюк глушит небольшой автомобиль, который взял в аренду, чтобы его наконец состоявшийся переезд прошёл как можно легче.  Сегодня хорошая погода, крайне тёплые деньки кончающегося августа. Мышцы в одном положении за время дороги затекли, он разминает плечи. Вскоре на специально заказанной машине должны приехать остальные вещи.  И хоть нажитого у него не слишком много, но Джинн все равно, как примерная подруга, вызвалась ему помочь с тем, чтобы разобрать коробки и даже если немного, но оживить новое место жительства – несмотря на то, что Рагнвиндр не видел в этом необходимости. Дилюк чувствует себя даже не столько уставшим, сколько воодушевленным.  Он наконец выбрался из этого бесконечного порочного круга «работа-дом». За эти пару лет труда в маленькой компании, принадлежащей Джинн, которая сейчас критично расставляла их общие фотографии на полке – Рагнвиндр не вмешивался в её дизайнерские решения, – он изжил себя.  Как люди могли жить таким образом десятилетия своего века? Дилюк не знал, не понимал и не хотел ни знать, ни понимать.  Юридическая фирма Гуннхильдр достаточно сильно расширила своё влияние на рынке, чтобы Рагнвиндр мог наконец уйти от этого дела. Конечно его держали за рукава со слезами и просьбами не уходить – он вложился в эту компанию чуть меньшим самой Джинн. Это должен был быть их общий бизнес. Он им и был, но ровно до момента, пока Дилюк не сгорел к этому окончательно.  Кто бы что ни говорил, Рагнвиндр всегда был более творческой личностью, хотя с виду по нему и не скажешь, что такой человек может хоть как-то быть творцом.  А он был.  Учился этому с детства, закончил магистратуру дизайнерского, а потом выгорел и пошёл не по профессии.  И вот, примерно полгода назад, он снова взял в руки самый простой механический карандаш, абсолютно случайное и стихийное действие, которое вместо черчения графиков привело к миловидному скетчу котика на полях блоковой тетради.  Заштрихованный кот лизал свою правую лапу и смотрел на него исподлобья не то осуждающе, не то с чувством превосходства.  "Смотри, от чего ты отказался" — твердило подсознание линиями шерсти, следом от грифеля на дешёвой стирательной резинке другой стороны карандаша, которым он неловко тушевал. Длинные усы дрожащим отрезком издевательски смеялись над Дилюком, как и вывернутая в неестественное положение лапа.  — Красивый котик, — раздаётся за спиной Рангвиндра, из-за чего он чувственно дёргается, явно стыдливо пойманный словно на чем-то незаконном. Рефлекс закрыть локтями своё хобби ото всех снова работает безотказно, словно Дилюку снова пятнадцать лет.  Его молодая коллега, которую недавно приняли на стажировку, мило ему улыбается и садится за соседний стол.  Бумажная волокита, как же он устал.  Рагнвиндр долго-долго глядит на свой скетч – лишь бы не работать, в самом деле, – замечает: вот тут шерсть не в ту сторону, здесь линия ещё кривее усов, а у лапы вообще не хватает одной подушечки, живот неестественно маленький.  В общем, смотреть на это отсутствие практики становилось больно.  Дилюк без единого сожаления рвёт листок из тетради, там ничего особенно важного не было, ему не жалко. — Держите, — перегибается он через своё рабочее место к чужому, чудом не задевая компьютер.  — Вы уверены? Он же такой красивый, — девушка смущается, Рагнвиндр на это вежливо улыбается. Неужели знаки внимания от него такая приятная вещь? — Конечно, — кивает он утвердительно, — но в обмен, пожалуйста, не говорите никому, что это я нарисовал.  С глаз долой, он не хочет об этом думать, даже мысли допускать.  Не то чтобы мысль о рождении из-под его руки скомпонованных линий во что-то уникальное, как-то тревожила незажившую рану неприятными воспоминаниями, просто...  Это было что-то чужеродное, словно случайно всплывшие движения с прошлой жизни, где его предыдущее воплощение обитало среди цветных пятен, брошенных за стол ластиков и кучи холстов.  Представь Дилюк себя в окружении мольберта, постановки и с карандашом в руках, сразу шла дрожь по позвонку – он бы сбежал без оглядки.  Как та самая песня на дне плейлиста, которую жалко удалить, которая была когда-то дорогой, но и слушать её сейчас представляется невозможным, мозг словно отторгает существование сложенных звуков и слов из-за тяжёлых воспоминаний, связанных с этой песней. Вот и Рагнвиндр отказался от холстов, красок, акварели и карандашей. Начинать это снова казалось схожим с походом на эшафот, он не хотел этого, избегал. Та его творческая личность осталась в глубоком прошлом.  Однако доведённый до автоматизма мозг так не думал, обманывая его мыслительным процессом, при этом заставляя руки рисовать.  В «работу-дом», «работу-дом» внезапно вклинивается что-то лишнее, причём хитро подкрадываясь сзади.  Дилюк рисует.  Рисует на полях тетрадей, рисует криво мышкой во время репетиторства, когда объясняет студенту дисциплину критического мышления, даже деревянной палочкой разводами на пенке кофе Рагнвиндр обязательно выведет осознанные черты.  Зайчики, котята, щенки, взрослые статные коты и собаки разных пород, птицы – особенно птицы, – неумелые лошадки – он и раньше редко их рисовал, – прохожие, хмурые незнакомцы в автобусе, серьги Джинн в форме крестика всё из этого мира автоматически появляется под его рукой на клочках бумаги, чеках, в заметке телефоне, наискосок нарисованные пальцем.  Спустя некоторое время Дилюка начинает ломать, он больше не может это терпеть. С каждым разом штрих выходит ровнее.  Руки, пальцы, ладони, мозг, глаза – всё вспоминает как правильно выводить гладкие линии, куда их вести и какие пропорции должны быть у котика, который лижет лапку.  Он тренирует его раз непропорционально маленькой головой, тренирует два изогнутой не в ту сторону лапой – снова.  Гуннхильдр начинает чрезмерно о нём беспокоиться, когда Дилюк ломает очередной карандаш от раздражения – начинать заново всегда сложно, словно учиться заново ходить после двух переломов.  Но она поддерживает его как может. Её простые слова "всё получится" и "я в тебя верю" заражали решимостью переломать пальцы, но держать в руке кисть, карандаш, грифель, мелок, уголёк, что бы то ни было, но уверенно и не менее твёрдо чертить штрих ровно. Джинн даже позировать согласилась, стараясь лишний раз не дёргаться, сидеть ровно, хотя никогда не была предназначена для этого, особенно со своей больной спиной, и Рагнвиндр в ответ её стараниям упорно выводил, выводил и ещё раз выводил, черкал, начинал сначала, снова выверкивал всё до дыр в листе, вырывал, начинал сначала.  Цель казалась недостижимой и немного невозможной, но несмотря на это, вскоре всё, что могло рисовать стало продолжением его руки.  И всё равно богатый опыт словно не имел значения, когда дело касалось правильности пропорций. Дилюк всё ещё нещадно лажал в этом, будто упускал что-то крайне важное.  На день рождения Джинн дарит ему художественный курс, и Рангвиндр, будучи самым прилежным работником, самой пунктуальностью, умудряется несколько раз проспать и сильно – очень сильно – опоздать.  Вся его квартира заполняется холстами, хороший процент зарплаты уходит на художественные принадлежности, большая доля времени, которая до этого тратилась на сон, теперь тратилась на рисование.  Мешки от усталости поселились под глазами, кофе и ромашковый чай вкупе стали незаменимым артефактом для поддержания жизни – казалось, что течёт вместо крови.  Но в конце концов Рагнвиндр заканчивает портрет Гуннхильдр ей в подарок перед своим уходом из компании.  На улице четыре часа утра, уже солнце в глаза светит. Весь кухонный стол завален красками, кистями и палитрой, вся скатерть запачкана цветастыми пятнами, как и его одежда, выдохшаяся гуашь одинокой пустой баночкой валяется у ног. Дилюк невероятно доволен своей работой, ведь теперь всё наконец правильно, как нужно.  На следующий же день он крайне счастливый хлопает на стол Джинн заявление об увольнении, а сразу после этого валит туда же огромный холст, который совсем не вмещается.  Гуннхильдр одаряет своего подопечного самой доброй улыбкой на свете и чертит на документе свою подпись.  — Поздравляю, Дилюк! — искренность её поздравлений раскрывается в быстрых объятиях через столешницу, в его – дилюковских – подрагивающих пальцах.  (Где-то снаружи кабинета его коллеги уже готовят плакат "Добби свободен") Джинн выглядит не менее счастливой, когда распаковывая бумагу с холста, она  видит своё серьёзное лицо со слегка приподнятыми уголками рта.  — Это же, один в один... — его уже бывшая начальница мимолётными взглядами переводит с портрета на Рангвиндра и снова обратно, кажется она за это время утратила веру в его силы, но Дилюк не тот, кто позволит в себе разочароваться – зачастую, бывали исключения. — Я старался. Тебе нравится? — Рагнвиндр сжимает пальцы в пальцах от волнения.  Давно он не вкладывал душу в картины, чтобы беспокоиться о чужой реакции, мнении. Если честно, хотелось чужой похвалы, и хоть Гуннхильдр никогда его в этом не обделяла, пограничный в своей мании перед рисованием Дилюк, почему-то становился жадным до комплиментов.  Ничего, скоро и это уладится.  — Это прекрасно, спасибо тебе большое! — Джинн выпрямляет руки с тяжёлым холстом, крутит, осматривает полностью, проводит пальцами по бугроватой поверхности. —  Нашёл куда подашься? Дилюк кивает под взглядом, наполненным любопытством.  *** С коробками они разобрались лишь под вечер, несмотря на то, что Рагнвиндр здесь с самого утра, а его самая прилежная в мире подруга с обеда.  Дилюк думал, что они управятся в два счёта, но не ожидал такого количества вещей, помнил же, видел же, ведь коробок было меньше и по размеру они были тоже меньше.  Но они внезапно оказались большими и в большом количестве, а Рагнвиндр оказывается ничего не помнил и не видел.  Солнце начинало клониться к земле, а исходя из того, что то было начало августа – они действительно припозднились.  Гуннхильдр уставше падает на табурет, подтягивает к себе налитый Дилюком чай, отламывает чайной ложечкой кусочек его торта на новоселье.  — Не думала, что буду такой уставшей от перекладывания вещей, — вздыхает она, и Рагнвиндр просто умалчивает, что всё равно переставит все те вещи, которые так старательно расставляла Джинн. Его дизайнерское образование немного внутренне плакало над расстановкой Гуннхильдр, но лучшим решением будет ей об этом не говорить, просто самому втихую потом всё переделать.  Зато сегодня он спит на кровати, которую клеил без инструкции весь день, та потерялась при перевозке, и Дилюк немного проклинал за это грузчиков.  Из-за этого у него три серьёзные занозы и немного прибитый палец, ничего серьёзного, конечно, но всё равно неприятно. Остальные шкафы, стеллажи смотрят на них несколько осуждающе с прихожей в разобранном состоянии.  С этим Рагнвиндр будет разбираться ночами, а по утрам бегать с документами туда-сюда.  Зато это его квартира. Хоть и голая без ремонта, но его. Хоть и в огромный долг, но его. — Нашёл подходящую вакансию? — спрашивает словно невзначай Гуннхильдр, в окне красиво над парком уходит солнце вниз, в соседних домах жилого комплекса – справа, слева – зажигаются огни окон. Джинн зачем-то мешает свой горький чёрный-чёрный чифирь, Дилюк смотрит на это с сомнением. — Нашёл, буду работать преподавателем в дизайнерском университете, если они меня возьмут, — хорошо, что его чай не настолько сильно заварен, плохо, что это пакетированная заварка.  Его подруга почему-то выглядит удивлённой, на что Рагнвиндр разводит руками в немом вопросе: "а что?". — Я думала ты захочешь поработать с более младшим поколением, — его лицо видимо настолько становится постным, что Гуннхильдр хмыкает с этого выражения.  — Меня не хватит на более младшее поколение, — как и маленького тортика из пекарни на первом этаже соседнего дома не хватило, чтобы утолить его аппетит, Джинн осуждающе стукнула ложкой по дну кружки. Упс, кажется Дилюк съел больше положенного.  — Как жаль, — кажется она говорит это без единой доли сарказма, наблюдая за движением по проезжей части перед парком, Рагнвиндр не совсем понимает, как она видит что-то с двенадцатого этажа, дак ещё и настолько далеко. Зрение очень подводит его, особенно последнее время из-за творческих ночных порывов под слабым освещением настольной лампы.  Дилюк провожает Гуннхильдр уж совсем ближе к ночи короткими объятиями. Закрывая за ней дверь, он уставше думает о беготне завтрашнего дня, пока в голове нет ничего, кроме желания нарисовать вид из нового окна.  Он обязательно ляжет в пять утра, подпишет дату, несколько красивых слов и ключевое: "Я наконец переехал" Следующий месяц был забит устройством на работу.  Подача документов, собеседование, конкурс преподавателей, нервотрёпка, медицинский осмотр, редкие разговоры по телефону с Джинн, где он большую часть времени молчит и пялится в стенку с кратким выразительным: "это жесть". Но его принимают.  Однажды утром Рагнвиндр просто открывает свою почту, поскольку ему пришёл код из маркетплейса на смену пароля, а там официальное развернутое письмо, что начиналось с его имени фамилии.  Мандраж пальцев, валерьянка, он уведомляет Джинн и уже вечером она приходит с бутылочкой вина, чтобы отметить.  И хоть Дилюк не слишком любит алкоголь, он соглашается кажется почти впервые, чем удивляет пришедшую Гуннхильдр.  Они прилично выпивают до полуночи под тихие разговоры.  Гуннхильдр обводит пальцами края бокала, рассказывая свои жалобы на неумёх среди рабочего персонала, а потом резко смущается и случайно окунает палец в вино.  Рагнвиндр, признаться, удивлён такой реакцией на какие-то её личные мысли, о которых Дилюк ничего не знал.  Неужели перепила? — А об этом я расскажу тебе попозже, когда буду уверена, — в итоге говорит она с глупой улыбкой, и Рагнвиндр закатывает глаза в раздражении, складывает руки накрест на уровне груди. Вот всегда она так, когда дело касается важных вещей. Сначала она умалчивает и справляется со всем сама, а потом оказывается, что Дилюк мог бы ей помочь и минимизировать ущерб. Рагнвиндр уверен, даже когда она явно мечтательно смущена, Джинн нужна помощь, даже если он сам полный профан в этом.  На этом они и заканчивают маленький скучный праздник, Гуннхильдр почти засыпает у него за столом, но он переносит её на кровать, а сам стелит себе на пол.  Их дуэт всегда был таким, ну... Скучным.  Даже в школьные времена они избегали дискотек и чувствовали большую заинтересованность в учёбе или же компьютерных играх. В университетские времена они хоть и учились в разных местах, но несмотря на это, совсем немного ассоциальные, продолжили глупо собираться друг у друга раз в месяц – забитые учёбой – и до утра играть в игровую приставку или глупо собирать пазлы под тихие разговоры с сериалом на фоне. Мама Джинн всегда включала им какую-то дикую драму, которую почему-то было очень интересно смотреть.  Однажды они чуть не подрались из-за расхождении во мнении по поводу партии для главной героини, правда властная матушка Гуннхильдр быстро пресекла их беспорядочное выдергивание волос друг друга.  Дилюк улыбается своим воспоминаниям прежде чем провалиться в сон, и никак не ожидает, что с утра его будут ждать нервные сборы, ругательства, ещё по нему пройдутся с пробуждения в дезориентации. Ему вставать на два часа позже, если не на три, и разводя руки в стороны абсолютно бодрым, он был раздражён, а может даже зол.  Совместный завтрак успокаивает его пыл глупым выражением лица сонной Джинн, а перед выходом из его квартиры она в качестве извинений поправляет ему галстук, с которыми у него была извечная война – они всегда получались у Рагнвиндра кривыми.  — Удачного Вам первого рабочего дня, Дилюк Рагнвиндр, — она немного смеётся над ним по-дружески – обращаясь к нему официально, словно сама была студенткой, – прежде чем хлопнуть дверь.  — Спасибо, и тебе... — говорит он уже закрытой входной двери вместо подруги, миленько.  И как только он остаётся один, Дилюка находит волнение.  Ему действительно не слишком комфортно с мыслей об ожидающем в первый рабочий день, что приносит с собой небольшую дрожь и жуткое желание вылить свой стресс на бумагу в простой рисуночек.  Рагнвиндр себе не отказывает, в этом нет смысла, он всё равно не уснёт или уснёт, а потом проснётся битый об стенку. "Перед первым рабочим днём" *** Дилюк чувствует себя уставшим.  Его гоняли по всему университету целый день, со всеми знакомили и всё показывали, а ещё много говорили, к чему его мозг не был готов, не говоря уже о социальной батарейке.  На улице в самом разгаре издевательство над первокурсниками.  Пекло плюс тридцать градусов, а в микрофон импровизированной сцены на территории университета без какого-либо навеса три часа бедным ребятам, которых интересуют в большей степени тусовки и компьютерные игры, что-то бубнят и бубнят.  Пытка, которая не заканчивается уже который час. Лучи солнца остаются на плиточном полу, пятый этаж, коридорный переход с бесконечными окнами по бокам. Рагнвиндр направляется к главному корпусу, остальные запасные выходы кроме главного закрыты из-за мероприятия – конечно чтобы студенты не сбежали.  Растения в горшках, лавочки вдоль стен под редкими просветами стен между оконных рам усугубляют положение неправильности пустоты обычно многолюдного помещения. Было некомфортно из-за такой пустоты там, где её быть по идее не должно, но и по-своему атмосферно.  Он тянет руку за телефоном, сфотографирует, а дома как следует наштрихует очередную картинку.  Вот только внезапно ударивший в уши напев мелодии с другого конца коридора, привлекает внимание к фигуре на фото.  И как он только умудрился не заметить?  Дилюк обозначает своё присутствие громкими шагами – ещё наверное яркими волосами, – подходит ближе к достаточно мелодичному источнику мелодии.  Перед ним молодой парень у открытого окна, цвет его кожи отливал оттенком темнее, по плечам ниспадала длинная прядь завивающихся на концах сапфировых волос, он был одет в белую рубашку с расстегнутыми – или отсутствующими – верхними пуговицами и в самые обычные чёрные джинсы, кажется его ввели в какие-то рамки.  Подтверждением мысли Рагнвиндра является повязка на правом глазе, которую становится видно, когда незнакомец поворачивается в его сторону, обратив на Дилюка внимание.  Словно этот парень решил оставить один из элементов костюма на хэллоуин просто потому что прикольно, это чисто внешнее ощущение.  Он достаёт руки из-под головы, на которых держал её, высосываясь наполовину в окно.  Они неловкую минуту молчат, снаружи продолжается заглушённый гомон и возмущённые стоны заставляют этого паренька хмыкнуть.  — Бедных ещё раз повели сделать кружок вокруг университета, — чужой голос льётся патокой хитрости и некоторой степени удовлетворенности. Вау. — А Вы тот самый новый молодой преподаватель по рисунку?  "Как догадался?" — думает Рагнвиндр, что кажется, читается по его лицу, потому что со стороны незнакомца слышится новый смешок, не злой совсем.  И хоть у Дилюка нет к парню предрассудков, он допускал, что тот был мужчиной или вполне мог быть и не студентом вовсе.  Такие вопросы лишь подтверждали его предположения.  Самого без тётенек и дяденек лет пятидесяти гнали на поле все кому не лень чуть ли не с криками: "Что Вы тут забыли? А Вы, в курсе, что мероприятие для первокурсников на улице?". А потом лились извинения, когда ему приходилось доставать паспорт и подтверждать свой возраст.  — Он самый, — кивает Рагнвиндр, каторжники под переходом громко ругаются, — действительно, бедные студенты, — он кидает взгляд в сторону окна, но не решается двинуться, перед ним внезапно возникает правая смуглая ладонь.  — Кэйа Альберих, работаю преподавателем по живописи, приятно познакомиться, — вторую руку он прячет в передний карман джинс, искрит своей синей глубокой радужкой глаза, зрачком необычной формы, словно заострённой слегка. — Думаю нам, как молодым преподавателям стоит держаться вместе, как думаете? Дилюк внезапно чувствует смущение.  На него вдруг находит осознание чужой красоты, этого человека немного хочется зарисовать чисто из эстетических соображений. Жаль упускать такую красоту, и даже повязка на правой глазнице не портит общий вид, лишь придаёт шарм.  — Дилюк Рагнвиндр, взаимно, согласен с Вашим мнением, — спокойно отвечает ровным тоном. Он жмёт руку, случайно дёргается от того, какая та неожиданно холодная, но не подаёт виду. Хотя, кажется, смысла в этом ноль, чужой взгляд слишком пронзительно понимающий, поэтому его ладонь быстро отпускают и оставляют лишь вежливую улыбку на лице.  И вправду симпатяга, чисто в художественных соображениях.  А Рагнвиндр полный профан в социальных взаимодействиях, ладно, не полный, но немного точно есть.  — Хорошего вечера, видимо я Вас задержал, — Кэйа кивает взглядом в сторону его увесистой папки. — Совсем нет, но мне правда пора, Вам также хорошего вечера, рад знакомству, — быстро выпаливает он таким же нейтральным взглядом и быстро шагает в сторону главного входа дальше по коридору, опаздывает на автобус.  Его провожают долгим взглядом.