Контрнаступление.

      Авантюрин далеко не заурядный человек, даже по мнению Рацио. Если точнее, особенно по мнению Рацио. Люди закономерно просты для понимания, приземлённы, тем и восхитительны – организм, который работает согласно законам мироздания с сознанием, способным их разрушить, гениальный парадокс, как не посмотри. Веритас всегда старался постичь всё и сразу, удивляясь человеческим возможностям, горел идеей раздвинуть рамки, помочь всем желающим развить данные им качества. Непостижимая мечта, именуемая искоренением такой болезни, как “глупость”, по сути своей метафора, призывавшая отринуть деструктивные начинания или дать возможность огранки знаниям для новых начинаний во благо.              Авантюрин, казалось бы, был соткан из противоречий, в пору назвать глупцом, что Веритас и делал не раз, вот только истинный смысл, который он вкладывал в это слово, был зарыт куда глубже, вместе с самыми сокровенными чувствами и мыслями коллеги. Авантюрина было трудно прочитать, ровно как и предсказать следующий его ход, однако абсурдная череда побед в том или ином аспекте сбивала с толку ещё пуще. Хаотичные точки на графике зависимости, далёкие от идеала, словно образующие сложную фигуру или созвездие всей его судьбы.              И при этом всём, с чем Веритас с усталым восхищением смирился, он не мог понять одного. Какую выгоду имеет Авантюрин из их напряжённых взаимоотношений? Сложных, сумбурных, и непостоянных. Сначала Рацио держался особняком, чтобы детальнее изучить повадки новоиспечённого коллеги, откровенно говоря, относился с опаской, чего стоил безумный азарт в пустых глазах напротив, когда револьвер в руках Веритаса стрелял в грудь юноши холостыми из раза в раз. Время для Рацио тянулось патокой, пока чужая улыбка растягивалась всё шире, словно готова была явить не тридцать два зуба, а несколько акульих рядов. До сих пор эта картина встаёт перед глазами в редкие часы сумбурных мыслей, словно запечатанное воспоминание на задней стороне век. Рука, направившая добровольно револьвер в самое сердце, проворные пальцы, отсчитывающие пульс на запястье Рацио, и бездонная пропасть в ярких глазах, которые не пытались отразить свет, а лишь бесконечно поглощали в поисках тепла. Веритас выстроил рамки, но всё равно не смог сравняться с Авантюрином. Пока у него были заборы, у юноши целые бастионы. И при этом всём Авантюрин с завидной регулярностью стремился разрушить чужую браваду, влезть поближе к сердцу и раствориться в нём. Одна загвоздка – отступал он так же быстро, как и врывался с двух ног. Веритас был слишком воспитанным, чересчур поглощённым анализом чужого поведения для поиска той самой хаотичной единицы, чтобы ответить на откровенный флирт. Авантюрин же отстранялся с нечитаемой улыбкой ещё до того, как Рацио даже подумал что-то сделать в ответ.              Веритас решает перевести наблюдение в эксперимент, если говорить сухо с научной точки зрения. Он не собирается участвовать в постоянной игре “кошки-мышки”, где мышь с хищническими задатками и бесконечными пугливыми писками пыталась привлечь внимание кошки. У Рацио же к мышам подход всегда был исследовательским.              Тем более предчувствие подсказывает, что действовать нужно немедленно.                     Очередная встреча с Авантюрином, касаемо совместной миссии – первый шаг к исполнению плана Рацио, пусть и во многом сумбурного, так как большая часть лежит на Авантюрине. Ровно как и всегда. Веритас уверенно заходит в кабинет без стука – дверь настолько плотная, что его всё равно не будет слышно.              – Как всегда вовремя, док, – Авантюрин радостно приветствует коллегу, отвлекаясь от бумажной волокиты. Рацио знает, что парень терпеть её не может, потому только и ищет повод отвлечься. Особенно если этот повод – подразнить Веритаса.              – Тебе бы поучиться подобной пунктуальности, – беззлобно язвит Рацио, приближаясь ближе к рабочему столу широкими шагами.              – Да ладно, я опоздал всего на пару минут в тот раз, высокая занятость, сам понимаешь, – Авантюрин поводит плечами, растягивая губы в улыбке с хитрым прищуром, – но на встречи с тобой всегда спешу.              Он ожидает привычной безмятежности, уже собираясь рассказать о своём плане, но Рацио удивляет своим ответом, – очаровательно. Но не является ли это излишним фаворитизмом?              Авантюрин промаргивается, глядя на стоящего вплотную к столу Веритаса, взгляд приковывает перелив камня на широкой груди. Непривычный комплимент воспринимается привычно-иронично, в конце концов, Рацио не так часто хвалит его, компенсируя это невероятной чуткостью. Авантюрин не до конца верит, но старательно скрывает лёгкий румянец из раза в раз, – будто это новость, всем уже известно, что ты мой любимчик. Да и не прикидывайся, что это не взаимно.              Лёгкий смех прерывается глубоким, резким вдохом – Рацио перегибается через стол под ошеломлённый взгляд Авантюрина, что немудрено, Веритас ещё не делал шагов навстречу, ему и не давали возможности. Наклоняясь к чужому уху, он, даже не глядя, чувствует, куда смотрят чужие глаза – на свисающую цепочку посредине груди.              – Не желаешь услышать ответ, дорогой картёжник? – Авантюрин отчётливо дёргается из-за горячего дыхания на ушную раковину и мягкого баритона, подобного нектару. Юноша не ожидал ответа, убегал от него, как от пули, стремящейся в самое сердце. Дразнить Рацио всегда было весело, озадаченность и раздражение на чужом лице поднимали настроение, а чужая стойкость притягивала магнитом, так и требовала попытаться снова, чтобы сбить спесь с доктора. Но на каждое сумбурное действие должна быть постелена солома, кому, как не Авантюрину это знать. Всегда был шанс трусливо сбежать, ведь Веритас всё равно не ответит взаимностью.              Но сейчас, встретив ответный шаг, Авантюрин едва может поверить в происходящее, глубоко увязнув в ступоре. И даже при подобном раскладе, Рацио, как всегда галантный джентльмен, не касается его и пальцем, лишь кудрявые пряди игриво щекочут кожу, будь он столь же бестактным и нетерпеливым, как и многие люди в жизни Авантюрина, юноша давно бы уже был разложен пасьянсом на столе. Веритас же готов идти навстречу и даёт ему выбор: собраться с мыслями и сделать полноценный шаг вперёд или отступить. Он не торопит, хотя и подстёгивает одним своим присутствием столь близко, дыханием на ухо и притягательно блестящей цепочкой на груди. Авантюрина бросает в жар, что бесспорно отражается на вечно контролируемом лице. Он пытается выровнять дыхание и смочить горло слюной, но голос всё равно выходит позорно сиплым.              – Будто я его не знаю, – невзаимно, конечно. Словно может быть иначе.              Авантюрин покрывается с ног до головы мурашками от чужого мягкого, но до ужаса самодовольного смешка, горячо сорвавшегося с чужих губ в самое ухо, отражаясь эхом в черепной коробке.              Рацио отстраняется на расстояние менее предплечья, но прохладный воздух без лёгких нот жасмина и цитрусовых более не кажется утоляющим, – что-то мне подсказывает, что как раз не знаешь, – чужой кроваво-янтарный взгляд – огонь, которым горят внутренности Авантюрина. Сердцебиение в тишине звучит оглушительно, позорно выдавая его волнение, словно оно слышно всем соседним кабинетам.              Авантюрин не понимает, чего хочет Рацио. Отомстить ему, втоптав в грязь? На лице проступает отчаяние, от чего и так мягкий взгляд Веритаса превращается в жидкое золото.              – Позволь прояснить, – Рацио вновь наклоняется ближе, лицом к лицу, – ты в действительности мой фаворит. И не думаю, что грядут глобальные изменения на этот счёт.              Авантюрин теряется, в голове целый спутанный клубок мыслей, но самой поверхностно-понятной является смехотворная благодарность, что он сидит – ноги пробирает дрожь, и надеяться на них не стоит. Авантюрин множество раз слышал подобные слова, таков его образ – цепляющий взгляд драгоценный камень, отполированный лучшими мастерами, сверкающий с любого ракурса. Не счесть количества добровольно павших в сети его обаяния. Признание фаворитом не должно быть как таковым комплиментом, уж кому, как не Авантюрину знать, что стоит за ним. Желание обладать, за которое обагрённые потемневшей кровью пальцы должны омыться свежей.              Но Рацио… как всегда исключение.              Он слишком близок для того чтобы делать ему столь искренние комплименты без намёков на стиснение свобод, но недостаточно, чтобы назвать Авантюрина монстром во плоти – Рацио просто напросто так близко не подпустят. Авантюрин не уверен, что способен потерять из-за своего прошлого ещё одного человека, столь элегантно и осторожно засевшего в сердце.              – Доктор, ну как всегда мил, – смеётся нервно Авантюрин, натужно избавляясь от добровольного плена взгляда, – боюсь, я не смогу принять столь высокую оценку из твоих уст.              Рацио непонятливо изгибает бровь, чем привлекает короткое рефлекторное движение ярких глаз, – почему же?              Авантюрин напыщенно уверенно хмыкает, накручивая на указательный палец притягательную цепочку поперёк груди Рацио, – не вижу подтверждений словам, доктор.              Сложно не препятствовать азартной натуре, подталкивающей из раза в раз на самые невыгодные сделки, чтобы выйти победителем. Вот только существуют ли победившие и проигравшие в любви? Глупый вопрос, с рациональной точки зрения, как выразился бы Рацио, да. От меткого промаха в выборе подходящего человека до безответных чувств, и, кажется, они оба проиграли при любом раскладе. Даже если чувства Авантюрина взаимны, Веритас никак не может ему подходить, ровно как и наоборот. Человек с большой буквы, искренний во всех отношениях и насквозь фальшивый образ золотистого паука, плетущего сети прямиком в небытие. Они не подходят друг другу, никогда не смогут. Рука норовит отстраниться от цепочки, напоследок мазнув ногтем в перчатке по звеньям. Вот только чужие пальцы останавливают, обжигая даже сквозь ткань.              – Не позволишь даже попробовать продемонстрировать? – в голове стоит звон слот-машин, а руки зудят в ожидании выбить большой куш. Чёрт с ними, с чувствами, когда Авантюрин отказывал себе в мимолётном удовольствии, тем более, если то объект его сладострастных воздыханий? Он ограничится одним разом, яркой вспышкой новорожденной звезды на карте тёмного неба. И ровно такой же вспышкой угаснет, не выдержав накала температур, унося в небытие все задатки на будущее, на что-то большее.              – Кто бы мог подумать, что сам доктор Веритас Рацио придёт в мой кабинет с целью соблазнения, – Авантюрин не даёт и лишней секунды на ответ, сдвигая резким движением бумаги на край стола, чтобы самому разместиться. Рука тянет за давно мозолящую глаз цепочку, чтобы впиться в чужие добровольно распахнутые губы. Какими бы не были грациозными его движения, что-то неумолимо слетает на пол, особенно когда Рацио сам заботливо поправляет его позу, снижая неудобства.              Авантюрин нетерпеливо, но осторожно касается чужого тела, словно хочет досмотреть интересный сон, боясь проснуться, цепляется за ускользающую иллюзию. Словно хочет запомнить. Вот только Рацио более чем настоящий и уходить не намерен, он ласково заправляет светлые волосы за уши, чтобы открыть лицо и лучше рассмотреть чужой румянец, как только отстранится. Но пока что хочется лишь абсолютно раствориться в губах Авантюрина, потому он исследует его черты тактильно, совсем как скульптор, дотошно оглаживает каждый участок гладкой, бархатной, чуть горячей кожи, запоминая каждую деталь. Он доходит до ушей, явно покрасневших, судя по температуре, и очаровывается ещё больше столь невинной черте при всём открытом, изредка вульгарном флирте. Удивительно, но Рацио не мог назвать это негативным аспектом манеры поведения Авантюрина, будь то из-за абсурдно притягательной харизмы или личной заинтересованности. В конце концов, именно из-за флирта они и оказались здесь, Веритас не может жаловаться.              Удивительно, как разложенный пасьянсом Авантюрин только рад сверкнуть глянцем в руках Рацио, продемонстрировать ему все выставленные напоказ тузы, чтобы увидеть лестное восхищение в глазах напротив. Вот только Веритас словно хочет досконально рассмотреть каждую карту, уделяя пристальное внимание даже двойкам разных мастей, потрёпанным и местами надорванным.              Вроде личности Какаваши.              Авантюрин норовит отвернуться от пытливого взгляда, который видит слишком много. Вот только сейчас всё ближайшее пространство занято Рацио, выхода не остаётся, кроме как втянуть его в ещё один требовательный поцелуй.              Веритас на столь отчаянные попытки не ведётся, ласково мазнув губами по чужим, и разбирает одежды, словно слои тщательно выстроенной ограды, до самого основания. Того самого, хлипкого, неопрятного, сделанного кое-как из того, что было, детскими руками. В животе помимо возбуждения оседает окатывающая холодной реальностью тревога.              – К чему подобная дотошность? Препарировать собрался? – смех – лучшее лекарство, как все говорят. Для Авантюрина это яд, если он такой неуверенно и жалкий. Точно заставит поседеть раньше времени.              Рацио не ускоряется, несмотря на мельтешащее тело и руки, – зачем бы мне? Я всё ещё намерен доказать свою точку зрения.              Ах, тот самый фаворитизм, будь он проклят.              – Ты со всеми своими пассиями так нежничаешь? – возможно, Авантюрин пытается откусить больше, чем сможет проглотить, потому что ответа он слышать не хочет. Не хочет слышать ни про остальных, с кем был Веритас, когда он так близко, ни про нежность к этим самым остальным. В Авантюрине играет жалкий эгоизм, как хочется назвать ещё более жалкую ревность, потому что ревность – это о собственничестве. А такая роскошь в его стиле жизни непозволительна.              Впрочем, Рацио тоже не горит желанием рассказывать про других, судя по выразительно поднятой брови, – я думал концепт фаворитизма тебе понятен, дорогой картёжник. Так при чём же здесь остальные?              Тёплая рука замирает в непозволительной близости к сердцу, обнажённому не только от тканей, но и от прикрас, что прослеживается во взволнованном ритме. Всё в Веритасе – непозволительно, но, вот, Авантюрин с ним, решивший рискнуть. И впервые это кажется настолько болезненной сделкой с судьбой, несправедливой во всех отношениях, словно сама судьба насмешливо шепчет: “Доигрался”.              – Мне интересно, чем это продиктовано: клинической приверженностью к Эрудиции или простой человеческой нуждой? – Губы насмешливо растягиваются, являя напускное лукавство. В паутине дыра, которую паук так тщательно плёл, горестно терять столь ценную работу. Нужно залатать, создать ещё больше хитросплетений запутать жертву в прочный липкий кокон лжи. Авантюрин мастер в утягивании людей на дно, пусть пока сам возвращаться туда и не планирует. Рацио тоже туда отправлять не хотелось, но он слишком близко, для его же блага, подошёл к ответу на загадку. К сожалению, ответ как всегда слишком прозаичен, грязен и до неприличия прост.              Вот только у Веритаса слишком сильны крылья, ведущие его к свободе. Паутина окончательно рвётся, а паук единственный, кто падает брюхом в колкое небытие, как и губы Рацио, что опускаются для поцелуя чуть левее центра груди. На сердце.              – Я всего лишь человек, дорогой картёжник. И если ты называешь клинической нуждой одарить дражайшего человека лаской, то будь оно так.              Дражайший. Слово-то какое выбрал.              А крылья Рацио, возможно, смогут выдержать и двоих. Потому что Авантюрин чувствует себя не в состоянии свободного падения, а в щемящем сердце полёте. И, что ж, он позволит себе полюбоваться мирской жизнью с высоты своего счастья. На мгновение. На один раз, пока он от души искренне смеётся.              Что, похоже, очень по душе Веритасу, раз он с такой счастливой улыбкой уткнулся лбом в дрожащую грудную клетку, – кажется, я начинаю понимать твою логику окупания высоких рисков.              – Ох, и чем же ты рискуешь, док?              – По ощущениям, всем, – честно признаётся Рацио, от чего рёбра сводит уже вовсе не от смеха. Напоминает шаткую структуру, что держится только заботливым хватом чужих рук.              – И почему же сейчас?              Веритас медлит с ответом, оставляя ещё один поцелуй на коже ровно в месте, где его золотой лавр случайно отпечатался покрасневшим следом.              – Высококлассные игроки привыкли доверять своему чутью, не так ли? Решил у тебя поучиться. – Голос становится тише, являя уязвимую и такую жалящую честность, – У меня дурное предчувствие перед Пенаконией.              Ох.              Ох.              Авантюрин даже план не рассказал, а Веритас уже успел о нём побеспокоиться. Как трогательно. На секунду становится даже жаль, что финал грандиозного шоу не изменить. Пустота во взгляде крошится от силы тоски, а рука трепетно зарывается в кудри. Мягкие, как и представлялось.              – Не думай пока об этом, ладно?              В конце концов, как там называл Авантюрина Рацио? Павлин? Он же должен использовать всё своё обаяние и красоту перьев для отвлечения. Пусть кое-где и видны проплешины, что не может укрыться от зоркого взгляда.              – Пытаюсь. Я лишь хочу напомнить, что какие бы ты планы не выстраивал, я всегда буду тебя ждать.              И, что ж, Авантюрина не спасут поджатые губы от честного ответа, когда Веритас так близко к его судорожно трепещущему сердцу во всех отношениях, остаётся лишь попробовать увильнуть вопросом, – и ты решил это продемонстрировать наглядно?              И Авантюрин готов поклясться, что видит озорных чертят в глазах напротив, – словами ты не понимаешь, очевидно.              Игривая попытка пнуть обрывается на корню, потому что ноги обвиваются вокруг поясницы Рацио, стоит ему поднять Авантюрина с пострадавшего стола. Справедливости ради, пострадали ещё и лопатки с поясницей, как и эго, когда с губ сорвалось удивлённое оханье, а насмешливых комментариев мгновенно не нашлось. Тело было честнее и нетерпеливее, раз так извивалось, стоило опуститься их весу на диван со скрипом лакированной кожи.              Авантюрин прикусывает губу и секундно задумывается, притираясь бёдрами к чужим, в такие моменты голову посещают на редкость странные мысли. И как привычно было бы их пропустить, вот только Рацио – не мучитель и ни к чему не принуждает, но столь открыт, что руки тянуться впервые опробовать – огладить лицо, веки, чуть надавить на них… Веритас тут же жмурится и насильно расслабляется, восстанавливая дыхание глубокими вдохами. Очаровательно.              – Как бы я тебе не навредил, – пальцы спускаются ниже, а янтарные глаза мгновенно распахиваются с горячей решимостью.              Губы трепетно прижимаются к флангам между вздохами, – не навредишь, я тебе доверяю.              Хочется предупредить, ответив ёмким: “Зря”, но слова вместе с дыханием встают поперёк горла, потому он самозабвенно извиняется, трепетно целуя чужие веки и, напоследок, центр лба. Это всё равно не повторится. Он должен ужаснуться, что так легкомысленно передал сокровенное благословение самой Матушки Гаятры, но чувствует лишь перехватывающий сердце и дух трепет, когда Рацио возвращает благословение ответными поцелуями. Вот так просто и никаких сомнений, словно это никакое не богохульство, словно они действительно предназначены друг другу самой судьбой, если за это не следует никакого мгновенного наказания. И, возможно, Веритас действительно понимает по его выражению лица, насколько это значимо, раз так нежно улыбается.              – Ты… – Авантюрин не находит слов для продолжения фразы, впиваясь в податливые губы, утягивает за собой лечь на диван, жмётся ближе, словно этого недостаточно. Так и есть, никогда не будет, он словно тот же жаждущий воды в пустыне, ищущий оазис. На Сигонии ценится каждый, так как их по пальцам одной руки пересчитать.              Тех, кого любит Авантюрин, тоже.              И, как и оазисов становится с каждым годом всё меньше, так и у Авантюрин остался лишь Рацио, на которого обрушивается вся тоска Авантюрина, весь голод. Веритаса всегда, всегда будет мало, невозможен исход, при котором им можно было бы насытиться. И Авантюрин, судя по всему, подлинный мазохист, раз решил потешить себя напоследок, раззадорить свой аппетит. Он должен был быть дрессированным псом до конца, который бы лишь облизывался, глядя на лакомый кусочек, но так и не двинулся с места.              Но Авантюрин слабый человек, который решается позволить себе карт бланш напоследок, уверяя себя, что это ничего не значит, даже если сердце протестующе трепещет в груди под чужими руками и губами.              – В нижнем ящике стола… смазка с презервативами…              Веритас осоловело промаргивается, прежде чем сложно нахмурится. Авантюрин в ответ не смотрит, неосторожно напрягаясь с фирменной улыбкой, уже готовый едко отшутиться от любого вопроса или комментария. Но Рацио тактично молчит, не комментируя ни наличие данного весьма неподходящего арсенала для среднестатистический работы в офисе, ни очевидный факт их использования, судя по количеству. Остаткам, если быть точнее. Авантюрин всё ещё чувствует себя не в своей тарелке, слегка пристыженным одним лишь взглядом, что в нём дыру прожигает и молчанием, что из тактичного, превращается в напряжённое с каждой секундой. Хочется как-то оправдаться, хорохориться, сказать хоть что-то, что помогло бы ему убедить и себя и Веритаса в… в чём? Что его работа иногда соприкасается с и такими аспектами взаимовыгоды? Что Рацио лишь один из немногих?              Вот только Рацио по возвращении на уже едва ли не законное место лишь коротко целует щёку, пока нежными касаниями пытается вернуть покой нервному телу.              – Предусмотрительно. Хотя я на подобное сегодня и не рассчитывал. – Веритас, не смущаясь, сразу же мягко целует губы, стоит только Авантюрину повернуть голову. И глаза сами расслабленно закрываются, когда приходит тонкое осознание, что момент не испорчен. Рацио всё так же взволнован их близостью, раз его пальцы так нелепо дёргают за молнию и пуговицу на светлых брюках. В груди пузырится смех, отражающийся лёгким выдохом в чужие губы.              – Как же так? Я думал ты решил продемонстрировать свой фаворитизм, – едва удаётся отстраниться от поцелуя со сбитым дыханием и хихиканьем, учитывая, что нормально вздохнуть и не дают, утягивая раз за разом в новое столкновение. И на головокружение, удивительно, жаловаться не хочется.              – Это необязательно для демонстрации.              У Рацио садится голос до присутствия лёгкой охриплости, нетерпеливой нотки, что отлично отражает его желание вкупе с быстрыми рывками ткани брюк по ногам. Авантюрин снова смеётся, пытается помочь, но руками лишь больше отвлекает, мешает, смазанный движениями пальцев пробираясь под ткань чёрного топа. Он оттягивает пряжки ремней на боках и отпускает до шлепка по коже, от чего по чужому телу пробегает дрожь.              – Наглец.              – Это наказание. Почему я тут один наготой сверкаю?              Рацио явно неохотно отстраняется, спешно стаскивая с себя слой за слоем под взгляд довольно прищуренных глаз широкой ухмылкой. Помощь Авантюрина заключается лишь в том, чтобы откинуть все эти тряпки куда подальше, в другой конец кабинета желательно, с целью поглазеть потом на скульптурное тело подольше, пока Рацио с неприменно раздражённым бурчанием будет всё это собирать. Нижнее бельё и вовсе хочется закинуть на люстру, жаль, в кабинете таковой не имеется, а окна закрыты. Интересно, сколько бы таблоидов написали, что какому-то несчастному прохожему прилетели боксёры с уточками на голову из небоскрёба КММ.              – Я по глазам вижу, что ты в очередной раз придумываешь какой-то коварный план.              Рацио закалывает чёлку поудобнее лавром, пока Авантюрин его якобы случайно пинает. Чтобы не расслаблялся. Вот только в игру могут играть и двое, потому из груди вырывается судорожный выдох, когда его ногу перехватывают для укуса в бедро, не сводя пылающего взгляда. Давно Авантюрин так не краснел.              – Эй! – Рацио для своего же блага слишком крепко держит чужое бедро, иначе Авантюрин бы с удовольствием заехал коленом по этой самодовольной улыбке. Если кто-то услышал непозволительно высокий визг из кабинета старшего менеджера, то вина ляжет на плечи Веритаса. Должно же хоть что-то остаться от достоинства Авантюрина, – очень по-собачьи.              – Прошу прощения. – И ни грамма раскаяния в голосе и во взгляде, но действительно осторожный поцелуй в покрасневшую кожу с заметными вмятинами от зубов. Крышка смазки открывается с хлопком, с которым взрываются нервы Авантюрина.              – Тебе надо с волками бегать и на луну выть, а не в кабинетах сидеть.              – Я не борисинец, картёжник, зачем бы мне?              Авантюрин нетерпеливо хватает смазанные пальцы, едва не насаживаясь на них одним махом бёдер, – хищнические задатки имеются.              Рацио чуть хмурится с дрогнувшим дыханием от подобного напора, но стоически удерживает изнывающее тело, плавно входя одним лишь пальцем. Авантюрин дёргается, притягивает ближе, всеми силами пытается показать, что можно и поторопиться, пока Веритас столь неумолимо медлителен. Сколь неумолимо точен в движениях, раз буквально со второго толчка спина Авантюрина выгибается с напряжённым вздохом.              – Ты издеваешься надо мной!              – Тебе кажется. – Рацио целует мокрый висок, пока из чужой груди вырывается сдавленный стон. Короткие ногти впиваются в плечи, в напряжённые мускулы, спускаются ниже, не глядя, с желанием что-то сжать и поцарапать. Будь то дрогнувшие рёбра или пресс, на что Веритас добавляет ещё больше смазки и вводит, наконец, второй палец.              Авантюрин старается дышать глубже, ощущая непривычно много блаженных чувств и эмоций. Тело напряжено не от страха, а от попытки продержаться хоть чуть-чуть подольше, пока пальцы на ногах поджимаются, что он и заметить не успевает. Чужая рука исследовательски оглаживает каждый доступный участок, заставляя дёрнуться лишний раз, ровно до того как он с широко открытыми глазами отталкивает руку Рацио, стоит ей коснуться головки его члена. По позвоночнику бежит разряд тока и тело крупно вздрагивает, пока в животе резко скручивается сокрушительная волна тепла, – не смей, иначе всё зря будет!              Веритас подозрительно прищуривается, специально давит на простату пальцами под бездыханный стон, – ничего из сегодняшнего не зря.              – Ты! – пальцы в отместку смыкаются вокруг чужой головке, уже влажной, вызывая тихий стон. В голове на секунду щёлкает тумблер, отключая все мысли, пока в груди расцветает тёплое самодовольство. Гордость. Это он довёл Рацио до того состояния во многом одним лишь видом, похоже, здесь действительно имеет место быть фаворитизм, – тебе размеры презервативов-то подходят?              Рацио тяжело открывает глаза, глубоко дыша, пока его пресс всё ещё подрагивает. Движения пальцев останавливаются на момент, пока взгляд изучает информацию на упаковке, – как удачно, что да.              Авантюрин не может сдержать смеха, пока его не прерывают пальцы, что широко растягивают его стенки. Рука неосторожно сжимает чужой член, вызывая очередной хриплый стон. Рацио уже не так терпеливо разрывает одну упаковку фольги зубами, под жадное облизывание губ Авантюрином, но именно его пальцы проворно выуживают презерватив, заботливо раскатывая по чужому члену, пока Рацио тянется, чтобы добавить ещё больше смазки.              Веритас издевательски медленно толкается членом меж ягодиц, размазывая смазку по коже. Отверстие нетерпеливо, подобно владельцу, дёргается, сокращается, желая ощутить, наконец, Рацио внутри.              Вот только тот, изверг, лишь растягивает сладострастную пытку.              – Веритас, чёрт побери, хватит тянуть! – Недовольство сразу сменяется стоном, пока Рацио с тяжёлым вздохом толкается внутрь, сжимая крепче чужие бёдра. Медленно, осторожно, словно это действительно имеет смысл и значение. Словно этот первый и последний раз между ними невероятно ценен. До дрожи ресниц и дыхания, до гулко стучащего сердца. Сначала медленно и неторопливо, плавно растворяясь в движениях, друг в друге, словно заряжая энергией, эмоциями и нуждой.              – Ты кружишь мне голову, постоянно норовишь пробраться в мысли, – Рацио самозабвенно целует с закрытыми глазами любой участок горящего лица Авантюрина, полностью отдаваясь моменту, – сбиваешь дыхание и сердечный ритм… невозможный.              Авантюрин прикусывает подрагивающую губу, закатывает глаза и непривычно высоко стонет. В голове бодро звенит кипящая кровь, пока пальцы так и стараются прижать Веритаса поближе, словно утопающий спасательный круг. Вот только романтика – дело непозволительное, а вот юмор – всегда пожалуйста. Это легче, чем открыто признать чужую столь желаемую симпатию, – ты, часом, не болен?              Рацио фыркает, но раскрывает чужие губы своими, чтобы согласно промычать, – разве что тобой.              Авантюрин самозабвенно хохочет, прерываясь на звонкие вдохи, пока Веритас не иначе как доказывает свою точку зрения движениями внутри и руками снаружи, – каков романтик.              – Бесповоротно влюблённый. – Смиренно шепчет Рацио, наконец, открывая глаза, чтобы увидеть эмоции. Авантюрин не выдерживает пытливого томного взгляда, давит на шею, опускает чужую голову ниже. Веритас не сопротивляется, очерчивая языком челюсть. На глазах Авантюрина проступает влага от яркого жасмина, жара пылких чувств, их тел, приятных ощущений, что никак не желают угасать, подстёгивая дрожащими пальцами впиться в спину Рацио, вонзиться клыками в шею, метко попадая в сонную артерию, чтобы вплеснуть яд в кровь Веритаса. Вот только любовь нельзя назвать ядом, если от неё Авантюрин впервые за долгие годы чувствует себя таким счастливым и целостным, а в шею Рацио впиваются далеко не зубы, а губы с тяжкими выдохами в кожу слов между стонами.              Но Авантюрин, конечно, не ответит прямо взаимностью, как бы не хотелось, чтобы сохранить их сердца в относительной целостности. Он не позволит больше потерь ни себе, ни глупому доктору, который так метко промазал с объектом симпатии, – и как тут устоять? – Веритас останавливается, под тяжёлые вздохи поднимает Авантюрина выше, лишь бы прижать к себе, словно есть возможность слиться воедино. И Авантюрин, конечно, спишет потом всё это на сладкие речи, гормоны и что-нибудь ещё. А сейчас… сейчас можно ответить взаимностью хотя бы тоскливым взглядом, полным немого и яркого обожания, который Веритас всё равно не увидит, – глупый доктор, это лечится?              – Быть может и глупый, – с дрожью начинает Рацио, – но даже мне известно, что это не лечится. Это не болезнь, чтобы лечить.              Зуд скапливается под кожей, колышет внутренности в районе живота, заставляя вспомнить про метафорических бабочек и недовольно замычать, – это нечестно, двигайся хотя бы!              И Рацио послушно следует отчаянной просьбе, двигаясь короткими толчками, практически не выходя. Авантюрин скулит в мокрую кожу ключицы – при подобном положении головка собственного члена издевательски скользит по чужому рельефному прессу, пока изнутри распирает приятной наполненностью. Пальцы на ногах судорожно поджимаются, пока с губ, словно мантра, безудержно льётся любимое имя.              – Веритас, Веритас, Вери… – Рацио не выдерживает, останавливает поток слов губами, загнанно сцеловывая чужие стоны и дыхание, смешивая их воедино, словно хочет поглотить абсолютно всё, что Авантюрин может ему дать. Словно хочет оставить след, если не физический на коже, то под ней. Томным взглядом, поцелуями, касаниями лепит, подобно скульптору, нечто прекрасное, любимое и живое.              Так близко, полная синхронизация мелодий, мантр из имён. То, что должно непременно отпечататься, заставляя желать вернуться не только ради физического удовлетворения, ради… просто ради Рацио. Просто ради того чтобы сбросить все павлиньи перья и явить те самые потрёпанные карты открыто.              Пальцы с дрожью цепляются в волосы на загривке, пока в теле лопается жар удовольствия и в глазах темнеет. Мышцы судорожно сокращаются, а выдохи сменяются загнанными стонами прямо в губы. И лишь с последним толчком Рацио, наконец, прерывается для нормального вдоха, трепетно прижавшись лбами, пока Авантюрин заворожён видом, впитывая каждую деталь.              Красивый. Невозможно красивый.              Реальность подступает липкими и холодными объятиями, но Веритасу удаётся согреть его своим теплом и поцелуем в лоб. Трепетно, так, как представлялось само благословение Гаятры.              Возможно… Возможно на Пенаконии у него будет шанс всё изменить. Попробовать вернуться хотя бы ради того чтобы убедиться в своей возможности обмануть судьбу и ответить Рацио взаимностью.              Ради этого можно постараться. Чтобы неозвученное, но крутящееся на языке: “Я люблю тебя”, – не стало прощанием.