как так можно ненавидеть? (ненавидеть и любить)

Миллион раз Ермолаев твердил, что недолюбливает этого дохуя доброго и слабого в его глазах Яцкевича, и еще больше миллиона раз поцеловать мечтал. Пацаны подшучивают вечно, чтобы таким взглядом в Илье дырку не выпилил, а Саша остановиться не может — продолжает глазами мысленно раздевать и пытаться не спалиться. Вот и сейчас — собрались опять компанией, в которой все о чем-то увлечено болтают, а Саша мельком лишь на одного смотрит; Илья жестикулирует часто, да и сам смешной до жути, но Ермолаев замечает только его руки, красивые, с аккуратными пальцами, которые сейчас волосы неряшливые поправляют. К Сане Леша подсаживается, да так тихо, что заметить его было почти нереально, а Ермолаев как в тумане пропал — спустя минуту заметил чужое присутствие, заглядевшись в очередной раз. — Что у тебя с Илюхой-то?, — спрашивает Деревяшкин с усмешкой, поднося к сухим губам полюбившуюся и родную ашку; а его кажется и вовсе не слушают — он смотрит в стеклянные глаза Саши, и ненароком сам побаиваться начинает. — Сами разберемся, — кидает на отвали, ведь не любит, когда в эту тему начинают лезть буквально все парни из компании; да — Саша странно себя ведет, да — на шизонутого смахивает, и да — отъебитесь от него все дружно. — Понял, но помни, что можешь мне все рассказать, — понимающими глазами в сашины заглядывает, и успокаивается, когда получает в ответ такие же; Ермолаеву сдерживаться приходится, чтобы на всю комнату не заорать в голосину — "я хочу Илью засосать!", да так, чтобы до Яцкевича фраза долетела громче всех. Кореш решает не уходить обратно, а развалиться на диване и спокойно подпивать наполовину пустую бутылку пива, тыкая что-то в телефоне; Саша на это глухо вздыхает, потирая уставшие глаза, и сам в мобильник утыкается — надоел ему этот до жути привлекательный, подвыпивший и раскрепощенный Яцкевич, голову уже воротит, честное слово. В инстаграм заходит, пару минут уныло пролистывая ленту новостей, и магическим образом через минуту уже сидит на странице Ильи; фотки у него все красивые, без исключения, Саша их как свои пять пальцев знает — просматривал огромное количество раз, и такое же использовал для расслабления. Саше за это каплю стыдно, может быть, но сам он этого никогда не призна́ет — просто пробовал что-то новое, только вот затянулось это уж слишком надолго; Яцкевич пост новый выложил, соблазн лайкнуть который сводится к одному — охотно пиздец, но Ермолаев не посмеет. Парни, находясь в другой части комнаты около стола с едой и алкашкой, включают музыку, от которой Костю с Владом в еще больший сон вгоняет, а Данилу с Сашей Парадеевичем разносить начинает — и вот, они на пару танцуют, хотя это скорее можно назвать "трясутся, как под наркотой", а Яцкевич лишь просматривает на них, улыбки не скрывая. Лучше бы скрывал, ей-богу; тогда бы Саша хотя бы попытался не смотреть, а теперь загляделся, как облупленный, но сохраняя серьезность в лице, как и всегда. Сердце пропускает тысячу ударов в минуту, когда их глаза сталкиваются, но Ермолаев не из робкого десятка — взгляда не отводит, заставляя Илью входить в состояние "трусишки-паникера"; Яцкевич скорее умрет самой мучительной смертью, чем поймет, за что Саша к нему так относится — с нескрываемой злобой и грубостью в действиях. Илья не выдерживает, как и в большинстве однотипных ситуаций — старается как можно плавнее перевести взор на кого-то другого, нервозности не выдавая; а Саша все чувствует, каждый дрогнутый нерв на лице, каждый трепетный вздох, каждый шорох — все замечает. — Санюша-а, — трещит под ухом Леша, рукой подзывая пьяного Парадеевича, и тот, словно угорелый, несется через всю комнату к дивану; на корточки около кореша садится, руками за его зипку хватаясь, и голову в ровном положении еле держит. — Чего, Лень, — словно мурлычет Саша, уголки губ поднимая до ушей; а Леха молчит, будто позвал его к себе, чтоб налюбоваться, да и только. — Обнять тебя хотел.., — как-то слишком грустно произносит, будто вместо озвученного в него полетит первый попавшийся в руки предмет; но Парадеевичу лишние слова без надобности — и уже сам лезет на диван, накрывая кореша собой, словно одеялом. Свои теплые руки просовывает что есть силы под лешино тело, и макушку кладет в образовавшееся место между спинкой мебели и чужим плечом; оба не видят в этом грандиозной и страшной проблемы — не чужие ведь друг другу люди. Ермолаев сейчас собственноручно в окно полезет от настолько показательных действий; одним глазом посматривая на каких-то слишком довольных друзей, в собственном мозге начинают кипеть мысли, одна другой хуже — "почему он так не может?", "что ему мешает откинуть эту злоебучую серьезность и оттаять к таким же прикосновениям?", "а ему и не с кем ощутить похожего". Последняя добивает окончательно, и вот он уже не видит перед собой четкого изображения — все расплывается, образуя пелену; Саша понимает, что не плачет, но к этому все и прет. Да твою мать. Не хватало расплакаться, как самая ранимая и слабая девчонка; нет, таким Ермолаев Илью считал, но сам, как оказалось, недалеко ушел. Ноги сами повели его к выходу, не задерживаясь ни на секунду в этой комнате, наполненной пониманием и весельем — картина маслом, которую портит один лишь Саня; выходит на кухню, дверь прикрывая, отгораждает свою недобродушную энергетику от чужой, и в штанах шариться начинает в поисках пачки. Поджигает сигарету одним быстрым действием, и совсем не удосуживается потерпеть, или перетерпеть желание закинуться очередной порцией никотина; в глазах, не останавливаясь, плывет, и Ермолаев их выколоть готов первым попавшимся острым предметом, в идеале ножом, а потом к сердцу перейти. Выколоть, разорвать в клочья. "Что с ним не так?", — единственный вопрос, ответ на который Саша не знает по сей день; до этого почти не задумывался, почему отвергает любые попытки обнять его при встрече, похвалить лишний раз за хорошо выполненную работу, или помочь что-то выполнить, всегда он — "я просил не обнимать", "не люблю, когда хвалят", "я сам, блять". Только сейчас понял, какой он, оказывается, закрытый; ничего не говорит, ничего из него не вытащишь, и ничего не разузнаешь — либо кулаком в нос получишь, либо посланным на все три буквы уйдешь. С этим до жути сложно жить, а все, что делал до этого Ермолаев, это выживал; закрылся в своей конуре, отгородил себя от всех в мире, и считал, что лучше себе сделал, а на деле сейчас вся эта тупизна сказывается на нем в тройном объеме. Еще и полюбил в придачу, да так до глупости наивно, что самому сначало смешно было — но когда эта "однодневная увлечённость" на год растянулась, у Саши все, что имеется, поджалось; и не мог он больше спокойно на Илью смотреть, поэтому отгородился весь и полностью, оборвал все ниточки, пусть и хлюпенькие, но все еще удерживающие их прошлую дружбу. В итоге они разорвались с огромным крахом, и теперь только какая-нибудь невъебенная магия смогла бы связать их воедино — но такой, на памяти Саши, не существовало. Илья же ни в чем не виноват, это Ермолаев самый настоящий мудак, идиот, придурок конченный — он обозвал себя по миллиону раз списком оскорблений, который с каждым днем пополнялся. Как книга собственная, или песня какая-нибудь, но морально хуже; от вечных претензий к самому себе Саша плюсом загнался, как маленький котенок, идущий, где бы ему прятаться, чтобы собаки не сожрали. Его что похуже жрут — едкие мысли. Сигарета тлеет так быстро, что Ермолаев удивляется, будто пропустил что-то супер важное и даже не успел глазком взглянуть; на кухне до напряга тихо, а в ушах все равно трезвонит что-то, мешая хоть на чем-то сосредоточиться. Дверь, хоть и поскрипывающая иногда, сейчас не издает ни малейшего звука, от чего Ермолаев чуть ли не подлетает, когда за спиной слышит какой-то шорох; обернутся не успевает, как его уже голос зовет, и Саша, словно примагниченный к стулу, до посинения не хочет разворачиваться. — Саш, — Яцкевич, падла, говорит настолько тихо, что хочется ему рот зашить; Ермолаев, кажется, даже дышать забывает как, и только глазами хлопает, но чувствует, как в него устремлены чужие. Не развернется он, нет. — Может, поговорим..?, — слышно, как Илья стул отодвигает и садится аккуратно напротив Саши, который, даже если к его горлу пистолет приставить, не развернется. — Илья, съебись пожалуйста, — Ермолаев сам удивляется, что в его арсенале слов имеется что-то положительное, хотя ситуацию это не особо меняет. — Нет, не уйду, Саш, — твердым его голос Саша слышит, наверное, впервые, а значит и повод напрячься появляется; он до боли впивается ногтями в свою же руку. — Я понимаю, что ты вряд ли захочешь со мной разговаривать, — на выдохе бросает Илья, шмыгая носом, — но дай хоть мне право высказаться.. Саша молчать продолжает, хотя интерес берет верх; понимает, что слушать Илью вряд ли будет, но зато очередной раз появится повод подумать — тогда, когда снова потеряет все, что дорого, и будет хвататься за последние живые моменты. — Саш, я не самый лучший друг, я все прекрасно понимаю, — Илья с явной сложностью начинает, будто то, что он скажет дальше, перечеркнет все к хуям, — я может в каких-то моментах перегибал, недосказывал, ты начал отдаляться так резко, и я просто.., я просто вымотался, — ему явно стало тяжелее говорить. — Старался вновь сблизиться с тобой, рядом быть, поддерживать, но когда осознал, что тебе стало абсолютной похуй, я сдался.., — Саше резко стало будто нечем дышать, и в его ушах трезвонили еле слышимые чужие всхлипы. — Я, как мог, старался отвлечься — от твоего голоса, от улыбки, от тебя, — всхлипы все сильнее, а Ермолаев все ближе к тому, чтоб расхреначить всех и вся, лишь бы Илью защитить. — Я так мечтал опять в твоих объятьях оказаться, ты бы, сука, знал; ты никогда не задумывался, почему именно с тобой я так себя вел, — слово "так" Яцкевич выделяет с острой болью, — блять, как я тебя поцеловать пытался, каждый гребаный раз я подавлял это в себе.. — Илья.., — Ермолаев впервые подает признаки жизни, и его голос звучит еле слышимо и очень тихо, но Яцкевич его вовсе не замечает. — Я, сука, каждый день пытался понять, почему ты так поступил, почему ты выбросил меня, как какой-то мусор, — Илья совершенно не сдерживается, натерпелся уже. — Я резался, напивался до потери сознания, таблетки жрал до передозировки, лишь бы мне лучше стало, лишь бы я тебя забыл!, — на слезы стало абсолютно похрен, Яцкевича уже никто не остановит, — когда понял, что не справляюсь, просто взял веревку, и.., — все, Ильи здесь будто не существовало; он готов был выбежать из квартиры и гнать куда глаза глядят, лишь бы подальше от всего этого ада. Сашу трясет не на шутку, он сейчас в шаге от того, чтобы словить паническую атаку; твою мать, нет-нет-нет, не может это все из-за него быть. Ермолаев мигом забывает все, что думал о Илье, совершенно, под чистую; Яцкевич в колени дрожащие уткнулся, ноги обхватив, и рыдает как в последний раз. Саша резко осознает — веревка.. Попытка суицида. Его сейчас не остановит ни один — будто сил дохрена сейчас имея, вскакивает с прежнего места, и как угорелый до Ильи пару шагов преодолевает, вцепляясь в него так, что отцепить долгое время никто не сможет. Яцкевич, как ужаленный, вздрагивает заметно и ощущает, что чужие крепкие руки обвили его со всех сторон, пытаясь пролезть ближе, теснее; Саша на коленях оказывается, но ему совершенно по боку. — Илюша, Илюш.., — шепчет куда-то в пустоту Саша, слезы сдерживая со всей силой, но все равно чувствует, что плотину прорвет скоро. — Блять, я кусок дерьма, просто идиотина последняя, — корит себя Ермолаев, и, кажется, всю оставшуюся жизнь будет продолжать, никогда себе этого не простив. — Саш, ты придурок, но хотя бы сейчас не уходи, — хнычет Яцкевич, коря себя за очередную минутную слабость перед другом, от которой избавиться мечтает кучу лет, и еще такую же — ощущает каждый день около Ермолаева. — Илюша, встань пожалуйста, — по волосам его гладит, взъерошенным; видит, с каким трудом Илья двигается, все еще ни разу Саше в глаза не посмотрев. Саша мигом занял его место, чужой руки из собственной не выпуская — вцепился навеки вечные; Яцкевич чувствует, как его ближе притягивают, тянут так плавно и мягко, что ему разрыдаться еще больше хочется — он оказывается у него на коленях, лицом к лицу. Илья от собственного напряжения губы размыкает, цепляясь пальцами за ткань чужой толстовки — Саша слишком близко, катастрофически; но эмоции берут вверх, и Яцкевич уже не может сидеть на жопе ровно, вжимается в чужое тело что есть силы. Ермолаев оттаял наконец-то — не вырывается из чужих обьятий и сам не отпускает трясущееся тело; и уже не подавляет в себе желание прикоснуться к чужим мокрым щекам губами, не скрывает той искорки, блеска в глазах, которыми впервые "так" смотрит — без злобы совершенно, любя. Илье сейчас ничего не хочется, кроме как ощущать тепло чужого тела, сжимающего его собственное до ломки костей, но Яцкевич и не посмеет возразить — слишком долго этого ждал. Теперь у Саши нет ни малейшего желания сдерживаться; он в одночасье изменился, резко потеплел сердцем, будто не он сейчас сидит и гладит чужие черты лица пальцами подрагивающими. — Прости, если сможешь, — утыкаясь в его ключицу, шепчет Саша, рукой свободной глаза потирая, ведь стыдно от этого становится жутко — что слабину дал и в одном шаге от того, что бы заплакать как маленький мальчик. Когда он последний раз свои чувства на показ выставлял, не помнит вовсе — всегда пытался спрятаться, подавить их зачатки, чтобы ни в чьих других глазах слабаком не выглядеть; сейчас ему на все по барабану — на парней остальных, их взгляды оценивающие, ему лишь Илья важен. Как же Саша нервничает, словами не передать. Нет, все же передать — пиздец как; пальцы от каждого чужого вздоха трясутся все больше. — Люблю тебя, — на мысли, останавливающие его, Ермолаев плюет с высокой башни и задавливает, — все это время люблю.. И только сейчас осознание приходит, когда в ошарашенные глаза напротив заглядывает; и с такой же скоростью уходит, когда сашины губы чужие ощущают, прохладные и соленые. Ермолаев сейчас с цепи сорвется, ей-богу; так долго мечтал, а когда это произошло — замер в оцепенении каком-то, никому не нужном. Яцкевичу по бошке, видимо, зарядили чем потяжелее, ведь как-то по-другому свои действия он объяснить не может — вцепился в Сашу, как за последнюю надежду, и отрываться совершенно не хочет; если честно, Ермолаев бы его сам никуда не отпустил, держал бы до последнего и гладил до бесконечности. Губы что-то новое ощущают, когда нежно так, медленно по поверхности чужих проходятся; и в голове бесконечным строем плывут давящие мысли — "остановись, ты не должен", но Ермолаеву как влетело, так и вылетело. И ведь кладет все-таки руки на почти высохшие щеки Ильи, поглаживая слишком незаметно, чтобы Яцкевич что-то почувствовал; но тот чувствует абсолютно все — его пробирает с ног до головы роем мурашек. Пальцы Яцкевича незаметно добираются до его волос, аккуратно проводя вдоль длинноватых прядей, которые Саша распустить удосужился; до жути не любил ходить без хвостика, но сейчас он чувствует себя, как дома, рядом с долгожданной мечтой своей. Саша отвечает с заметным запозданием, будто в гипноз введенный; ощущает нежные прикосновения, мимолётные ощущения на шее, и нескончаемое тепло. Чужие губы осторожно касаются потрескавшейся кожи, поглаживают ласково, чтобы боли не причинить; даже сейчас Илья лишь о чужом комфорте думает, на себя посрать и подавно. И оба словно на свободу вырываются. Выцеловывают друг друга бешено, будто все накопившееся в миг полезло из обоих сердец — они буквально наэлектризованные; Ермолаев все жмется и жмется ближе к Яцкевичу, ни на секунду не отрываясь от таких долгожданных губ, которые он только во снах способен был почувствовать. Илья, выдохшийся по полной, первым отстраняется, хотя соблазн поцеловать еще, больше и сильнее, тянет его ко дну. Саша открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вдруг осекся — не смог, будто ему язык отхреначили; вместо слов дурацких он вновь к Яцкевичу припадает, и тот не смеет возразить, сам измученный донельзя. — Сань, — шепчет Илья прям над ухом Ермолаева через долгие минуты тишины, которая ощущалась совсем не напрягающе или давяще, а приятно до посинения, — ты не соврал? — Не умею я пиздеть, знаешь же, — не без труда последние слова вышли из сашиного рта, возвращая в то далекое время, когда дружили так тесно и близко; Илья действительно знал — знал все о Саше, когда тот не переставая делился самым сокровенным; и перестал знать, когда тот отдалился, холодным сделавшись. — Ты такой идиот, Сашенька, — не может Илья так его не называть, само как-то выскакивает; а Ермолаев впервые слышит свое имя, произнесенное до неумолимости нежно, и мечтает лишь о том, чтобы только Илья его так звал. — Скажи еще раз, — просит все-таки, сдерживаться не особо умея в таким моментах; видит, как Илья почти незаметно уголки губ поднимает, и Саше настолько приятно видеть его лицо, особенно после всей той боли, что он ему причинил. — Сказать, что ты идиот, или что нравишься мне?, — и Ермолаев цепенеет; еще в первый раз все четко и понятно расслышал, но во второй ощущается вовсе по иному — будто первое для него воспринималось как шутка очередная, а следующее уже уничножало ее с потрохами. — Что хочешь скажи, — Саша смотрит на него с низу вверх, с собственных колен не спуская, и скользит ладонями к талии, уже готовый получить за это по первое число. — Простил тебя и люблю, блять, до гроба, — груз, все это время давящий на хрупкие плечи Ильи, падает с такой легкостью, что теперь он готов летать на чертовых крыльях; а Саша молчит, молчит и молчит — ему бы сдохнуть сейчас от стыда за все свое долгое и противное поведение по отношению к этому комочку счастья. — Обещай, что мы обсудим все, до мельчайших подробностей, — просит Ермолаев, в голове планируя, как извиняться будет — понимает, что одними словами он сердце Илье не зашьет. — Обещай, что не бросишь меня, — в ответ кидает с тяжестью какой-то в груди, которая мигом растворяется, когда Илья слышит это самое долгожданное — "Обещаю, Илюш". Леша вряд ли расскажет кому-то о том, что на кухне видел; сам не без греха, вышедший недавно из туалета, в который к нему Парадеевич пару минут назад заскочил. А Горила вряд ли расскажет, что всех четверых спалил — грех его одного, такого заинтересованного оставлять; у него своих потех с уснувшими Костиком и Владом хватает.