Мальчишка

Цзю Цяньцю непринужденно раздвигает ноги в своей взрослой версии, а Кунмин быстро и удобно устраивается между ними, пряча свое лицо в ее оголенном плече и ключице, обнимая так, что ее кости могли бы хрустеть в ином случае, если бы он был так силен, как она помнит. Он даже не готов уложить их, нависая над ней, вместо этого прижимая ее к дереву на их излюбленной поляне, где их может увидеть любой другой член секты, посреди бела дня. Она, конечно, любит смотреть на него сверху-вниз, но и Кунмин, кажется, получает от этого удовольствие. — Знаешь, ты мог бы получить любую женщину в мире, — замечает она непреложную истину; это правда, что главный герой может заполучить любую молодую девушку своего возраста или нет, которую захочет; он получал и её лично; не всегда по ее воле. Сейчас же это не тот Кунмин, которого она знала; этот юный и неуверенный, заставший в своем возбуждении, желая его спрятать от нее (что довольно сложно, так как оно упирается прямо в нее), и едва-едва покачивая бедрами. Такой молодой, такой невинный. Цяньцю хочет развратить его. Ее рука касается его головы, направляя от плеча к своей груди, не слишком объемной, конечно, как у всех дам вокруг, но все равно мягче костлявых плеч; она бы сняла одежду, что с себя, что с него, но, наверное, мальчик может умереть от того, как загорится его лицо. Кунмин все равно издает писк, задыхаясь, а все его тело дрожит. Цяньцю закатывает глаза на его сдержанность; раньше он никогда не сдерживался. — Что такое, Кунмин? — ее ногти царапают кожу его головы, и мальчишка всхлипывает. — Двигайся, — в самом деле, он даже не в ней, они даже не раздеты, а Кунмин решает проявить чудеса сдержанности. Кунмин скулит ей в грудь горячим дыханием, и неровно, неуверенно, осторожно, двигает бедрами; почти, как щенок в пубертате, запинаясь в таком простом действии; Цяньцю, к своему бесконечному удивлению, находит это милым. — Ты можешь трогать, — предлагает она, — ты можешь раздеть меня, — посмеивается она, и Кунмин вздрагивает, мотая головой, пряча своим глупые большие глаза в ее черных одеждах. — Цяньцю… — жалобно тянет Кунмин, и, пускай он прячется, но она уверена, что он надул щёки. — Пожалуйста… Она прижимается к его движениям ближе, перекрещивая ноги за его спиной. — «Пожалуйста» — что? — ласково интересуется она, и мальчишка обнимает ее крепче; такой откровенный, так легко ведётся на любые ее уловки. Во всем. Юэ Кунмин поднимает на нее круглые зеленые глаза, смотря снизу-вверх; как она и думала, он надулся. — Не дразни… — тихо просит он, всхлипнув, и снова спрятавшись. Его движения, ритм и, казалось бы, та твердая штука, к которой она бы предпочла не прикасаться, стали чуточку целенаправленнее, несмотря на количество одежды, Цзю Цяньцю почувствовала, как становится мокрой. Она почти хочет взять руку Кунмина и заставить его ощутить, что он с ней сделал, как тот стонет ей в грудь и кончает, зарываясь носом в ее вырез, как будто не хочет оттуда когда-либо вылезать. Она вздыхает, замечая намек на слезы. Она правда забывает иногда насколько этот Юэ Куинмин молод и невинен. Ей не стоит поступать с ним так, как он когда-то сделал с ней.