Ли Феликс — красивый

— ты что тут делаешь? это не то, что минхо ожидает услышать после очередной разлуки. вернувшись днем, феликс из аэропорта сразу влился в рабочий график. смена континента и долгий перелет не являются уважительной причиной, чтобы пропустить еще один день. а тут и очередной рецидив грыжи, требующий почти ежедневного наблюдения. остаться наедине можно только ночью. минхо жмурится, когда вспыхнувший свет ударяет по глазам и освещает множество коробок, к которым никто после переезда так и не притронулся. он встает с кровати и сокращает расстояние, вынудив енбока, сжавшись, шагнуть назад. младший совсем уставший, у него слипаются красные от недосыпа глаза, губы совсем сухие и шершавые от жажды. минхо лично отнес бы его в ванную и помог смыть с перенапряженного тела прилипшую к медовой коже грязь, но сначала ему нужно получить честный ответ на вопрос. — ты снова трахался с ним? с кем «с ним» — нет нужды уточнять. у минхо до сих пор ноет кулак от силы, с которой он приложил его о дверцу шкафчика в спортивном зале, и гнев гремит в ушах, заглушая здравый смысл. когда он закрывает глаза, когда просто моргает, видит, как этот старый хрен наклоняется к такому отзывчивому енбоку, наплевав, что каждый их шаг фиксируют не только папарацци, но и вездесущие фанаты, способные пролезть на любое мероприятие не только под видом официантов, но и занять удобное местечко на дереве, с которого открывается великолепный обзор. — нет, — енбок отвечает устало, роняет сумку на пол и стягивает джинсовую куртку. он хочет вымыться. минхо тоже хочет, чтобы это нежное тело больше не хранило испанскую вонь и тепло рук француза, который даже не постеснялся познакомить свою музу со своим бойфрендом. минхо кривит губы в презрительной усмешке. ему претит эта ложь. знает, что такое особое отношение, которое не замечает только слепой, обусловлено исключительно похотью, каким бы восхитительным енбок ни был. знает, что за каждый выгодный контракт приходится расплачиваться. поэтому у самого минхо не сложилось амбассадорство с gucci. а енбок, его драгоценный енбок, купается в привилегиях и неограниченном бюджете. только из-за таланта? если симуляцию удовольствия можно назвать талантом, то почему нет? — мне это надоело, — неожиданно говорит он и расправляет плечи. — если ты считаешь меня шлюхой, какого черта вообще здесь делаешь? минхо снова ухмыляется. подходит к нему ближе и хватает за отросшие волосы, сальные от пота после нехватки душа и тренировки, дергает на себя и шипит в приоткрывшиеся от болезненного стона губы: — я поклялся больше не поднимать на тебя руку, знаю, — он кивает и старается не вспоминать заплаканное лицо, перепачканное в крови, — но это не значит, что я не найду способ выбить из тебя твое раздувшееся самомнение. — ты не ответил на мой вопрос, — феликс хрипит, морщится. — давай просто закончим все это. ослабив хватку, минхо приглаживает его волосы и почти ласково улыбается ему, наблюдая, как пролегшая между бровей складка разглаживается. ох, как же минхо хочется соврать самому себе, что дело в банальной зависти, поэтому он с непоколебимым упорством и больным наслаждением вбивает в очаровательную белокурую голову мысль, что единственное, что людей привлекает в нем, — это внешность. ли феликс — прекрасная оболочка, за которой никто не разглядит его душу. не захочет. зачем, если ли феликс — красивый, и этого достаточно? сломленный, лишенный настоящей личности, игрушка для тех, кто одной закорючкой в договоре способен повысить его межнациональный престиж. не потому что он талантлив и заслуживает этого, а потому что единственное, что у него есть, — диковинная красота и мягкое тело. иначе енбок улетит, оставив минхо с кровоточащей раной в груди. — я люблю тебя, — спокойно говорит минхо, и всего на миг взгляд младшего теплеет, чтобы снова стать отрешенным, когда он слышит продолжение, — какой бы шлюхой ты ни был. не хочу трогать тебя после него. и не бойся разбудить сынмина. я попросил его поменяться квартирами на несколько дней. енбок шмыгает носом, приглаживает растрепанные волосы и скрывается за дверью ванной. минхо наконец выдыхает и опускается на кровать, все еще чувствуя накатывающую обжигающими волнами злость. когда он стал искренне верить в собственную паранойю и слышать в каждом слезливом «я тебе не изменял» только фальшь? разобраться с этим следовало как можно быстрее, потому что прямо сейчас он не хочет ничего, кроме того, чтобы выволочь енбока обратно в комнату и избить до кровавого месива, которое через несколько дней превратится в один сплошной струп, под которым будет прятаться совершенно новое, никем нетронутое тело. и если минхо сдержался сегодня, нет гарантии, что завтра он поступит так же.