Минус на минус даёт плюс

Прости       Адреналин окончательно покидает тело так, что каждое неловкое движение отдаётся ноющей болью. Не остаётся ничего, кроме как лежать там, где его бросили. Распластаться на полу и втыкать в потолок, разглядывая обвалившуюся штукатурку. Сил на слёзы не осталось, выплакал все давно. И из-за бармена, отца, да из-за всего, что произошло за эту чёртову весну. — Кис, — слова комом в горле застревают, даже прошептать извинения толком не получается, но ему и не дают. Ваня толкает в грудь, и Хэнк летит кубарем, падает на пол, спотыкаясь о ящик. Киса хватается за толстовку, поднимает, снова отбрасывая назад. Бьет ногами по рёбрам. Боре становится страшно, потому что удары Кисы ощущаются правильно. Заслужил. Мусорнулся. П р е д а л.       Мел мучается в попытке отцепить Кису. Держит за свитер, что-то лепечет и все же добивается своего. Жалко, с Анжелкой у него так просто не выходит.       Хэнк думает, что лучше бы Мел сдохнуть дал, чем смотрел потом так. Взгляд Егора сверху вниз ощущается хуже любого удара, кажется хуже Кисиного, правда, для такого сравнения нужно сначала хотя бы посмотреть на него, но Хэнк выбирает позорно тупить в пол.       Киса уходит, как обычно хлопая дверью. Плевок на прощание не долетает до лица, а попадает прямо в душу, распространяясь по телу новой волной липкой боли.       На лице Мела отображается то ли сложный мыслительный процесс, то ли дикое желание срать. Хэнк приподнимается и смотрит как обычно исподлобья, ожидая небесной кары от главного святоши и чтителя если не дворовых, то хотя бы законов норм и морали. Слушать ничего из перечисленного не хочется, но никто не хочет оставлять его гнить здесь наедине, так что приходится терпеть. Пока что.       Может ли Хэнк после этого стать великомученником и со спокойной душой сдохнуть? Ответ не заставляет себя долго ждать, ведь Мел начинает свой монолог, а значит, как минимум ещё одну пытку ему предстоит вынести.

«Все остальное пусть сгинет

перед намеком обманчивым На мимолетное счастье»

Прощай «Я остаюсь один Проспект теряется в ночи Всё это сон или я приговорен Здесь стыть, пока не вышел мой срок?»       Мысль сжечь все дотла, спонтанная, глупая, но Хэнк цепляется за неё и словно на автомате открывает канистру с бензином. Резкий запах ударяет в нос, и он трясёт головой из стороны в сторону, стараясь его прогнать. Начинает лить.       Была бы возможность, он бы и чёрную весну под рёбрами выжег. Хотя, кому он пиздит — не смог бы. Хрупкое напоминание о том, что у них когда-то было.       Хэнк не проходит и десяти метров, потому что ноги сами подкашиваются, и колени, обтянутые тканью, пачкаются в земле. Он сжимает её руками, дышит, стонет, чувствуя жар не столько от пожара, сколько от слез, скатывающихся по щекам.       Это чувство осязаемое, можно дотронуться до груди и постараться разгладить, но оно колется. Подбирается к сердцу.       От финального падения его отделяют остатки гордости и трезвого рассудка, рисующие плюсы и минусы в воображаемой таблице «причины вытянуть ещё один день». Плюсы снова побеждают. Привет       Хэнк достаёт телефон из кармана, вертит в руках, думая о том, чтобы разъебать его к чёрвтовой матери и свалить куда глаза глядят, но на экране одно за другим начинают всплывать уведомления.       Он не помнит, как оказывается у дома и сколько это заняло времени. Хэнк продирается сквозь толпу, выискивая среди машин скорой и полиции тёмную макушку, которая уже вовсю размахивает руками и орёт на врачей. — Кис, — Боря подлетает к Ване и тянет за плечо, разворачивая.       У Кислова руки в крови, толстовка и даже на щеке уродливый след. Хэнк лнёт ближе, обхватывает руками и стискивает в импровизированных объятиях. Сейчас остаётся лишь дышать, как псина загнанная, пытаясь выстроить в голове мысли так, чтобы сложить их хотя бы в одно простое: прости. Киса не дает сказать и этого, вырывается, с силой отталкивая Хэнка от себя. — Отошёл, блять, — отмахивается как от назойливой мухи, будто всё, что было между ними, не ценнее пятнадцатирублёвой зажигалки в киоске. Ходишь с ней несколько месяцев, перекладываешь из одной куртки в другую, а потом не находишь рядом. И вроде бы и похуй, а вроде что-то дорогое безвозвратно утеряно, но смириться с этим можно, как и двигаться дальше. — Ты в порядке? — Да, отъебись ты уже, видеть тебя не могу. — Киса говорит это «не могу», и поперёк горла застывает «но хочу», «но надо».       Хэнк чувствует, как его вырывают из этого неначавшегося диалога. Хватают за шкирку и резко разворачивают. Отец спрашивает, какого черта он тут, а у Хэнка в голове перекати поле, наверное, впервые за эти недели. — Борь, соберись, ты был тут, когда случилась, — Константин Анатольевич запинается, — стрельба?       Хэнк плавно выплывает из дымки, чувствуя, как с собственных губ срывается: стрельба?       В чате писали то же самое: стрельба. — Кто-то умер?       Костя смотрит на сына. — Мел в скорой. 
Хэнк окончательно ничего не чувствует, стоит, смотря в пол и чуть пошатываясь. Вздрагивает, поднимая глаза на отца. — Оксана тут? — с уст Хэнка срывается надежда и вера. Может, где-то рядом поджидает и любовь. — Тут, — кивает Костя, — в машине, Борь, слушай внимательно. Хватаешь Кислова и уходите. Быстро. — Он трясет его за плечи, пытаясь привести в чувства, в то время как Хэнк, по своему обычаю, тупит в пол, застыв так, что, кажется, все мышцы оканемели, — Соберись уже, — говорит отец, и Хэнк наконец выплывает, идет в сторону Кисы, хватает за толстовку и тащит в сторону дороги.       Киса смекает сразу. Запихивает свою гордость куда подальше, но все же сбрасывает намертво вцепившуюся в толстовку руку и вместе с этим отбрасывает желание истерить. Хэнк нелепо хромает, и Киса думает о том, как ему это не идет, как это неестественно, и сжимает руки в кулаки от такой же неестественной злобы на себя.              Идут молча, Хэнк лишь одёргивает кивком на нужном повороте к дому, а Киса не спорит. В квартире пусто и тихо. Шумит только холодильник, и шуршат их куртки. Оксана с отцом, мать на неделю уехала к бабушке. — В душ сначала, — останавливает валящегося на кровать Кису Хэнк, — изгадишь же щас всё.       Киса на удивление слушается, скидывает толстовку и штаны на пол сразу в комнате и плетётся в сторону ванны.       Останавливается возле зеркала и старается не всматриваться. Вода быстро окрашивается красным. Киса врубает холодную на полную и переключает обратно, только когда зубы начинают предательски стучать.

 Всё переворачивается с ног на голову, и мир больше не кажется если не простым, то хотя бы понятным. Чёрное перетекает в белое, белое в чёрное, так, что в итоге остаётся один лишь серый. И желание курнуть. Где там Гена?       Может, стоит отпустить себя на день? Нет, на пару часов. Просто быть и не думать вовсе. Киса и не думает. Он просто делает.       Хэнк оставляет футболку и домашние шорты на стиралке, старается уйти быстрее, но Киса перехватывает, цепляясь за футболку. Отчего-то холодные руки обхватывает поперёк груди, а голова падает на плечо. Пальцы сжимают футболку, дыхание обжигает шею, а с волос капает прям на плитку. Хэнк считает эти капли, чтобы окончательно не сойти с ума. — Почему воняешь дымом? Боря смотрит непонимающе, пытаясь разглядеть силуэт в запотевшем зеркале. — Вань, — начинает Хэнк. — Нет. Стой. Просто заткнись, — Киса тянет за собой в душ, и не упасть вдовём им удаётся чудом. Одежда липнет к телу, Киса её стягивает. — Больно. — А мне, сука, думаешь, нет? — Ваня останавливается, переводя взгляд с лица напротив на тело и расплывающуюся на нём россыпь синяков. Не комментирует никак и просто снимает душ, поливая им голову. С мокрыми волосами и щенячьим взглядом исподлобья Хэнк выглядит ещё большим побитым псом, чем прежде. Ваня тянется за шампунем.       Хэнк думает о том, понял ли Киса.       Киса думает, о том, чтобы поскорее смыть этот чертов запах и не думать о том, что произошло. Чутьё подсказывало, что произошёл пиздец.       Мама в салоне всегда нежно мыла голову, массируя подушечками пальцев, и Ваня старается повторить это с Борей, который на каждое движение отзывается всем телом, ластится к рукам и все норовится упасть. Хэнк опирается на стену позади Кисы обеими руками, найдя наконец нормальную точку опоры, и устраивает голову на Ваниной шее. Киса гладит его по загривку. — Прости, слышишь, прости, — наконец шепчет Боря. Киса не отвечает ничего. ••• — Вань, — Боря говорит в пустоту, потому что Киса не отвечает, лежит всё так же спиной и лишь сжимает край одеяла рукой. — Заткнись уже, рубит дико, — Ваня не хочет спать, совсем, он не знает, заснёт ли вообще этой ночью.       Хэнк обнимает робко со спины, утыкаясь головой в лопатки.       Киса хочет закончить этот диалог побыстрее и никогда к нему не возвращаться. Поворачивается так, чтобы глаза в глаза. 
— Завтра.       Получается только сбежать, он залезает холодными руками ему под футболку, и Боря дёргается для приличия, не желая выдавать, что эти прикосновения сейчас служат лекарством от всей хуйни в голове и собственного прожигающего насквозь холода. Как известно, минус на минус даёт плюс.

«Я — ночь с тихими стонами и

пальцами, как копья

Что ищет сердце под футболкой»