В мире без тебя

      ♥~~~♥~~~♥

             Питер направляется на работу, когда впервые слышит этот жалостливый скулеж. На мгновение его шаг сбивается, а он сам непроизвольно поворачивается в сторону тихого звука. Он замирает, прислушиваясь, и действительно там, в тени большого жилого здания, должно быть, прячется раненное животное, он уверен, потому что такие звуки способна пробудить лишь боль живого существа.              Он хранит почтительное молчание целую минуту, не двигаясь и даже задержав дыхание. И только сердце, участившее свой ритм от неожиданной бешеной спешки, закладывая уши, бьется громко и бесперебойно.              Раненное одинокое животное…              Тем не менее он не тратит больше своего времени на то, что не принадлежит ему. Ведь он уже и так опаздывает, и, хотя в такую рань мало кто приходит в магазин мистических товаров, он всё же старается придерживаться графика, а подобные задержки вредят бизнесу. И чем бы он мог помочь бедному животному? В их районе проживает куча добрых, заботливых людей, которые с радостью помогут обездоленной душе, куда-ему-то лезть. Ему самому бы кто помог.              Поэтому без сожалений и изводящих нутро мыслей он продолжает свой путь, удаляясь от жуткой, холодной темени своего дома, глухой к чужим страданиям.              Мрачный дождливый день оказывается таким продуктивным, каким его и ожидает Питер. Окутанные неподъемными мыслями, бездонные небеса бьют прохожих по головам своими нещадными упреками, отягощая их шаг увесистой влагой, охлаждающей их сердца и заволакивающей зрение. Поэтому в укромный магазин на центральной улице влетают лишь те, кто хочет спастись от непогоды: шумные школьники, уставшие матери с неугомонными малышами и хмурые работники строительной бригады. Никто из них на самом деле не желает здесь находиться, наслаждаться тихими знаниями и неоценимыми плодами его работы. Так что и Питер игнорирует таких посетителей, не желая обращать внимание на тех, кто всё равно в конце концов уйдет отсюда без оглядки.              – Что это?              К сожалению, не все человеческие детеныши обучены должной вежливости и продолжают его докучать, даже после того, как он не раз отказывался им отвечать.              – Похоже на цветок Чудовища.              Размахивая стеклянным шаром полная энергии, бойкая девочка следует за ним до самой кладовки, где он обычно укрывается ото всех своих промокших, надоедливых клиентов, чтобы избежать ненужного социального контакта. В одиночку.              Однако, видимо, шестилетние дети в этом столетии также не умеют читать или просто игнорируют большую красную табличку, где огромным шрифтом ясно написано, что вход разрешен лишь работникам магазина.              – Почему он здесь?              Ничего удивительного – приветливый магазинчик на оживленной улице с самого начала напрашивался на неприятности, Питер сам виноват, что повелся на уговоры риелтора. Вот бы вспомнить того мужчину, что продал ему это безнадежное строение – он бы с большим удовольствием отправился на охоту за наглыми, лживыми бестолочами. Тогда была бы хоть какая-то польза от этих его никчемных сверхспособностей.              – Тебе его ведьма подарила?              Питер громко стонет.              Отработанными движениями достает фильтр для кофемашины, засыпает зерна в контейнер, отмеряет нужное количество воды. Раз недружелюбное лицо и грубые слова не оказывают влияние на прилипшего к нему ребенка, то стоит попробовать вариант холодного равнодушия. План пока работает так себе, потому что беззаботная девочка просто продолжает болтать про себя, без тревоги усевшись в его любимое кресло. Ее, кажется, не особо беспокоит его незаинтересованность.              Какая нелепица.              – Что произойдет с тобой, когда цветок завянет?              – Он не завянет, – не выдерживает Питер, резко развернувшись к нарушительнице своего душевного равновесия, и одним махом отбирает чертов стеклянный шар. Он ждет негативной реакции, но дурацкий ребенок лишь моргает на него своими большими карими глазами в ожидании продолжения, отказываясь плакать и звать свою маму. Глупышка. – Он в эпоксидной смоле, там нет кислорода, чтобы цветок мог завянуть.              Почему он уступил? Надо было бесцеремонно вытурить ее из его убежища и запереться, даже если бы она позвала свою безалаберную мамашу, вряд ли та смогла бы что-то с этим сделать. Так-то ребенок цел.              Сзади раздается громкий звуковой сигнал, докладывающий о начале работы его старой небесно-голубой кофемашины. Кофе только начинает литься.              Точно он ждет напитка.              – Значит, ты никогда не умрешь?              Ему стоило просто налить себе виски из запаса под прилавком. Всё лучше, чем подвергаться такому допросу.              – Нет, – закатывает глаза Питер, разворачиваясь обратно к кухонному столу. А день только в начале своего солнечного цикла.              Не желая отдавать свою вещь обратно в явно грязные и липкие ладошки чужого ребенка, он ставит стеклянный шар на полку возле запасных кружек с рисунками супергероев. Черт возьми, о чем он только думал, покупая такую дурацкую посуду по дешевке? Магазин принадлежит только ему, из родственников его никто не навещает, а разливать напитки незнакомцам он всё равно не собирается. Так зачем же-              – Значит, ты умрешь?              – Все умирают, лапушка, – и в этот момент, словно в подтверждении его слов, дряхлый кофейный аппарат издает протяжный стон и затихает.              Ожидаемый исход всей этой печальной задумки.              Конечно, кофе не обязательный ингредиент хорошего настроения, а от головной боли можно выпить и что-нибудь другое. Питер громко вздыхает, постукивает рукой по обмотанному черной изолентой небесно-голубому боку кофемашины и храбро встречается взглядом с сияющими глазами суетливого ребенка.              – Что-то еще? – с сарказмом спрашивает, надеясь на отрицательный ответ.              Но, разумеется, надоедливая девочка воспринимает его замечание как разрешение на всё более нелепые вопросы.              – А когда ты умрешь? – безмятежно интересуется ребенок, покачивая ногами.              Ему вообще когда-нибудь повезет в этой жизни?              И все современные дети так рано хотят узнать о смерти?              – Когда цветок распустится, – язвит Питер, вспоминая детали той сказки. Хотя, кажется, там было всё наоборот. Честно говоря, он никогда не любил подобные истории.              – Почему?              Потому что это волчий аконит, почти вырывается у него изо рта, но он успевает прикусить язык. Ему хватает проблем и без того, чтобы пошли слухи о том, что он оборотень. В прошлом году он был вампиром – и он всё еще ощущает запах чеснока по углам магазина.              – Так работает время, – отмахивается.              Если подумать, вид этой малышки напоминает ему кого-то…              – Но цветок же в смоле, как он распустится?              Эти густые русые волосы и черные брови точно принадлежат кому-то, кого он когда-то знал. Несомненно. Да и вот эта вот заносчивая манера говорить, когда и где ни попадя, совершенно не обращая внимания на желания окружающих. И эти бесконечные вопросы о смерти-              – Вот ты где! – в помещение врывается запыхавшаяся женщина, размахивая полными продуктов пакетами. Видимо, читать в этом столетии не умеют и взрослые. – Зачем убежала? Я же сказала, постоять смирно возле окна! – продолжая ворчать и причитать, поправляет сначала одежду ребенка, потом свою и наконец замечает его. – Боже, простите, она опять убежала. Извините, – Питер едва успевает кивнуть, как женщина уже подхватывает ребенка и уносится к двери. – Давай, нам уже пора.              Действительно. Проходной двор какой-то. Надо начать закрываться в непогоду.              – Я поняла! – кричит девочка с плеча матери, вцепившись руками в дверной проем. – Вы уже умерли!              С противным скрежетом женщина всё же умудряется оторвать своего ребенка от его бедного избитого косяка, который он когда-то так нежно покрасил в темно-бордовый цвет, и с еще одним бесполезным извинением убегает на улицу, прямо под разбушевавшийся ливень.              – Нет, я не умер, – выдыхает Питер, растирая лицо. – В этом и суть, лапушка.              В этом и суть.              К счастью, после инцидента с ребенком ничего такого же выматывающего с ним не происходит, позволяя ему умиротворенно спрятаться у себя в кладовой с кружкой безвкусного горячего шоколада и еще более безобразной книгой, которую он нашел под столом.                     К вечеру небо слегка прояснилось, наверное, сжалившись над всеми измотанными работягами, возвращающимися домой, потому и Питер без проблем достигает дверей своего подъезда. Однако, как и утром, его внезапно останавливает знакомый тихий скулеж, и теперь, когда ночь украла все его оправдания, он не может заставить себя равнодушно пройти мимо.              – Ты жалкий комок шерсти, – заявляет он дрожащему щенку, когда тот обращает на него свои золотистые глаза. – Ты один и к тому же ранен, – нельзя не заметить запекшуюся кровь на морде столь убогого существа. – Тебя пытались убить, – обгоревшая шерсть на всём правом боку выглядит так, будто ее изуродовали человеческой рукой, что означает либо попытку убийства, либо садистские пытки. Питер не верит в первое, но, наверное, щенку было бы приятнее услышать именно этот вариант. – Безнадежное дело.              Избитый щенок с невероятно сухой для такой ветряной, промозглой погоды шерстью снова тихо поскуливает, сжимаясь в крохотный комочек, едва заметный в такой темноте.              – Ты умрешь к полуночи, – безразлично замечает Питер, но поддавшись большим золотистым глазам, снимает с себя теплое кашемировое пальто и накрывает щенка. – Чувства – это орудия смерти, понимаешь? Ты умрешь, потому что эмоции ослепили тебя.              Беспомощный, бестолковый умирающий щенок, спрятанный под толстой тканью, что-то тихо отвечает ему, но звуки умирают в ночной стуже, так и не коснувшись чутких ушей Питера.              – Ты обречен, малыш, – на выдохе маленькое белесое теплое облачко взлетает ввысь, легко покидая его, как и все остальные до него. – Такова твоя судьба.              На этом он разворачивается и уходит. Если это забытое, раненное животное искало надежду у него, то оно ошиблось в своем суждении. У него нет ничего, что он может предложить другим. Он такой же нуждающийся и заброшенный, как и они. Одинокий и умирающий.              

♥~~~♥~~~♥

      – Я тебя не боюсь, – заявляет этот глупый, самоотверженный мальчишка. Держится дерзко, даже высокомерно, с учетом того, что их разделяет лишь жалкая металлическая сетка школьного двора.              Питер впечатлен. Под лунным светом, освещающим их интимное место встречи, в мстительной ярости, полыхающей в нем самом, а также нарастающем негодовании подростка, подпитывающимся адреналином набегавшегося по коридорам юного тела, скрывается какое-то низменное очарование. Притягательное и возбуждающее. Рискованное.              – Так почему же твое сердце бьется так часто? – он выступает из мрака, скаля острые зубы, удлинившиеся в ночь полнолуния. – Так трепещет, словно мотылек перед огнем?              – Я не боюсь обжечься, – продолжает настаивать мальчик, пропахший едким страхом, потом и химикатами. – Ты бы никогда не причинил мне вред.              Оскорбительно и нахально. Питеру нравится.              Ведь в чем-то мальчик даже прав. Сознательно, он никогда бы не тронул и короткого волоска на голове столь безупречного создания, не оставил бы своего чудовищного следа на бледной коже, не использовал в своей охоте на старых демонов. Были вещи поважнее и священнее стайных уз и человеческих законов.              Он улыбается.              Тем не менее, как бы он ни старался, как бы не продумывал каждый свой ход, как бы быстро не устранял помехи, он в итоге всегда проигрывает, всегда ошибается, всегда собственными же руками уничтожает тех, кто близок к нему.              Действительно, нет причин так улыбаться.              – Откуда такая уверенность? – елейно напевает Питер, почти вплотную подходя к разделяющей их решетке. А затем резко, рывком, хватается за нее, в надежде вывести своего соперника из себя, сбить всю спесь с мальчишки, запугать, чтобы тот больше не осмеливался подходить так небрежно к опасности.              Стайлз даже не вздрагивает.              – Я сын ищейки и-              – Я знаю, чей ты сын, – цокает Питер, почувствовавший неожиданное необъяснимое облегчение. Оттого лишь больше раздражаясь.              – Я вижу тебя насквозь.              – Да что ты говоришь?              Какое невероятное создание.              – Это ты боишься, – решительно произносит сумасшедший ребенок, сбрасывая с плеч разодранную клетчатую рубашку. – Ты напуган до смерти.              Уморительно.              Он собирается с корнем вырвать этот лживый язык.              – Я выжгу тебе сердце, как они выжгли мою личность, – длинные черные когти слегка царапают покрасневшую кожу мальчика. – Мне не сложно отказаться от части своей души, если я смогу забрать твою невинную, молодую, бессмысленную жизнь, – в нем кипит неизвестная жажда, непривычная алчность, чудовищная, бушующая, неумолимая одержимость. – Тебе больше не за что будет держаться в этом мире, и тогда, наверное, ты наконец меня возне-              – Нет, – легко затыкает его одной лишь интонацией. Одним лишь словом. Одним взглядом. Словно проделывал подобное уже тысячи раз. – Я не боюсь тебя, – как будто не слыша ничего из того, что он произнес. – Это ты боишься меня.              

♥~~~♥~~~♥

             Он ненавидит эти стены.              Белоснежные как снег.              Как лунный свет.              Как свадебный наряд.              Как боль.              Его заперли здесь как бешенного зверя, безумного и озлобленного. Морят голодом, духотой плотных стен, цветочным ароматом аконита и рябины, крохотной, безжалостной надеждой, спрятанной в пуленепробиваемом стекле, прозрачном и, казалось бы, таком хрупким, отделяющим его от настоящей свободы. От всего мира в целом. От его семьи, стаи и самого себя.              – Питер?              Он игнорирует знакомый дрожащий голос. Игнорирует теплоту, пронизывающую его, искреннее беспокойство, скользящее мурашками на обнаженной коже, мягкий трепет, которое испытывает его глупое предательское сердце, как только кто-то одаривает его нежностью и любовью.              – Питер, дорогой.              Он не достоин ничего подобного. Ни теплоты, ни искренней заботы, ни любви. Он монстр, живущий в шкафах своих племянников, чудовище, жующее солнечный свет и свежий, колкий ветер. Кошмар, ужас, страшилище.              – Питер, пожалуйста, – знакомый стук бешено скачущего юного сердца, короткий выдох, всхлип. – Я скучаю.              Эта боль, эта агония в груди… Разве это не то, для чего он был рожден? Не то, к чему шел с высоко поднятой головой, выпрямленной спиной и острым волчьим зрением? Он был уверен, что перехитрил весь мир, умный, проницательный, непобедимый. Самый сильный хищник своей стаи, самый гениальный ребенок в семье, самый преданный своим убеждениям.              Отчего же тогда так больно? Почему кровь во рту ощущается вкусом поражения, а не победы? Как он мог потерять всё в одно мгновение?              – Питер, вернись ко мне. Пожалуйста. Пожа…              Нет. Хватит.              Так больно.              Стоп.              Не надо.              Он поступил верно. Он спас себя. Если бы он не позаботился о себе, то никто бы этого не сделал. Никто бы не протянул ему руку, никто не выслушал бы, никто не помог. Он прав. Он должен сам ставить себя в приоритет. Потому что никто другой так не поступит. Он спас себя. Он прав. Он выжил. Он поступил верно. Он всё продумал, всё изучил, это было совершенно логично и рационально. Он-              Он не оборачивается на голос, свернувшись в клубок под тонкой белой простыней на полу, как и положено страшному чудовищу из детских кошмаров.              

♥~~~♥~~~♥

             Утром следующего дня непослушные ноги сами ведут его к закутку в тени громадного жилого дома. Нетерпение ускоряет его шаг, в то время как неожиданное опасение заставляет спотыкаться, замедляя продвижение. Но, так или иначе, он всё равно оказывается в нужном месте, глядя на тихий темный комок кашемировой ткани.              Он садится на корточки возле своего безмолвного знакомого и на долгую минуту замирает, едва дыша.              Возможно, а точнее вероятнее всего, глупое животное не пережило ночь, ведь с такими ранами на улице без своей стаи его ждала только смерть. Да и малышу нет причин выживать: жить в одиночку, брошенным своей семьей, – жалкое существование.              И всё же.              Наклонившись, чтобы приподнять края потертого пальто, к собственному удивлению, Питер замечает ответное движение изнутри. Высунув свою перепачканную в крови мордашку, глупый щенок с самыми яркими золотистыми глазами высовывает наружу язык, словно насмехаясь над его замешательством.              – Ты жив, – несуразно брякает Питер, а потом невесело смеется. Он вновь ошибся. Как нелепо. – Ты выжил, малыш.              Изумление, окатившее его короткой горячей волной, согревает его не хуже отданного им теплого пальто. Скользнувшие по коже тихие мурашки обжигают опущенные вниз ладони, сотрясают плечи и перехватывают дыхание. Дрожь, охватившая всё его тело, на мгновение чудится ему спасением, а не клеткой. Может быть, не всё потеряно?              – Хм, – хмыкает, тихо посмеиваясь. Нет. Он не должен бросаться с головой в неизвестный омут. – Что ж, – ему всё еще больно, нельзя надеяться на лучшее. – Продержись еще до сегодняшнего вечера. Тогда мы поглядим, что с тобой делать.              Потянувшись к внутреннему карману кожаной куртки, Питер вытаскивает кусочки еды, которые он захватил с собой перед выходом. Жалко, конечно, тратить свой перекус на обреченную душу, но и мимо этих невинных золотистых глаз пройти не может.              – Вот, – неловко бросает освобожденные от пластикового пакета продукты. – Мне пора, – привлеченный запахом еды, голодное израненное существо, что неожиданно, не набрасывается на свою добычу, вместо этого внимательно разглядывая своего доброжелателя. Возможно, малыш всё же выживет. – Правильно, – кивает Питер с одобрением. – Если ты умрешь до моего прихода, я получается зря испачкал свое любимое пальто.              Щенок, разумеется, не отвечает, лишь провожает своим настороженным взглядом его руки, и тихо поскуливает при особо сильном порыве ветра. Этим утром хмурое небо всё же благосклонно улыбается им, обещая больше не проливать свои горькие слезы им на головы, однако, к сожалению, беспокойные потоки воздуха другого мнения. Если он задержится еще на мгновение, то точно замерзнет по дороге на работу.              Да. Правильно. Работа.              Питер тихо выдыхает и тут же встает на ноги. День уже давно вступил в свои законные права, так что и ему следует поспешить. Тут ничего нельзя поделать. Он не в ответе за всех существ этого города. Он вообще ни за кого здесь не в ответе. И всё же отвернуться от сияющих расплавленным золотом глаз оказывается сложнее, чем он думал.              – Дождешься меня, тогда я приду за тобой, – наказывает он затихшему щенку и резким шагом направляется в свой магазин, не давая себе лишних поводов передумать.              Он не умеет проявлять заботу правильным образом, не стоит этого забывать.              

♥~~~♥~~~♥

             – Ты должно быть Стайлз.              Снова стоит перед ним. Этот глупый ясноглазый мальчишка, хрупкий и бесстрашный. Было бы так легко сломать этого неугомонного ребенка, разбить на миллион несовершенных осколков, мелких, бессмысленных, неподходящих. Одно прикосновение и кости поддадутся, одна ласка и кожа покроется кровью, один оскал и сердце разорвано в клочья.              Так легко и просто.              – Так ты должно быть Питер, – ухмыляется безумное, безмозглое, беспощадное существо. Бравое и безупречное.              Он собирается разорвать его. Этого красивого храброго мальчика с ясным взглядом и любознательным нутром.              Ну что за потеря.              И всё же. Всё же, делая шаг к нему на встречу, проталкиваясь сквозь свои туманные, ядовитые эмоции, колотящийся пульс на виске и непривычную дрожь в ногах, Питер лишь увеличивает расстояние.              Мальчишка отшатывается.              – Теперь ты боишься меня?              Странно. Он знал это давно, нет существа на земле, способного увидеть его, понять и беречь. С самого детства он понимал, что не будет такого человека, кто взглянет на него дважды, кто прислушается, кто последует за ним, кто растопит эти болезненные кристаллы льда, впивающиеся ему в грудь, горло и пальцы. Никто не рассмотрит за жестокими словами пугающее недоедание, за безразличием – несуразную застенчивость, а за твердой хваткой – любознательность. Он так долго был один, было бы странно ожидать обратного сейчас. И всё же… как больно понадеяться, лишь чтобы вновь быть отвергнутым.              Холодно. И больно.              – Никогда, – громкий звонкий голос развевает дымку тягостных ощущений. Мальчик, совсем юный школьник, поднимается со своего места, грязной плитки в больнице, чтобы расставить ноги в знакомую стойку. Словно маленький солдат, подросток с короткой стрижкой и в больших армейских ботинках, вызывающе глядит на него, пожирая, поджигая, притягивая к себе самым мучительным образом из всех возможных. – Я не боюсь тебя.              Так дело в его уродстве. В его уродливых шрамах, уродливых звериных чертах, уродливой ухмылке. Он монстр, ничего удивительного. Его древняя потертая одежда, незажившие ожоги на лице, отросшие спутанные волосы привлекают интерес, столь долгожданное внимание, но никогда не принятие, нежность, заботу.              – Тогда презираешь, – теперь ему больше нечего терять. Как же больно. – Так уж суждено нам, не так ли? – на этот раз он сам отступает, назад, обратно в сумрак одинокой палаты, тюрьмы из которой ему никогда и не стоило сбегать. – Ненависть, отвращение и вражда.              Что-то меняется в лице мальчика, оно трескается под гнетом невидимых ранее эмоций, исчезает то охлаждающее спокойствие, стойкая нейтральность, помогающая запуганному до смерти кролику встрепенуться и выстоять перед жаждущей старой кровожадной лисой.              – И кто в этом виноват? – жгучая ярость. – Ты сам всё это придумал, – нескрываемая горечь. – Сам решил построить свою жизнь вокруг этих дурацких игр! Ты сам поддался ненависти! – отчаянная паника. – Кровь ослепила тебя!              Как капли живительной влаги, токсина, умиротворяющего живую плоть, отравы, пламенем танцующей на болезненных ожогах, резкие слова возвращают его к жизни, к свету бесконечного коридора, обратно в путь.              – Они сделали меня таким, разве не замечаешь? – ухмыляется, растягивая губы, пока не треснут едва зажитые корочки на лице, не разорвутся старые шрамы. – Это их работа, не моя.              – Нет, это были не они, – и смотрит так, будто осуждает его. Будто разочарован. Будто удивлен.              Смешно. Больно, но смешно. Поэтому Питер позволяет себе рассмеяться. Он хохочет, пока чуть не теряет равновесие, пока не почувствует металлический привкус во рту, пока действительно не ослепнет от соленной влаги, скопившейся в уголках глаз.              Он стоит тут, полутруп-полузверь, никчемный, слабый и уродливый, и тем не менее оказывается виноватым.              Что и требовалось ожидать от чудовища, не так ли?              О, он позабавится, избавляясь от несносного мальчишки. Он задушит его собственными, испещренными волдырями и ранами руками, а затем подвесит его труп напротив окна шерифа, чтобы он полюбовался проделанным воспитанием. Что ни говори, стоило лучше обучать ребенка бежать от опасности…              Но прежде, он устроит ему словесную взбучку. Окунет в вязкую смолу недовольства, борьбы и потерь, через что ему пришлось прорываться своими парализованными конечностями, пусть почувствует-              – Мне казалось, ты на моей стороне, – нет. Это не то, что он должен был сказать. Нет. – Ты-              – А мне казалось, ты всегда боялся смерти, и всё же сейчас твои глаза сияют синим.              Когда мальчишка очутился так близко к нему? Когда-              – Смерть случается не с тобой, а со всеми вокруг тебя. Разве тебя это не пугает?              

♥~~~♥~~~♥

             – Питер?              Сегодня его лишили когтей. Наверное, боялись, что он выколет доктору глаза на следующей встрече. Он мог бы. Он точно бы так поступил. Он растерзал бы тому самовлюбленному идиоту всё лицо, отрезал глумливый язык, а потом бы выколол беспечный взгляд этих жестоких-              – Питер!              Он вздрагивает. Уже наполовину повернувшись к родному голосу, машинально, по привычке, жаждущий, он одергивает себя и возвращается на своё место. На полу возле изножья хлипкой койки с белоснежными простынями, как верный пёс, отлученный от хозяина. Скулящий, беспризорный, глупый.              – Питер, пожалуйста. Ты же знаешь, что я-              Нет. Не пёс. Дикий волк. У него нет хозяина. И никогда не было. Он одиночка. Отшельник. Бродяга.              Его никогда не волновали стайные узы, семейные обязанности, родительская любовь. Он был один, таким и остается. Да и кто бы мог полюбить его? Кто мог поверить в то, что он способен на большее, на верность, честность и доброту? Кто мог быть таким дураком?              – Это я.              Правильно. Никого. Возле него никогда никого не было. Никто не ожидал его возле школы, не провожал до дома, не забирал из леса, не ругал и не смеялся вместе, не приносил подарки на дни рождения, не писал глупые сообщения, не придумывал безрассудные планы, не врывался с ним в хранилище, в больницу, в полицейский участок, в кабинет директора… Никто его не обнимал, зарываясь пальцами в мокрые волосы, не целовал, крадя дыхание, не касался так нежно и легко, словно он хрупкое, драгоценное существо, достойное быть лю-              – Питер, пора просыпаться.              Он один. Он всегда был один.              Поэтому ему так больно, и эта агония внутри – всего лишь отголосок потерянного детства, которого-              – Просыпайся, я сказал!              

♥~~~♥~~~♥

             Без единой капли влаги, обрушенной на их убогую землю, день оказывается достаточно приятным для прохожих, которые лучше поспешат к месту назначения, стерпев утренний холод, чем остановятся передохнуть в его магазине. Поэтому посетителей в этот ветреный и хмурый, но довольно тихий день, как и ожидалось, почти нет.              Это плохо для бизнеса и прохудившегося после приобретения здания на центральной улице кошелька Питера, однако для него самого подобное явление – прекрасное стечение обстоятельств, неожиданное удовольствие, небольшая поблажка. Иначе пережить все эти пустые разговоры с немногочисленными настоящими клиентами было бы действительно в тягость.              Как он вообще решился открыть своё дело?              – Мама пригласила тебя на Рождественский ужин.              – У меня работа, – автоматически отвечает Питер, поднимая лицо от заваленного бумагами прилавка. – Ты же знаешь, как важно для мелкого бизнеса это время года, – вежливая ухмылка привычно скользит по его сухим губам. – Племянничек.              Дерек, как и предсказывалось, не может сдержать свое недовольство, тут же морща лоб и складывая руки на груди. Судя по тому, что на подростке всё еще висит этот дурацкий потрепанный рюкзак, тот пришел сюда прямиком из школы, а значит инициатором сего действия является его племянница, не сестра. Талия бы отправила сына рано утром, чтобы успеть перехватить его до того, как посетители смогли бы испортить ему настроение.              Как увлекательно.              – Здравствуй, Дерек. Как твои дела? – мягко тянет Питер, касаясь ладонями лакированной столешницы. – Неужели так и не научился приветствовать других людей.              Удовольствие от дразнения этих маленьких несчастных детенышей его сестры – ни с чем не сравнимый деликатес. Особенно, когда они не понимают причину его любезности с ними.              – В твоё время-              – Добрый день, дядя, – перебивает Дерек, у которого всегда было меньше всего выдержки. – Мама звала тебя на ужин, – заученным тоном заявляет подросток, а потом и вовсе отворачивается от него, спеша уйти. – До свидания.              Питер не обижается грубым поведением мальчишки – у того есть свои вполне заслуживающие признания доводы так с ним разговаривать, тем не менее он задет тем, что у него вновь отбирают право голоса.              – Я не приду, – отрезает он, тоже отвернувшись от своей стаи. – Не стоит ждать.              Слишком поздно. Надо было раньше выкраивать ему свое драгоценное время и внимание. Надо было раньше приходить к нему за ответами. Надо было раньше вспомнить о его чувствах.              «Что толку от вас сейчас?», – хочет крикнуть Питер, но прикусывает язык, как всегда выбирая путь наименьшего сопротивления. Не то чтобы это имело бы значение.              Ему раньше нужны были их помощь и защита, их доверие и сила, их вера в него. Тогда они проигнорировали всё это, почему же сейчас он должен поступить по-другому? Он выучил их урок – теперь он такой же как они.               – Мама переживает, – внезапно намного более спокойно произносит Дерек. Питер слышит осторожно приближающиеся к нему шаги повзрослевшего ребенка, который когда-то отказался от него также, как это сделала вся его бывшая стая. – Она всегда готовит за столом еще одно место для тебя.              – Глупое решение, – отрезает.              – И сестра-              – Плевать.              – Дети будут надеяться-              – Я пришлю подарки по почте.              – Мы все будем ждать тебя.              – Мне всё равно! – не выдерживает уже Питер. Оборачиваясь, он сверкает своими глазами, безвозвратно теряя крупицы с трудом отстроенной крепости душевного равновесия. Кипящая кровь стучит в ушах ужасающим набатом, заглушая все остальные звуки вокруг, и на мгновение, на очень долгое мимолетное мгновение, он хочет наброситься на кого-нибудь, на живое и дышащее существо, подойдет даже его собственный племянник, и разорвать того на части. Выплеснуть всю ту боль, все эти ужасные эмоции, от которых он так старательно прячется, едва справляясь.              Но эфемерное видение возмездия и самого простого способа облегчения также быстро, как до этого ослепило его, исчезает, и Питер видит встревоженного подростка, напуганного его яростной вспышкой, но всё же не сдвинувшегося с места, смелого и заботливого.              Где была их смелость и забота, когда он нуждался в ней больше всего?              – Я не приду на выходных, – безмятежно произносит, притворяясь, что не слышит надлом в хриплом голосе. – Магазин будет открыт. Мне нужно быть здесь.              Агония, так легко вспыхнувшая в его сердце, так же просто спряталась за безразличной тишиной, уже давно привыкшая, что ее не замечают. Боль, сопровождающая каждую его эмоцию, приносит за собой странное ощущение успокоения: истертые до дыр маски еще не прижились, он жив. Долгое мгновение он лелеет ее в своих израненных руках, наслаждаясь каждым отголоском эха. Прошлое еще не сломало его, как многие думают, но оно близко к своей цели. Так близко.              Однако, не сегодня.              Питер выверенными движениями прячет свои чувства, скрывая пульсирующую боль и неутихающую вину за изношенными масками вычурной вежливости и аристократического высокомерия.              Пусть будет так.              – Хорошо, – наконец соглашается Дерек, всё еще сжимая руками лямки рюкзака. – Мы всё равно будем ждать, – и с этими словами заверения подросток наконец выпускает его из своей бессмысленной хватки.              – А я всё равно не приду, – тихо обещает Питер пустой комнате, прижимая дрожащую ладонь к своей грохочущей груди.              Правда иногда тягостней лжи и иллюзий.                     И только, когда ночь опускается на город, пряча в своих тенях убогое убранство его пустого лофта и ту кошмарную дыру в стене, которую он так и не смог ничем заполнить, Питер вдруг осознает, что забыл проверить того умирающего щенка с золотистыми глазами. Его бедное сердце, уже покрытое трещинами после всех этих заявлений, вылетевших из уст неразумного ребенка, вновь болезненно ухает вниз, украшая себя новыми ранами и ссадинами.              – Ты тоже меня ждал, – безумно хихикает он, зажмуривая горящие глаза, – а я так и не пришел.              

♥~~~♥~~~♥

             Мальчишка убивает его.              Приходит в последний момент, в самый подходящий момент, неся с собой запах гари и химикатов, уже давно осточертевших Питеру, а потом без промедления поджигает его, ненасытного зверя, монстра этой истории, чудовища его детства. Без малейших колебаний.              Как интересно.              Разумеется, Питер не ожидает ничего подобного. Не от своего ласкового, доброго существа. С другой стороны, после встречи с ним даже такой доброжелательный человек, как Стайлз, вполне способен решиться на убийство.              Он не осуждает. Питер сам бы так поступил на его месте. Возможно только выбрал метод поизящнее. Менее мучительный и медленный.              – Значит, я не зря тебя боялся.              Его хриплый голос едва преодолевает окровавленные губы, сомкнутые в усмешке, и всё же Стайлз его слышит. Конечно, слышит.              – Я не хотел причинить тебе вред.              Говорит так, будто искренне верит в это.              – Однако, ты убил меня.              Вот так заканчивается история хладнокровного, стойкого, рассудительного Питера Хейла. Оборотень, что всегда строил свою жизнь по простым правилам рационального мышления и самосохранения, вдруг меняет правила игры, поддаваясь вспыхнувшим неопределенным чувствам и мимолетным эмоциям. Студент, оканчивающий учебные заведения быстрее положенного благодаря своим прекрасным оценкам, очаровательному лицу и льстивому поведению, неожиданно замедляется так сильно, что застревает на одном месте. Возле другого человека.              – Ты сам хочешь умереть от моих рук, – душераздирающе громко произносит его невозможное создание с гнетущей грустью в глазах.              Глупый мальчишка.              – Нет, – Питер улыбается. Огонь пожирает его сердце. – Я просто хотел уйти первым.              

♥~~~♥~~~♥

             Это уже не мальчик. Исчезла невысокая худая фигура, клетчатая рубашка, короткие пушистые волосы. Теперь это мужчина с накаченными руками, щетиной на лице и морщинками вокруг глаз.              – Да, я отрастил волосы, – слабо усмехается Стайлз, неловко касаясь длинных, слегка запутанных локонов.              Хотя неряшливость не пропала. Одежда всё еще так же помята, волосы в беспорядке, старые армейские ботинки потерты и изношены, а губы обкусаны и сухи.              – Мне кажется, так выглядит лучше, – хмыкает повзрослевший Стайлз, знакомым движением руки поправляя свою одежду.              Вся картина до жути знакома. Родная, близкая, дорогая. Эти каштановые волосы, ясные глаза в обрамлении длинных темных ресниц, родинки на бледной коже, нежный голос… И при этом совершенно чужая. Питер не помнит этих глубоких шрамов на лице своего невинного существа, не помнит неловкого, неконтролируемого подергивания правой руки, не помнит хриплые полутона и заплаканные глаза. Не помнит эту отчужденность, эту подавленность, эту беспомощность. Когда столь безупречное пламенное существо так сломалось?              – Ты мог бы хотя бы прокомментировать изменения, – фыркает незнакомец с лицом его возлюбленного. Складывает руки на груди, словно пряча напряженную задыхающуюся грудь, но срывающиеся нотки в тихом шепоте легко раскрывают истинное эмоциональное состояние человека. – Никогда ведь раньше не мог сдержать колкого замечания. Чего-сейчас-то молчишь?              Стайлз плачет.              – Чего молчишь?              Неужели он всё же смог его уничтожить? Неужели своими уродливыми слабыми парализованными руками смог разорвать человеческое сердце в клочья? Неужели всё же навредил?              Питер усмехается. Его щеки тоже горят от проклятой влаги.              – Мне жаль, Питер, – слова падают на его спину тяжелым неподъемным весом, и он склоняется под ними, за одно мгновение свалившись на колени перед дрожащим хрупким человеком. – Прости меня, я подвел тебя, – горящий лоб касается холодной белой плитки, бледные пальцы вцепляются в опущенные плечи. Безразличное слабое объятие для павшего волка. – Извини, мне так жаль, я должен был сделать больше.              Как же так? Он же выиграл, он был прав, он поразил своего врага, рассмотрел ловушку, растоптал препятствие, отомстил недоброжелателям… почему же тогда он чувствует вкус поражения? Почему в итоге он потерял всё? Он же просто хотел защитить свою семью, не хотел впутывать в свои дела стаю, наконец вырваться из цепких лап маниакальных охотников, заполонивших их город, заповедник и его собственный дом. Он ведь всего лишь хотел избежать кровопролития, полноценной стычки, безудержной борьбы между родителем и ребенком. Хотел-              Почему так больно?              – Пожалуйста, просто вернись ко мне, – агония, словно неконтролируемое пламя, пожирает его внутренности, и он не в силах ничего с этим поделать. – Питер, проснись.              И всё же не справился. Оплошал. Разрушил всё своими собственными руками.              Больно…              – Мне жаль… Питер… просыпайся!              

♥~~~♥~~~♥

             И всё же его умудряются загнать в угол на пустой парковке возле супермаркета, где он никак не ожидает западни.              – … ты тоже мог бы позвонить. Я же не прошу тебя приходить в особняк, да и на ужин оставаться необязательно, но позвонить же можно. Ты ведь-…              Достигнув своей уже слегка устаревшей машины, Питер без колебания открывает багажник, не взирая на то, как невежливо это может выглядеть со стороны, и молча складывает увесистые сумки прямо поверх того бардака, который уже царит там. Получается так себе. Одна из больших сумок не вмещается в свободное пространство, останавливая его на очень малом достигнутом.              Черт.              – … а от тебя ни весточки. Как нам знать, что ты еще жив? Ты же говорил, что будешь-…              Хорошо. Он может просто прибраться здесь заодно. Ему всё равно нужно было занять свои руки чем-нибудь, чтобы не реагировать на свою сестру так, как ему действительно хотелось бы.              – … и скоро полнолуние. Тебе стоит прийти хотя бы на ночь. Я давно не видела твое превращение, ты всё еще можешь-…              С другой стороны, почему бы и нет? Почему бы не вспылить и не накричать на нее – всё лучше, чем терпеть эти бесконечные нотации. Хотя в таком случае она бы точно от него не отстала. Лучше уж притвориться «нормальным», «в порядке», не таким разбитым и сломанным, неготовым к ремонту и жизни, как он на самом деле себя ощущает.              – Питер, ты совсем меня не слушаешь.              Ха. Осталось впихнуть этот маленький пакет и можно будет отправляться в путь. Легко и непритязательно. Совершенно беспроблемно.              – Он умер, когда же ты наконец это примешь!              Продуктовая сумка, не выдержав давления, рвется, и немногочисленные пакетики с собачьим кормом разлетаются по холодному бетонному полу прямо к ногам его несмолкающей сестры. Шум от их падения глухим эхом разносится по пустой парковке, повторяясь несколько раз, словно вещи не умеют разрушаться в одночасье. Им всегда нужно время, чтобы повторить процесс, вновь и вновь, и вновь, чтобы воистину удостовериться в своей неисправимой поломке.              Скоропостижная смерть существует лишь в сказках.              – Питер?              «Он умер, когда же ты наконец это примешь!».              Действительно, когда?              – Никогда, – просто замечает Питер, опускаясь на колени. Ему не жаль свою одежду: короткая кожаная куртка не касается грязного бетонного пола, а старые потертые джинсы едва ли стоит беречь. Они не вышли из употребления только потому, что к их удобству привыкли, а так… никому они не сдались.              – Почему?              – Почему что? – безразлично тянет он, складывая собранное в новый недолговечный пластиковый пакет.              – Почему ты так держишься за это? – тихо спрашивает Талия, не скрывая противоречивые эмоции, пронырнувшие в ее дрогнувший голос. Она опускается на землю подле него, впервые готовая услышать его точку зрения. – Почему не отпустишь?              Ее темные, почти черные глаза теряются в бескрайнем океане грусти, чего Питер никогда раньше не видел. Надо же.              – Потому что это я его убил, – честно признается он, теряясь в отражении собственного горя, окруженного чужой печалью. – Я всё подстроил, – Талия не удивляется его словам, но также, что довольно неожиданно для него, не разочаровывается его исповедью. – Я хотел, чтобы она явила нам свое злодейское лицо на деле, потому что никто не верил моим словам.              Такая нелепая цель, не правда ли? Имело ли это действительно такое великое значение? Разумеется, лучше знать своих врагов и быть готовым к удару, но так ли необходимо подначивать злодея, чтобы тот явил свою истину? Может стоило просто пустить всё на самотек. Ну пожила бы она у них под боком еще немного, выведала бы больше информации, узнала слабые места, а потом ударила бы в самый беззащитный момент, когда они невольно ослабили свою оборону…              Тогда бы сейчас им, а не ему, было бы больно, и он мог бы со спокойной душой сказать им в ответ: «Я же говорил», он, а не они, разочарованный и горький.              Не лучше ли было ему отвернуться от них, как это сделали они?              – Прости меня.              Питер моргает. Талия впервые преподносит свои извинения ему. На мгновение он сомневается в услышанном, вполне себе осознающий свое растущее с каждым днем безумие… но женщина, воспитавшая его, заменившая ему и мать, и отца, сегодня вечером решила быть честной с ним. Это впечатляет его так, что на непростительно долгую минуту Питер теряет дар речи.              Талия впервые берет часть его ноши на свои плечи, впервые разделяет ответственность, впервые опускается перед ним на колени.              Это могло быть приятно, если бы было не так поздно. Ведь тяжесть уже так велика, что он всё равно что мертвец. А мертвеца не волнуют живые.              – Я не могу, – его глаза горят соленным пламенем, но губы сами складываются в нежную улыбку, которую он уже очень давно не дарил своей семье. – Я убил ее, – он тянется к ней своими грязными пальцами так же, как делал это в детстве. – А значит убил и его. И ты могла спасти нас всех, но ты этого не сделала, – он ласково поглаживает ее лицо одной рукой, как никогда бы не осмелился до этого. – Ты пришла ко мне слишком поздно.              Это разбивает ее, он знает. Уничтожает до самого основания, сокровенной сути ее бытия, невозвратимо и беспощадно. Так, как был уничтожен он сам.              – Питер.              Он встает с колен, стряхивает пыль со старой джинсовой ткани, поправляет одежду. Вот так. Это типично для него: если он не может исцелить себя, то он готов повредить других, лишь бы не чувствовать себя отличным. Другим.              – Нет.              А может ему просто хотелось хоть разок спустить свою всемогущественную сестру на их грешную землю. «Видишь, разве не все мы ошибаемся?» – хочет спросить он, давясь злобным смехом. – «Разве не все мы неидеальны?». Но он молчит, потому что быстродвижущееся время уже успело наказать их вместо него.              – Мне пора, сестра, – он криво усмехается уязвимому положению Талии, всё еще сидящей на полу с красивым изувеченным лицом. Надо же, он впервые смотрит на нее сверху вниз. Зрелище, на удивление, оказывается неприятным. – У меня много дел. Прощай.              Ничего из прошлого не воротить, как бы они не старались. Сделанное ушло, гонимое ветрами перемен, и всё, что им доступно, лишь осадок сожаления на песках потерь.              Случилось ли что-то из этого, будь они другими? Смогли ли бы они достигнут высот, не сжигая свои крылья под палящим солнцем, или их в любом случае ждали бы одни лишь страдания и утраты?              Питер не знает ответы на эти вопросы, поэтому больше ничего не говорит потрескавшейся фигуре сестры.              Уходит он тихо. Ему и вправду пора: его ждут.              

♥~~~♥~~~♥

      – Так и где ты живешь?              Вот ведь неугомонное создание.              – В длинном подземелье, спрятанном глубоко в лесах, – он потерял улыбку где-то в начале этого дня, поэтому слова выходят сухими, а лицо безразличным. Он мог бы постараться больше, но не хочет тратить свои силы на что-то столь бесполезное              В итоге его тон явно задевает подростка.              – Ага… – Стайлз несколько раз моргает, изучая его своими пронзительными ясными глазами. – Правда?              Вот ведь невинный ребенок. Точно бы помер без него. Как только смог дожить до подросткового возраста…              – Нет, – фыркает, покачивая стакан с виски. – Я умер, – пить он давно разучился. – Ты убил меня, разве не помнишь?              Невероятно драматичная сцена была. Питер не верит, что кто-то из их стаи мог бы забыть ту ночь. Они явно были достаточно громкими, чтобы разбудить всех своими криками. Не то чтобы он сожалел об этом.              – И ты воскрес.              Такой простой ответ. Видимо, Стайлз тоже ни о чем не сожалеет. Приятно знать.              – Ты уверен?              Выводить своего Мотылька из себя перед сном – самое чудесное занятие. После этого ему всегда снятся удивительно занятные и потешные сны.              – Конечно, – Стайлз приосанивается, сжимая пальцы в кулаки. – Ты же здесь, – бледные щеки покрываются соблазнительным румянцем, а глаза сияют мириадами далеких звезд. Падение таких небесных тел называют метеоритным дождем, а не смертью галактики. – Стоишь рядом со мной. Всё как обычно.              – Как обычно? – какое увлекательное сравнение… – И что же мы здесь делаем «как обычно»?              Разумеется, мальчик не отступает. Выпячивает грудь, раздражается и негодует, но продолжает тираду, освещая его темный угол своим нескончаемым сиянием.              Питер покорен.              – Спорим. Ругаемся. Деремся.              – Звучит действительно забавно, – отставляет в сторону стакан, из которого он так и не сделала ни одно глотка, и встает, чтобы приблизиться к обжигающей теплоте чужого сердца. – И зачем же мы так себя ведем?              – Потому что ты убил близкого мне человека, а я никак не могу тебя простить.              Вот. Причина, почему он сам никогда не загорится собственным сиянием, не согреется достаточно, чтобы самому излучать столь бесподобное тепло, не будет доволен своей жизнью. Почему не избавится от оков ненависти и тоски, не сбежит из аконитовой клетки неприязни и желчи, не отпустит ядовитую ярость – единственную, что способна быть его опорой в столь непростое время.              Он был рассчитан на саморазрушение. Так был настроен, воспитан и обучен. Ничего удивительного, не правда ли?              Он сам и есть источник своей боли.              – И ты поэтому убил меня? – но он эгоистичен и алчен, поэтому несмотря на мучительные переживания в груди, агонию своего воскресшего сердца, продолжает приближаться к своему персональному огню, обжигая руки, шею и лицо. Он больше не боится новых шрамов.              – Нет, – шепчет злобное, беспощадное существо, отталкивая его обратно в тень. Без малейшего колебания. – Поэтому я тебя воскресил.              Стайлз улыбается безумным блеском в своих бесподобных карих глазах, сияя жестокостью, обидой и гневом – всем тем, что так приятно сердцу злого волка. Это согревает так, как ничто раньше, поджигает, убивая и воскрешая, вновь и вновь, вновь и вновь, вновь и вновь…              – Ты будешь жить, зная какую боль ты мне причинил. Как ты ошибся. Как был неправ. Как стал убийцей. Монстром.              Самое безупречное, милое, невинное существо. Как же ему повезло так, что оно оказалось подле него? С нежными прикосновениями и теплым смехом, с мстительной решимостью в глазах и редким ядом на устах – со всем тем, что было создано специально для него.              – Разве ты не это хотел услышать от меня?              

♥~~~♥~~~♥

             – Так вот до чего ты довел себя.              Голос другой.              Питер резко поднимает голову, испуганный неожиданным гостем, но вид нового посетителя никак не развеивает инстинктивное опасение.              – Ты борешься с самим собой, не в силах совладать ни со стыдом, ни с чувством вины, – буднично продолжает достопочтенный шериф, невысокий хромой мужчина с понимающим взглядом и доброжелательной улыбкой. – Это хорошо. Такого ты и заслуживаешь.              Агония не заставляет себя ждать, тут же разворачивая его душу наизнанку от привычного пренебрежения, узнаваемого раздражения, что так часто овладевает людьми, окружающими его. Мучение нутра, запутавшегося в эмоциях, и разума, погрязшего в дурных мыслях, не дают покоя, терзая беспокойного тело, не позволяя ему распробовать на вкус ни малейшего мгновения отдыха.              – Наделал ты делов, – хмыкает Ноа Стилински, с трудом усаживаясь напротив него, за знакомой стеклянной стеной, теперь вдруг не кажущейся такой уж надежной защитой. – Но я понимаю, почему ты так поступил.              Ложь – сладость, которую нельзя давать голодающим. Иначе им станет плохо от внезапной перегрузки вкусовых ощущений. Непривыкшие к наслаждению, они сойдут с ума в погоне за осмыслением случившегося, подвластные желанию вновь распробовать волшебное наваждение.              – Ты хотел защитить свою семью и стаю. Я понимаю это, но не прощаю.              Питер не удивлен. Его редко прощали. Еще реже пытались услышать его точку зрения, чтобы хотя бы почувствовать долю снисхождения, позволить капле милосердия к нему окрасить последующее в скором времени наказание.              Сейчас он просто рад, что впервые в жизни его цель была замечена кем-то другим.              – И всё же я благодарен тебе.              Благодарен?              На мгновение еле трепещущее сердце Питера останавливается, впитывая незнакомые слова, никогда до этого не ласкающие его слух. Он всматривается в лицо горюющего мужчины, в тщетных попытках исказить их, чтобы снова причинить себе вред, но лишь больше уверует в недостигаемой ранее признательности, оказываемой ему недолюбливающим его мужчиной. В серо-зеленых глаз, что так часто смотрели на него с нескрываемым неодобрением, вдруг поселилось долгожданное принятие.              – Ты нехороший человек, – прямо заявляет, не прикрываясь вежливостью и правилами приличия. Честный до самого конца. Искренности Питер не заслуживает, хотя всё равно получает. – Но ты стараешься.              Одобрение, сквозящее в пугающей откровенности, пробирает до костей, ломая его так, как ничто до этого. Тупые ногти на руках, что больше не способны разорвать волчью плоть, лишь слегка царапают ладони, слабыми отголосками боли подтверждая правдивость происходящего.              Он знает, что он монстр, высасывающий жизнь из других семей, и тем не менее его утешают. Видят и понимают.              – Спасибо, что сберег их, – Ноа Стилински впервые за очень долгое время улыбается ему, как это было раньше, с гордостью и заботой, такими, которые присущи лишь любящим отцам. – Я этого не забуду.              

♥~~~♥~~~♥

             Участок, в который он заходит, отличается от того, в котором он провел часть своего юношества. Некогда светлое помещение, наполненное людьми, забавляющимися его нелепыми оправданиями и неприличными россказнями, теперь встречает его недружелюбным полумраком и упрекающей тишиной. Знакомые лица легко отворачиваются в сторону, а незнакомые – в испуге застывают на месте, не зная, как игнорировать мужчину, способного в молчании пройти мимо всех офицеров полиции прямиком в кабинет шерифа.              И всё же ни враждебность друзей и близких, ни атмосфера отчужденности, ни оглушительная тишина, сопровождающая каждый его шаг, не причиняет столько боли, сколько причиняет само лишь его нахождение в этом месте, некогда бывшим ему вторым домом. Он ненавидит эти родные серые стены, эти коричневые папки с делами на столах, этот пыльный солнечный свет, падающий на пол длинными полосками. Запах свежей бумаги, прогорклого кофе и оружейной смазки – вот, что стискивает его сердце в болезненную хватку.              Поэтому к тому моменту, как он наконец подходит к нужной двери, его походка становится менее устойчивой, а руки слабо потряхивает.              – Что же вы делаете, шериф? – невольно вырывается, когда он, открыв дверь, вдыхает плотный запах алкоголя.              Седой мужчина, сидящий за длинным столом, заваленным всё теми же коричневыми папками, бумажными стаканчиками от кофе и аконитовыми пулями, едва удостаивает его своим взглядом, пренебрегая его появлением и словами.              – Вы перекладываете свою работу на других, – цокает, приближаясь к оскорбительному предмету интерьера, на котором всё еще видны крохотные зарубки, что он оставил в один из тех дней задержаний в подростковом возрасте. – Заместитель и так завален обязанностями. – привычными движениями, Питер собирает разбросанные листы в аккуратные стопки, сбрасывает ненужный мусор на столе, не прикасаясь лишь к шести знаменитым патронам. – Ваши подчиненные ждут вашей оценки.              Поставив перед лицом понурого седовласого мужчины небольшой контейнер с домашним салатом, он наконец позволяет себе замолкнуть и удобно расположиться в кресле напротив.              Как же часто они так сидели? Питер даже не может сосчитать. Всё это повторялось так много раз за всю его жизнь, что, кажется, и умереть ему предначертано здесь. Перед скорбящим мужем и отцом, истлевающим под гнетом горя, гнева и разочарования к себе; перед стражем и защитником, не сумевшим сберечь самое ценное.              – Это всё ты виноват.              Колючие слова и ядовитые обвинения больше не терзают его грудь. Оказывается, даже к пыткам можно привыкнуть, если они будут идти по одному и тому же пути каждый раз.              Кто бы знал.              – Убийца здесь не я, – спокойно отвечает, уже давно не позволяя обиде окрашивать тон своего голоса. Не к чему давать мучителям такое искусное орудие.              Хотя, разумеется, его равнодушие никогда их не останавливало.              – Это всё ты! – выкрикивает шериф, резко поднимая голову. В усталых светлых глазах пенится неконтролируемое безумие, неспособное удержать громкие звуки, широкие взмахи руками и горячие горькие слезы. – Ты довел ее до одержимости! Если бы не ты, она бы никогда не сделала бы этого! Она бы-              – Нет, – отрезает он, наевшись несправедливых замечаний и бьющих по ушам криков. – Она бы всё равно провернула всё это, – сжимает кулаки, впиваясь когтями в израненные ладони, пока не ощутит новый металлический привкус в своих легких. – Вам просто нравится винить меня, потому что я выжил. Как и вы, – правда режет язык, обжигает десна, вскрывает старые шрамы. Душит, но человек, перед которым он сидит, не обращает на это внимание, поэтому и он игнорирует свою боль. – Мы здесь. А они там. И ничего поделать с этим нельзя.              – Ты!              С истиной спорить нет смысла.              – Ты!              Это видит даже ослепленный горем человек.              Питер отворачивается. Эта картина сломленного мужчины, заменившего ему отца, отвратительна и вызывает лишь раздражение. Шериф сидит здесь, полный отчаяния и нескрываемой злобы, рядом с шестью ядовитыми пулями и отменным семейным револьвером, и всё же слишком слаб и труслив, чтобы застрелить его. Питер же замечает, как бешено бьется сердце опустошенного человека, которому больше нечего терять, улавливает запах ненависти и отвращения, догадывается, как желанна его смерть для всех в этом месте.              Тем не менее, никто не трогает его и пальцем.              – Разве вы забыли, шериф, что я, как и вы, в тот день похоронил свою семью? – кажется, все об этом забывают. – Всех. Как и вы.              В конце концов, он хотя бы получает те подлинные слова, ради которых и пришел сюда.              – Ты сам их и убил.              Вот оно. Эмоции, сильные и пахучие, насыщающие воздух, потрескивающие, словно гневные молнии или скорее разозленные шипящие змеи, заполоняющие края его зрения, уносящие остальной мир от него темной завесой. Ярость так сладка на вкус, словно долгожданное облегчение, истинная свобода от невыносимых мучений, стойкий неизменный якорь в водовороте перемен и изменений.              Что ж он готовился к этому, репетировал речь, повторял про себя уже тысячи раз, так что:              – Я всего лишь хотел их защитить, – однако голос вновь подводит его и предложение выходит слабым, оправдывающимся, лживым.              – Тогда почему не защитил? – спрашивает шериф, вторя вопросам, которые задает себе сам Питер. –Почему не спас?              Почему он не смог их защитить? Почему не смог спасти? Почему все его планы пошли крахом? Почему страховочная сеть сгорела, замкнутая в круг рябиновой пылью? Почему он не продумал и это?              – Ты ничтожество, Питер Хейл, – истерично смеясь, бормочет шериф, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи. – А ведь я знал это с самого начала.              Всё.              Сегодня ему больше не уделят и мимолетного внимания, и несчастные крохи времени. Он вновь невидим, незначителен, отброшен в сторону. Виновный без доказательств, презираемый без причины, проклятый и обреченный.              – Ешьте салат, шериф, – он встает, поправляет кожаную куртку и задвигает стул на место. – У вас высокий холестерин, поберегите свое больное сердце, – отворачивается и торжественным маршем идет к двери. – Уходите сегодня пораньше и постарайтесь в конце концов поспать.              Мрачная тишина сопровождает его сначала до выхода из участка, затем до машины, до входа в подъезд, до хлипкой двери его постылой квартиры. Тяжесть привычная и уже до боли знакомая накрывает его плечи, мучительная, оттого и утешительная, сковывает движения, сдавливает горло и обжигает щеки.              Добравшись до спальни, Питер заползает в свою холодную конуру и закрывает глаз.              Жалкий, он всё еще надеется проснуться от этого кошмара.              Ничтожество.              

♥~~~♥~~~♥

             – И что ты дашь мне взамен?              – Знание, – уверенно произносит мальчишка, не моргнув и глазом на их позиции.              Питер довольно усмехается и ставит ладони на стену, прямо рядом с головой неспокойного подростка. Сколь ж храбрости надо иметь, чтобы ворваться в его квартиру, хамить и требовать помощи, словно они находятся в близких отношениях.              – Всего-то, – елейно напевает он, вглядываясь в посуровевшее лицо Стайлза. – Что же ты такого можешь знать, чего не знаю я?              Признаться честно, он наслаждается тяжелым дыханием маленького существа с такой огромной силой воли. Он не стыдится вдыхать аромат чужих эмоций – возбуждения и страха – и открыто проявлять свои – заинтересованность и тоску.              – Что-то очень важное, – и лицо такое серьезное, будто собирается вынести смертный приговор.              – Да что ты говоришь…              – Обещаю, тебе понравится, – выдыхает, а потом улыбается так искренне и счастливо, что ненасытное сердце Питера вновь ухает куда-то вниз, парализуя всё тело. – Ты будешь напуган до чертиков.              И как он может сопротивляться подобному?              Питер нежно улыбается теплому счастью своего драгоценного создания. Его руки привычно скользят по коротким каштановым волосам, а потом неожиданно падают на тонкую бледную шею. Странно, он был почти уверен, что у Стайлза волосы намного длиннее и-              – Питер?              Он отрывается от россыпи шоколадных родинок, чтобы вернуться к безумию, скрываемому в некогда ясных карих глазах. Отчего-то как бы близко он не приближался к живительному сиянию своего необыкновенного существа, он лишь всё дальше отдалялся от него. Чем незначительнее становилась невидимая стена между ними, тем неистовее становился свет и голоднее – взгляд. Он больше не узнает человека, которого лелеял всю свою жизнь.              – У тебя есть ребенок, – хихикает подросток, и ласковое счастье сменяется беспечной истерикой, за которым кроется лишь желание причинить боль. – У тебя есть дочь. Малия.              Стайлз сошел с ума или это он бредит, путая свои воспоминания и настоящее?              Хоть что-то из происходящего правда?              Или это всего лишь сон, навеянный смертью?              – Теперь уж-то ты точно напуган!              

♥~~~♥~~~♥

             Сегодня они сняли с него наручники, уверенные в том, что он больше не предпримет попытки сбежать или напасть на одного из санитаров. Будто он будет таким предсказуемым в следующий раз.              Хотя кожа вокруг запястий уже зажила, не оставив и следа от ожогов, боль всё еще сковывает руки. Кажется, словно ничего и не изменилось, ведь так и не добился своей цели – лишь повредил себя по пути к ее достижению.              – Питер.              Вновь этот низкий голос.              – Здравствуй.              Стайлз здесь.              – На улице сегодня такая замечательна погода, не хочешь выйти со мной погулять?              Питер с непривычной жадностью всматривается в незнакомые морщины вокруг потухших карих глаз и блестящую седину в запутанных отросших волосах. Темные штаны, что пришли на смену потертым джинсам, рубашку из мягкой ткани, что сменила красочную футболку, красную толстовку, что пережила и фланелевые рубашки, и модные блестящие плащи, и укороченные кардиганы.              В этом неподвижном спокойствии, укутывавшем дрожащую фигуру человека, есть что-то особенное, что-то непостижимое, что-то столь давно желанное, отчего на глазах наворачиваются слезы, а губы складываются в непривычно нежную улыбку.              – Нет? Конечно, нет. Конечно…              Ему всё еще больно. Разумеется, больно. И всё же облегчение от пышущей злости в знакомом хриплом голосе, залечивает свежие раны и исцеляет давно затянувшиеся уродливые шрамы.              – Это несправедливо! Всё это ужасно несправедливо.              Злость ведь признак неравнодушия. Злость ведь рождается из заботы, удивления и чувства защиты.              Питер очень надеется, что Стайлз наконец начнет беречь самого себя.              – Как ты мог бросить нас? Эгоистичный дурак!              Крики и стуки по стеклу, страстные, возмущенные, отчаянные.              – Всегда поступаешь, как хочешь! Не посоветовавшись, не попросив помощи!              Оскорбления, брошенные в яростном порыве бушующих эмоций, бьются о стеклянную стену, в дребезги разбивая рябинную тюрьму, словно та не препятствие и для обычных слов. Обида, сквозившая в звонком эхе, одним лишь своим дуновением создает трещины в бетонном фундаменте его многолетней клетки. Немилость, что способна освободить его из собственного заточения.              – Думаешь нам приятно видеть тебя здесь? Таким беспомощным и угасающим? Какой же ты засранец!              В конце концов Питер, освещенный силой полной луны, тянется к своему возлюбленному, вожделея обрести покой.              – Я злюсь, черт возьми, я так зол, что готов собственноручно тебя убить, если ты-… если ты-… Вот же дурак. Глупый, безрассудный дурак…              Стайлз падает на пол, будто кто-то обрезал его страховочные нити, и он наконец позволил притяжению разбить себя в своих беспощадных объятиях. Будто кто-то сорвал идеальные маски могущественного человека, обнажив всем на усмотрение сокрушенное горем крохотное создание. Будто больше не осталось упорства держать себя в руках и быть в порядке.              – Малия скучает по тебе, – хрупкий шепот в руки, что впервые молятся высшим силам. – Возвращайся скорее…              

♥~~~♥~~~♥

             Как и ожидалось, войти внутрь с шевелящимся комком в руках достаточно неудобно, чтобы Питер на секунду даже пожалел о всей этой своей затее. Но лишь на секунду. Такие запланированные трудности не прогонят его пробудившуюся решимость, поэтому, даже завидев другого посетителя, он молча отходит в сторону, чтобы дождаться своей очереди.              Терпеливое ожидание – как непривычно с его стороны, ха.              – Теперь всё с ней будет хорошо, – со знакомой глупой улыбкой на пол-лица заверяет Скотт МакКол рыжеволосую девушку перед прилавком. – И вот документы последнего обследования. Здесь…              Даже эти заискивающие, дружелюбные нотки ни капли не изменились. Питер весело усмехается. Прошло больше десятилетия, а этот приветливый клоун совершенно не вырос.              – На этом всё, – соглашается Скотт, кивая равнодушной к его очарованию школьнице. – Тогда до встречи в следующем месяце.              – Ага, – хмыкает в ответ девушка, перекидывая выбившуюся из хвоста медную прядь, и в этот момент Питер наконец вспоминает ее. Лидия Мартин, одноклассница и лучшая подруга Коры Хейл, его младшей племянницы. Неудивительно, что она принципиально игнорирует его, хотя сразу же заметила его присутствие. – До свидания.              К глубокой неудаче юной мисс Мартин, Питер стоит прямо между ней и дверью на выход. Как это обычно и происходит при таких неловких встречах, которые люди обычно стараются избегать.              – Доброе утро, леди Лидия, – не сдержавшись, здоровается, скользя по ласковому прозвищу, которое он когда-то подарил малышке Мартин при первой встрече.              Как забавно, что и сегодня она так же не впечатлена его словами, как и тогда.              – Доброе утро, мистер Хейл, – холодно отвечает девушка, прижимая полученные документы ближе к себе. В разрез ее безэмоциональному тону и закрытой позиции блестящие глаза, подведенные иссиня-черным карандашом, окутаны необычным беспокойством.              Всё же, видимо, в этом городе нет ни одного человека, не заметившего его жалкий, измученный вид.              – Это уже не моя фамилия, – вежливо произносит Питер, пряча звериный оскал под доброжелательной улыбкой. Ему претит чужое поверхностное сочувствие. Когда-то казалось, что проницательная подружка Коры это понимает. Судя по всему, он вновь ошибся.              – Д-да, – внезапно заикаясь, отступает Лидия, на лице которой тут же проявилось сожаление. – Доброе утро, мистер-…              – Не стоит так задерживаться из-за меня, – мягко перебивает, не желая больше быть свидетелем подобной сцены. Разве не любопытно, как все одновременно винят его в произошедшем и считают жертвой? Сложные эмоции, не так ли? – Тебе пора на занятия.              – Да, – вдыхает Лидия и на следующем выдохе, выпрямляет осанку и принимает привычный воинственный вид. На мгновение тихая боль пронзает грудь Питера, когда он осознает, что скучал по этой картине. – Мне пора, – девушка опускает взгляд вниз, оглядывая подрагивающий комок в его руках, а потом вдруг нежно улыбается. – Увидимся на следующих выходных, дядя Пи.              Дядя Пи? Агония разрастается, охватывая всё тело, оживая уже давно парализованные нервные окончания, пробуждая неожиданно счастливые воспоминания.              – На следующих выходных?              – Да, – кивает Лидия, вздергивая подбородок вверх. Ее пронзительные сияющие глаза скользят по его лицу в поисках какой-то сокровенной истины, а теплая улыбка раскрывает милые ямочки на порозовевших щеках. – День рождение Коры.              Он что-то упустил?              – Меня не приглашали, – хмыкает Питер, очарованный резкой переменой в поведении девушки, как только та заметила, что он держит. Неужели ему всего лишь нужно было сделать «хороший» поступок на глазах у этого чертового города, чтобы все перестали отшатываться от него, как от прокаженного?              – Я только что это сделала, – хмыкает девушка-загадка, расслабляясь возле него, как совсем когда-то позволяла себе это сделать. – Мы все будем ждать тебя, дядя Пи.              Непредвидимое замешательство, до этого лишь слегка запутавшее его мыслительный процесс обработки происходящего, сейчас уже полностью охватило его разум, лишая дара речи. Необычное ощущение предвкушения, поселившееся в животе при обрадовавшегося ему человека, лишь больше морочит голову, не позволяя ясно видеть.              – Все? – всё еще как-то растерянно переспрашивает он, абсолютно потерявшись в крутом развороте этого течения.              – Да, мы все, – легко отгоняя его сомнения и замешательство, сияет Лидия, воодушевленная чем-то явно приятным, что Питер каким-то образом упустил. Странно. – До скорой встречи.              «Не ждите меня, я не вернусь», – хочет сказать он, – «мне всё равно на ваши чувства» … но так и не произносит ядовитых слов. Молодая девушка, проводившая с ним занимательные чаепития на заднем дворе особняка, обсуждая последние научные достижения в математике и химии, потерявшая свою детскую привязанность к нему при взрослении, отступившая от него по примеру своей лучшей подруги, вдруг сама тянется к нему, смеясь ярко и беззаботно, словно только и делала, что ждала, когда же ее старый друг вернется к обучению и наставлению ее. Будто и не было последних тягостных шести лет, когда их пути разошлись.              Юная леди Лидия Мартин, лучшая подруга его скверной племянницы Коры Хейл, по-детски машет ему рукой и исчезает за дверью, доверчиво подставляя ему свою беззащитную спину.              – Она выросла, не правда ли?              Питер заторможено кивает, а потом резво разворачивается к улыбчивому глупцу Скотту МакКолу, теперь одаривающему его своей блистательной благосклонностью. И непонятный привкус, дивное предчувствие чего-то хорошего, лишь разрастается, всё глубже впиваясь в него своими крепкими объятиями. Непривычное ощущение почти лишает его контроля над своими ногами, и Питер, грациозный, элегантный хищник, король ночных зверей, спотыкается на полпути к деревянному прилавку.              – Рад тебя видеть, старик, – хмыкает Скотт, протягивая ему свою руку. Возмужавший юноша, уже давно поравнявшийся с ним в росте и накаченных мышцах, излучает счастливо-радостное сияние, едва ли приглушенное печалью темных глаз. – Давно ты сюда не заглядывал.              Питер не пожимает протянутой руки, как и не отвечает на столь веселое приветствие, вместо этого кивает на замотанного в его кашемировое пальто щенка и криво усмехается:       – Я по делу.              – А, да, я вижу, – неловко посмеивается Скотт, как обычно, не обижаясь на его грубость. Замечая занятые руки, смуглый мужчина со всё еще невыцветшей дурацкой тату на плече, тихо хмыкает и опускает протянутую ладонь. – Тогда пошли в смотровую. Подожди, – одним аккуратным движением, улыбчивый человек открывает дверцу своего прилавка, пропуская его через разомкнутый рябиновый круг. – Вот так.              В уютной тишине они проходят до конца коридора, где находятся особые смотровые этой убогой ветеринарной клиники.              – Клади его на стол, – указывает Скотт, направляясь к шкафу, чтобы быстро и умело надеть на себя один из белоснежных халатов и светлые резиновые перчатки. – Решил наконец позаботиться о нем?              Питер пропускает бормотание фонтанирующего энергией придурка, вместо этого сосредотачиваясь на том, чтобы как можно аккуратнее положить скулящего малыша на холодный металлический стол. Холодный металлический стол? Неужели никто из врачей не понимает важность тепла? Идиоты. Скинув с себя свою кожаную крутку, он укладывает ее внутренней стороной вверх, чтобы щенок сидел прямо на мягкой меховой подкладке, и лишь потом осторожно кладет свой трясущийся комок на стол. В благодарность своих нежных движений он получает радостное сияние золотистых глаз.              – Я нашел его возле дверей своего дома, – признается он, в смущении отворачиваясь от невинных детских глаз… лишь для того, чтобы столкнуться с горделивой улыбкой на лице дубины МакКола. – Что? – огрызается он, совершенно не тронутый ласковым взглядом и счастливыми морщинками вокруг полуприкрытых глаз.              – Просто рад, что тебе стало лучше, – фыркает Скотт, пожимая плечами. – Тебе давно было пора заняться собой.              Причем здесь это?              – О чем ты говоришь? – напрягается Питер, складывая руки на груди и неосознанно шагая в сторону, чтобы преградить путь ветеринару к смотровому столу.               – Ты знаешь, о чем, – отмахивается смуглый мужчина с довольной улыбкой на устах. – Я просто рад, что ты стал беречь себя, – Скотт легко огибает его, будто бы никогда и не опасался его. – Знаешь ведь, невозможно помочь другим, если не заботишься о себе, – снимая с затихшего щенка его испачканное кровью и грязью пальто. – Сейчас ты уже намного лучше выглядишь, чем раньше, – щенок, до этого никогда надолго не смолкающий и не перестающий дрожать, полностью замирает под чужими руками, загипнотизированный тихим низким голосом. – Мне приятно это видеть.              Копируя этот неразумный несчастный комочек шерсти, Питер тоже замолкает, убаюканный искренним облегчением, сквозящим в серьезном тоне старого друга. Перекрикивающие друг друга противоречивые эмоции, заполонившие его разум своим гоном, затихают, и сердце бьется так чисто и ровно, будто подтверждая, что он принял верное решение.              – Бедняжка, сколько же ты настрадался? – воркует Скотт шепотом, но Питер, разумеется, слышит каждое отдельное слово. – Давай посмотрим, что с тобой приключилось. – И дубина МакКол должен это осознавать. – Ах вот оно что. Бедняжка…              – Ну что? – не выдерживает он, закатывая глаза. Если продолжить и дальше слушать эти заунывные ласковые изречение Питер сойдет с ума.              Смешок.              – Знал, что это выведет тебя из себя, – хмыкает Скотт, не скрывая веселье. – Тебя всегда так раздражала нежность.              Не правда. Его просто раздражал сам МакКол.              – Если ты думаешь, что это только я, то не верю. Я же помню, как ты мне помог в старших классах, пускай и под давлением, – еще один громкий смешок, намекающий на что-то. – Мы, конечно, договорились об этом больше не говорить. Но я не могу удержаться.              Да. Нежность ему действительно не нравится. Скотт прав. Ему по душе скорее чувства сырые, с острыми краями и бессильными признаниями, полными отчаяния, что он так часто-              – Переходи к сути, – мотает головой, чтобы хоть немного очистить ее от этих странных ощущений.              Что-то не так? Почему же так раскалывается-              – Ладно-ладно, – легко отступает. – У него ожоги второй степени по всему правому боку, а также, кажется, есть повреждение позвоночника, потому что ноги плохо реагируют. Помимо этого, я бы сказал, что он повредил передние лапы во время падения.              Падение? Разве его не избили мальчишки из соседнего двора?              На мгновение весь правый бок Питера вспыхивает яростным пламенем, ноги теряют чувствительность, а разрастающаяся боль в голове ослепляет глаза, не давая ему разглядеть погруженную в полутень ветеринарную смотровую. Белый потолок кружится и-… белый потолок?              – На самом деле, это всё не так уж страшно, как звучит, – спокойно заявляет Скотт, вновь осторожно накрывая затихшего щенка кашемировой тканью. – Он уже начал исцеляться. Ему лишь нужен хороший отдых и забота семьи.              Отдых и забота семьи?              – Что? – глупо спрашивает Питер, ошарашенный равнодушием дружелюбного ветеринара к таким ужасающим ранам бедного малыша.              – Волки лучше исцеляются в кругу своей стаи, – также ровно продолжает Скотт, словно не видя его замешательство. – Человеческая медицина не в силах им как следует помочь.              Темно-серый потолок наконец успокаивается, замирая на месте, а в мышцы возвращается сила. Ошеломительная растерянность, затуманившая разум и путавшая мысли, наконец отступает, позволяя холодной расчетливости вернуть свои владения.              – Это же ветеринарная клиника, – низко произносит Питер, не сдерживая свое недовольство. – Для животных. Не для людей.              – Что люди, что животные…– поднимает на него пронзительный взгляд своих черных глаз. – Мы ведь хотим одного и того же.              – У него нет ни стаи, ни семьи, – как-то отрешенно подмечает Питер, застывший под гипнотизирующей опасностью, собирающейся в углах вдруг вновь вернувшейся к своему вращению комнаты. С трудом завоеванное здравомыслие вновь подвергнуто атаке нарастающей тревоги и какого-то непонятного стеснения.              – Ну почему же? У него есть ты, – просто отвечает Скотт, вкладывая в свои слова жирный намек на что-то, до чего он легко должен догадаться. Но значения бессмысленных слов испаряются в воздухе, едва оторвавшись от губ таинственного доктора. – Самая большая опора в нашей жизни мы сами. Разве ты не согласен с этим, Питер? Ты ведь поэтому пришёл сюда?              Нет.              – Возвращайся домой, Питер.              

♥~~~♥~~~♥

             – Хочешь укус?              Это момент триумфа Питера. Весь четко слаженный механизм, скрипя и толкаясь, двигая давно смазанными, ухоженными шестернями, приносит плодовитые результаты. Часы тикают и время явно на исходе, но он успел отомстить.              – Нет.              Смешной, взъерошенный мальчишка с испуганно трепещущим сердцем.              – Ты говоришь «нет», но я слышу, как хочется тебе согласиться, – напевает Питер, приближаясь к своей жертве. Теперь он охотник, и его охота проходит чертовски хорошо. – Я ощущаю запах твоей лжи.              Он улыбается, вкушая победу, вожделенный страх в ясных карих глазах, учащенный пульс на шее, мурашки на бледной коже и подергивание кончиков пальцев. Наслаждается исключительным зрелищем, которое он наконец сумел достигнуть.              – Нет, – упрямится Стайлз, вызывающе поднимая свой подбородок. – Я не хочу быть таким как ты.              Люди любят отрицать истину, отворачиваясь от нее, чтобы погреться в холодном сиянии иллюзий, единственных способных ласкать и лелеять задетую гордость. Высокомерие, отвергнутое правдой, ищет пристанище в ослепленных глазах и оглохших ушах. И скорый на реакцию язык умел в плетении сладкой паутины лжи, небылиц, колыбельных для упавших сердец.              – Как я? – смеется Питер, совсем не задетый. Правду так легко не спрятать. – Ты имеешь в виду, такой же сильный, как Бэтмен? Такой же праведный, как Чудо-женщина? – мальчишка никогда не ровнялся на своих глупых одноклассников, нет смысла приводить их в пример. Если он выбирает ударить человека, он бьет по больному. И он знает слабое место Стайлза. – Разве ты не хотел обрести поддержку, как твои любимые герои, что нашли семью в себе подобных? Умных, любознательных и храбрых? Разве ты не хотел чужой верности, такой же как твоя собственная?              Питер уверен, что тронул человека по тому, как тот нервно сглатывает и крепко сжимает кулаки.              Однако, Стайлз так и не отвечает, продолжает смотреть на него, будто видит впервые, хмурится и поджимает губы.              Что-то не так? Почему же складывается ощущение, словно терпкое разочарование окутывает их плотным удушающим дымом на этой туманной школьной парковке. И, кажется, его собственное сердце сейчас разорвет грудь, пробираясь наружу в странном пульсирующем ритме, отчего-то таком знакомом, как будто он уже переживал нечто невероятно схо-              – Нет, Питер, – произносит мальчишка тихо, будто разговаривая с самым хрупким существом на свете. – Я не хочу, как ты, бояться каждого чужого движения, – так бережно и ласково. – Видеть во внимательности сочувствующих ожидание хищника. Не хочу быть привязанным к людям, что не замечают моего вклада, – так заботливо. – Это совершенно не та сила, которую я желаю.              Что?              Почему?              Нет, он всё просчитал, учел губительное влияние непредвиденных обстоятельств и монотонное течение событий в этом сонном скучном городке, он был прав, собирался помочь, и боль наконец должна была уйти-              – Тогда чего ты хочешь? – выходит немного истерично. Всё исчезает из-под его контроля, так никогда по-настоящему и не подчинившись его нуждам.              Отчего же так сложно умереть в этом чертовом месте!              – Популярности? – одно лишь слово уже режет язык. – Богатства? – не мог же он так ошибиться? – Власти?              Стайлзу это не нужно, верно?              – Нет, – подтверждает подросток, но едва волна облегчения касается его груди, как следующее заявление сотрясает воздух между ними. – Мне хватит того, что ты сопроводишь меня на осенний бал. А затем проводишь до дома.              Иллюзии разбиваются, рассеиваются, обнажая пугающую сердцевину, истину, что устала подчиняться его страхам.              – Ты же знаешь, что мне не нужно ничего из этого. Мне плевать на популярность и власть, – фыркает юнец, в один миг преображаясь в красивого молодого человека в белоснежной рубашке и подходящем к ней серебряном костюме. – И меня никогда не волновали твои деньги, – протягивает руку, обнажая голое нежное запястье, словно абсолютно не страшится вложить свою жизнь к нему в объятья. – Мы выросли вместе, ты меня знаешь уже несколько лет, разве ты не видишь, что действительно важно для меня?              И вдруг Питер чувствует, как его тело становится мягче и легче, смещается, становясь ниже и меньше. С его рук пропадают уродливые шрамы, волдыри стекают с нетронутой молодой кожи, исчезая в вечерних сумерках, и старая дрянная одежда сменяется новым красивым черным костюмом и знакомой белоснежной рубашкой. Его легкие наполняет очищающая сила, прогоняющая сводящий с ума пепел и дым из организма, охлаждая напряженные мышцы и перегруженную голову.              Он вновь юн и нетронут жестокой судьбой.              – Что скажешь, дорогой?              Пора просыпаться.              

♥~~~♥~~~♥

             Его касаются. Тонкие мозолистые пальцы оглаживают его лицо, мягко постукивают пальцами по лбу, ласково поправляют волосы. Такая осторожная доброта, согревающее тепло чужой кожи – он даже с закрытыми глазами в силах узнать человека лишь по этому.              – Всё в порядке, Питер, – еще одно нежное прикосновение. – Всё будет хорошо.              Он не хрупкий и не слабый – ему не нужна столь деликатная ласка, и всё же тронутое сердце подскакивает в горло, а чувственное удовольствие мурашками спускается вниз до самых кончиков пальцев на обездвиженных ногах.              – Я знаю тебя много лет. Люблю большую часть своей жизни. Я видел, на что ты способен в самом своем худшем состоянии и чего ты можешь достичь, когда стоишь на вершине.              Стайлз знакомым жестом обхватывает его лицо руками, поглаживает брови и мягко касается губ.              – Ты был милым со мной, был злым и беспощадным, ужасно приставучим и болезненно любопытным…              Одна рука спускается вниз, обхватывая плечо самым болезненным, нежным, трогательным жестом – так, как обычно касаются лишь члены стаи.              – Ты причинял мне вред, оставляя на сердце раны, и исцелял старые шрамы, – хватка на плече усиливается. – Я всё помню.              Тихий голос приближается, пока обкусанные губы не касаются его уха, шепча ему сокровенные секреты, впивающиеся в живую плоть острыми иглами.              – Однажды ты превратил меня в монстра, – сбитое дыхание касается его правой щеки. – Я был злым и беспощадным по отношению к тебе. Я причинил тебе вред, оставляя раны. И хотя ты говорил, что я исцелил твои старые шрамы, я всё еще помню о тех, за которых в ответе я сам.              Тяжелый горький ком в горле не дает ему и слова вымолвить, чтобы успокоить, утешить, умолять маленькое драгоценное существо не плакать.              – Ты простил меня тогда, поэтому так поступил и я.              Но чужие горячие слезы всё равно обжигают его кожу, стекая вниз до самой шеи.              – Ты всегда приходил за мной. Всегда, – теперь Питер слышит этот надрыв, переполненное сожалением сердце. – Даже когда я был монстром, ты пришел за мной.              Любовь такая странная вещь. Как бы он ни тянулся к ней, она всегда ускользала из его протянутых ладоней, утекая в стремительный поток впустую потраченного времени, но стоило ему от нее отвернуться, как она тут же вцепилась в него тонкими бледными пальцами, измазанными цветными маркерами и машинным маслом.              – Не сомневаюсь, ты способен на ужасные вещи. И я вижу тебя таким какой ты есть. Сильным и праведным, – тепло знакомых рук пробуждает в нем жизнь того, что он всегда старался избегать. – И очень уязвимым. Я помню.              На это способны лишь самые глубокие чувства и безумные эмоции – сделать человека на вершине слабым и одарить низвергнутого силой.              – И я прощаю тебя.              Это лечение. Острые, беспощадные иглы вонзаются в живую, дышащую плоть, чтобы жестоко ранить ослабленный оголенный организм, ведь только так тот способен понять, что надежда на спасение еще есть. Боль присуща лишь живым – ее не любит даже смерть.              – Всё хорошо, дорогой. Ты был не прав, и ты ошибся, ты причинил мне боль, и ты обманул меня, но я прощаю тебя, – и только долгожданное облегчение способно исцелить подобные душевные шрамы. – Я знаю, ты глуп, но не жесток.              Надежда есть. Он так давно хотел это услышать…              – Всё будет хорошо. Я прощаю тебя, Питер.              Пора просыпаться.              

♥~~~♥~~~♥

             В старой изношенной квартире на самом верхнем этаже, под плоской крышей, заменяющей звездное небо, где стены украшены лишь многолетними дырами, а грязные окна покрыты запутанными паутинами растущих трещин, есть зажженный камин. Возле него уже давно устроен маленький уголок, сотворенный из мягких белых пуховых подушек и легких теплых одеял. Крохотное гнездо, пустовавшее большую часть времени, не растеряло свою красоту и притягательное удобство, наоборот лишь становилось более желанным с каждым проходящим мигом.              Туда, прямо рядом с полыхающими поленьями, чей жар болезненным нытьем отдается в старых шрамах, Питер кладет щенка, который наконец позволяет себе закрыть глаза и расслабиться. Он бережно укрывает его чистым покрывалом, ласково поглаживая по новой отросшей шерсти, с нежностью и заботой, которую он боялся до этого поделиться с самим собой.              Чистый, довольный щенок утыкается носом в одну из подушек, сладостно вздыхая. Нежная розовая кожа медленно заживает, покрываясь тонкими белесыми ручейками шрамов, уже не кровоточащих и даже не зудящих. Болезненные рубцы заживают, зарастают новой шерстью, гладкой и блестящей, здоровой.              Тихий жалостливый волчий скулеж сменяется громким счастливым сопением.              – Пора просыпаться.              

♥~~~♥~~~♥

             Когда Питер наконец открывает глаза, его встречает какофония звуков, вызывающих головную боль… и долгожданное трепетное биение знакомого сердца, исцеляющего его от всех его забот.              Стайлз.              – Всё хорошо, дорогой, – ласково шепчет его супруг, щекоча своим тяжелым дыханием его открытую уязвимую шею. – Не спеши.              Стайлз.              – Сейчас придут врачи и медсестры, не волнуйся, – крепкая хватка на обездвиженной руке. – Ты проснулся, это самое главное.              Мечислав «Стайлз» Стилински.              – Я рядом, – нежно уверяет, утешая и подбадривая. – Ты справился.              И тут он вспоминает.              

♥~~~♥~~~♥

             Впервые они встретились в старшей школе, когда вся чета Стилински переехала в их малый захудалый городок из-за полученной Ноа хорошей должности в полицейском участке. Новички навели достаточно большую суматоху среди охотящихся за сплетнями горожан, поэтому Питер к этому моменту и сам был прекрасно осведомлен о них. Другое дело, что он не ожидает встретить подростка-новичка в ночь перед первым школьным днем в пустующем магазине фильмов.              – Что скажешь, сынок?              Продавец пахнет странно. Не опасно и даже не совсем плохо, но достаточно необычно, чтобы юному Питеру, которому уже очень долгое время ничто не приносит удовольствия, было любопытно. Он наклоняется в ответ, практически вжимаясь в прилавок, чтобы еще сильнее приблизиться к таинственному аромату, обнимающему старого полного продавца.              Тревога.              Как интересно.              – Я подвезу его, не переживайте, – рядом оказывается новичок, молодой дерганный пацан с непривычно бледной кожей и блестящими любознательностью глазами. Дивно. – Рассчитайте мне вот это пока.              Новичок пахнет тоже довольно странно. Дерганный подросток с коротко отстриженными волосами и большими армейскими ботинками окутан потрескивающей в воздухе нервозностью, туманом лжи, настолько плотным, что даже становится тяжело дышать… а позади всего этого есть два неожиданных аромата – порох и цветущий волчий аконит.              Увлекательно.              – Ты что идиот? – первое что говорит ему новичок, как только они выходят на улицу. Первые слова, которые Питер не скоро забудет. – Нельзя говорить, что ты пойдёшь один ночью в лес какому-то подозрительному незнакомцу.              Пацан возмущается, искренне негодуя и громко топая, тонкие хрупкие руки взлетают вверх, едва не задевая его по лицу, а голос переходит в театральный шепот, слабым эхом разносящийся по пустой парковке.              – То есть старый немощный продавец в магазине дисков подозрителен, – усмехается Питер, притянутый к неизвестному незаметными крепкими цепями, обещающими еще больше загадок и поразительного удовольствия.              – Да, – кивает новичок, то ли игнорируя его насмешку, то ли не осознав ее. – После того, как вчера нашли труп девушки в лесу, все люди подозрительные, – пацан останавливается возле незнакомого голубого джипа и серьезным тоном декларирует: – Каждый является подозреваемым, пока не доказано обратно.              А потом открывает ему дверь, приглашая сесть рядом с собой на переднее сидение.              – Подозреваемый, говоришь, – хмыкает Питер, отказываясь от своей ночной волчьей пробежки в пользу тесного пребывания рядом с подозрительной личностью с очаровательным ароматным цветочным шлейфом. – Даже странный дерганный школьник-новичок, который предлагает ночью подвезти незнакомца, может оказаться убийцей?              На его вопрос подросток сначала вздрагивает, но, как ни странно, вместо обиды или возмущения, только тихо посмеивается.              – Туше, – соглашается пацан, присев в драматичный реверанс. – И всё же ты сел в мою машину.              – Если подумать, я ведь тоже могу быть убийцей, – тянет Питер с увлечением разглядывая освещенное растущей луной бледное лицо хихикающего подростка.              – Это точно, – просто замечает новичок и тут же захлопывает за ним дверцу.              Пока пацан обходит джип и устраивается на водительском сидении, Питер принюхивается к витающим ароматам вокруг, и, что удивительно, не находит среди них ни ядовитого цветка, ни оружейной смазки. Всё чисто. В пределах нормы.              – Но из нас двоих ты явно намного более подозрительный, чем я, – продолжает пацан, без лишних сомнений выруливая на кольцевую улицу. – Со всей этой концептуальной отрешенностью и чёрной кожей.              Концептуальной отрешенностью?              – К тому же ты явно более мускулистый, – мычит новичок, бросая на его обтянутые черной тканью бедра впечатленный взгляд. – Это мне надо бояться тебя, Питер.              О, определенно.              – Ты знаешь моё имя, – сегодня несомненно невероятная ночь. – Хотя это наша первая встреча. – Ему давно не было так весело. – И всё же бояться должен ты, новичок?              – Я знаю всех, это моя специализация, – подмигивает пацан, забавно дергая бровями. – Посмотри на меня, я же кожа да кости, тем более не богат и не красавчик. Это метод выживания, – лопочет дерганный подросток, странно решительный в своих замечаниях. – Но меня никто не знает. Эх, – хмыкает, слегка посмеиваясь. – Меня кстати зовут Стайлз, не новичок. И я не совсем незнакомец, – уверенно объявляет, на мгновение бросая в его сторону пронзительный взгляд. – Мы учимся в одной школе.              – Так себе достижение, новичок, – отмахивается Питер, куда более заинтересованный тем фактом, что «Стайлз» так и не спросил у него адрес его дома.              Пацан криво усмехается, хотя его сердце начинает биться быстрее и громче, а лицо заливает мягким румянцем. В воздухе распускается громогласная увлеченность.              Ох.              До конца пути они едут в тишине, которая поразительным образом раскрывает их припрятанные чувства, связывая двоих куда крепче кровных уз.              – Ну вот мы и прибыли в мистический особняк Хейлов, – сообщает вернувший самообладание парень. Джип припаркован достаточно далеко, чтобы его благодаря высоким деревьям не было видно из окон, однако Питер уверен, что старейшины уже обратили внимание на низкое урчание незнакомого старого двигателя. – Пожалуйста, не забудьте порекомендовать меня своим богатым родителям, – высоким детским голосом напевает Стайлз, кривляясь, – ведь мне так нужны новые щедрые клиенты, не комментирующие мой блистательный вкус к тишине на радио.              Мистический особняк Хейлов посреди закрытого частного заповедника и мальчик, что только прибыл в этот старинный крохотный городок на западе. Разве не увлекательно?              – Говоришь, всех знаешь? – переспрашивает Питер, почуяв вкус предстоящей охоты. Он поворачивается к своему довольному водителю, весело постукивающему пальцем по обшарпанному рулю, и совсем не выдающему никакого волнения, когда он так явно нарушает чужое личное пространство.              Значит, Стайлз ничего не знает. И всё же запах цветущего волчьего аконита ни с чем не перепутать.              – Да, Питер Хейл, – уверенно утверждает поразительный ребенок с куда более умными глазами, чем казалось до этого. – Поэтому впредь будь осторожен и не ходи по подозрительным местам с подозрительными личностями в подозрительные ночные смены. В этом городе намного опаснее, чем ты думаешь.              Да. В этом городе намного опаснее, чем думают многие.              – Хорошо, я тебя услышал, Мечислав Ноа Стилински из медоносной Юты, – искренне улыбается Питер, предвкушая большие перемены в своем однообразном существование. – Буду осторожен.              Вспышка удивления, промелькнувшая на бледном лице, тут же сменяется настороженным удовольствием, слегка испуганным, немного дерзким и самую малость озорным. Появившаяся следом улыбка может считаться выдающимся произведением искусства: так сильно она сжимает пораженное сердце смотрящего.              Жаль, что Питер понимает это слишком поздно, чтобы спасти себя от падения в эту бездну.              

♥~~~♥~~~♥

             – Я вижу, ты наконец проснулся, – хмыкает ужасно знакомый голос рядом с его головой, подтверждая все его опасения.              Скотт МакКол действительно сидит рядом с его кроватью, как в самых отвратительных кошмарах, что вдруг стали столь же отвратительной явью.              – Всё хорошо, можешь открыть глаза, – спокойно произносит ветеринар, судя по звукам, наклоняясь ближе к нему. – Сейчас ночь, поэтому в палате темно.              Прислушавшись к лучшему другу детства своего возлюбленного, Питер медленно моргает глазами, пока в конце концов не распахивает их полностью. Как Скотт и уверял его, в комнате царит полумрак, развеянный лишь робкими лучами сияющей луны, заглядывающей к нему в распахнутое окно.              – Как я и надеялся, свет полной луны, помог тебе набраться сил, – тихо замечает его незваный гость, видимо, замечая его пристальный изучающий взгляд. – Червивая луна – это время возрождения. Нового начала.              Питер хмурится, едва ли осознавая смысл сказанных дурнем МакКолом слов: мысли в голове едва ползут, медленная перетекая из одной формы в другую, не позволяя ему собраться и обработать полученную информацию.              Что-то не так. Он еще никогда не ощущал себя таким слабым.              – Ты под седативными, – словно забравшись в его голову, отвечает Скотт. В голосе мужчины слышатся слабые извиняющие нотки, которые, как обычно это и происходит, лишь больше напрягают. Что опять подсунул ему этот чертов ветеринар? – Прости, мы не знали, как повлияет на тебя полнолуние, раз ты сегодня проснулся. Поэтому я кое-что вколол тебе.              Ничего удивительного. Скотт всегда… всегда что? Язвительное предложение, так легко всплывшее в его голове, вдруг резко распадается на щепки отдельных слогов, половина из которых звучит как ужасающий предсмертный хрип. Раскаленная боль в затылке лишь больше нарастает от этих дурацких острых кусочков бессмысленных слов.              Он что-то хотел сказать? Или?              – Не переживай, я получил разрешение твоего альфы, – фыркает этот дерзкий проныра, тут же растеряв весь свой сожалеющий тон. – Всё по правилам.              «Всё по правилам». Правила. Есть же правила, по которым слова собираются в предложения? Или это слоги?              Почему так болит голова?              Черт возьми, будь у Питера сейчас его силы, выкинул бы к чертям этого придурка из окна. С их выпуска прошло уже столько лет, а этот невыносимый дурень всё еще может вывести его из себя. Удивительный талант.              – Мне пришлось выгнать его, понимаешь? Он совсем не хотел от тебя отходить, – уже более спокойно продолжает Скотт, шурша своей дурацкой молодежной одеждой. – Я обещал приглядеть за тобой. Так что можешь не беспокоиться. Не собираюсь ничего предпринимать, – как будто бы у МакКола когда-либо был шанс подшутить над ним. – Отдыхай.              Он и так собирался это делать. Если бы кое-кто ему не мешал.              Мешал.              Мешать. Ме-шать. Какое интересное слово. Вроде бы кто-то раньше постоянно говорил это ему. Или это был он? Ме-шать…              И всё же, когда мутные образы каких-то давних теплых воспоминаний собираются утащить его за собой в темноту, Питер слышит искреннее:              – Я рад, что ты выжил. Поправляйся скорей, дружище.              

♥~~~♥~~~♥

             Кажется, никто кроме него, не догадывается, что этот придурок Стилински не такой уж бесполезный и безвредный, каким выглядит. Большую часть времени дерганный подросток ведет себя крайне опрометчиво, совершенно не прилагая усилий, чтобы произвести хорошее впечатление на окружающих, и в любом другом случае Питер бы списал этого дурачка как нечто совсем безнадежное, но… Но через время у него появилось дикое тревожное ощущение, будто всё это игра. Фарс. Способ обмануть систему и людей.              Стратегия, конечно, так себе, но в отдельных конкретных моментах такое поведение может стать большим плюсом. Например, когда происходит серьезное происшествие, а свидетель тому лишь один человек, никто не заподозрит в нем преступника, если все считают его лишь дурашливым шутом. Клоуном. Весельчаком, но никак не подозрительной личностью.              Питера, к примеру, несмотря на все его отличные оценки и недетское очарование, сразу же считают причастным к какому бы ни было неприятному событию.              – Я вижу тебя, – просто делится как-то Питер, проходя мимо застрявшего у своего шкафчика Стилински. Он лишь слегка замедляется, чтобы заметить испуганный взгляд широко распахнутых глаз, любопытный огонек в уголке скрытой улыбки, нервную дрожь возросшего интереса.              «Я вижу тебя», – говорит он.              «Я вижу тебя» – как угроза и предупреждение. Как высшая похвала. Как соблазнение и флирт.              «Я вижу тебя».              И Питера тогда тоже увидели.              – Хочешь вломиться в старое банковское хранилище, чтобы узнать, что именно искал убийца? – первое что говорит ему Стайлз, бесцеремонно садясь к нему в машину, словно они были кем-то большим, чем незнакомцами. – Потому что я хочу.              «Я вижу тебя», – отвечает Мечислав Стилински, умопомрачительно улыбаясь его бедственному положению.              

♥~~~♥~~~♥

             В следующий раз, когда он чувствует, что приходит в сознание, он четко ощущает два крепких сердцебиения в непосредственной близости от себя. Его разум еще не прояснился, и мысли едва осознаются, скользя в его полыхающей болезненным жаром голове шумным беспощадным ветром, никак не способным утихомирить пожар.              – Перестань кружиться по палате, ты только изводишь себя               Кто-то рядом с ним, он знает. Кто-то близкий, чей запах не раздражает горящие синапсы, уже уставших работать на столь слабое тело.              – Сходи за кофе, Кора, – громко произносит Лидия, без всякого чуткого к сильным эмоциям обоняния способная услышать тревогу своей лучшей подруги. – Он проснется тогда, когда посчитает нужным. Ты же его знаешь.              Кора – его племянница, Кора Хейл, темноволосая девчушка с отстраненным выражением лица и мягким характером – как обычно, в духе своего альфы отмалчивается, заменяя полноценный ответ громогласной тишиной.              – Иди, – более строго замечает рыжеволосая девушка, шурша бумажными листами. – Я не думаю, что ему приятно чувствовать твоё беспокойство, – еще один безмолвный обмен высказываниями. – Никуда я не денусь, буду сидеть здесь, как и положено. Могу прочесть ему свою статью…              Это хорошо? Он исцеляется, поэтому боль проступает сквозь дымку лекарств, напоминая ему о тяжестях существования в этом бренном мире. И спутанность сознания лишь… лишь что? Что он хотел-              Хлопает дверь.              – Вот же упрямая, – фыркает Лидия. – Тебе надо быстрее вернуться в строй, дядя Пи, а то она совсем сведет меня с ума, – почти шепотом, будто произнося желание испуганного молодого сердца. – Видишь, с чем мне приходится мириться в твое отсутствие.              Девушка прочищает горло, пытаясь заглотить свою неуклюжесть.              Стыд.              Кто-то ушел и ему стало легче дышать, почему же тогда она чувствует себя неловко? Лидия Мартин, его молодая ученица, не погодам развитый ребенок и математический гений-              – Итак, на чем это я остановилась… – немного неловко тянет девушка, всё еще не пришедшая в себя после своего признания. – Вот… незамкнутость алгебраической математики…              Он был ей другом, он помнит. Он был ей утешением, но она выросла из этого, как из свой старой детской одежды, и их отношения были спрятаны в картонную коробку на пыльном чердаке, как это произошло с ее игрушками. Так безжалостно поступает время, он не может ее ни в чем-              И всё же она здесь, рядом с ним. Как поступает настоящая стая.              

♥~~~♥~~~♥

             После того, как их поймали на взломе старого склада, а это, стоит уточнить, уже третье нарушение за последний месяц, их, разумеется, запирают на сутки в камере. Отец Стайлза сразу догадался, что их двоих стоит разделить, но участок всё же не такой большой, чтобы они не могли видеть друг друга даже из разных клеток.              – … же говорил, что стоило взять с собой полицейскую рацию, – продолжает бурчать неугомонный Стилински младший, меряя крохотную камеру быстрыми нервными шагами. – В следующий раз нужно также захватить с собой тот приемник, который я нашел на барахолке. Он точно…              Странно, но Питер не может оторвать взгляд от взволнованного подергивания бледных щек своего товарища по преступлению, неожиданно очарованный и слегка ошеломленный. Ломкие неуклюжие движения, к которым он никогда не стеснялся придраться, вдруг перестали казаться таким уж неприятным недостатком и проблемой их планов.              – Что ты думаешь? – разворачивается к нему Стайлз с искренним интересом в своих сияющих ясных глазах. Эти дурацкие блестящие любознательностью глаза однажды точно приведут беду к его ногам.              – Ты идиот, – прямо заявляет Питер с дерзкой ухмылкой, что, как и ожидалось, по-своему успокоили дерганного подростка.              – Ты тоже, – пожимает плечами. – Мы уже это проходили, что дальше?              Действительно. Они оба дурака. Так полагаться друг на друга, созависимые адреналиновые наркоманы, любопытные и бесстрашные, нашедшие в другом чудовищную родственную душу, столь же убогую, сколь прекрасную. Идеальный инструмент для саморазрушения.              – Знаешь, нам нужно чаще видеться при свете дня, – вдруг заявляет Стайлз, удобнее укладываясь на полу своей камеры. Вспотевшее лицо, повернутое в его сторону, словно это самое обычное, нормальное действие, сияет загадочной теплотой, которая, если честно, наполняет его большей силой, чем даже полная луна и нетерпеливый вой альфы. – Нельзя же только расследовать преступления, надо еще хорошенько отдыхать между делом. Сходить куда-нибудь вместе. Типа для улучшения коммуникационных навыков. Знаешь, чтобы стать командой мечты. Что думаешь?              Командой мечты? Они оба чудаковатые одиночки, отвергнутые безжалостным обществом конца этого поистине кошмарного тысячелетия, выделяющиеся из толпы самым неприятным образом. Вдвоем они, конечно, могут составить интересный союз и добиться успеха… Однако всё же больше вероятность их грандиозного провала на радость всем тем, кто и так лишь ждут их повторной оплошности. Их съедят раньше, чем они смогут достичь совершеннолетия.              Но, черт возьми, где в этом всём веселье?              Даже совершить одну и ту же ошибку звучит намного забавнее, чем оставаться при своем, не сдвинувшись ни на миллиметр.              Да и он не из тех, кто предпочитает скуку разгулу и безопасность – риску.              – Ты идиот, – глупо повторяет Питер Хейл, подписывая себе смертный приговор.              – Договорились, придурок, – хмыкает Стайлз, радуясь его ответу. – Тогда на выходных приходи ко мне домой, будем веселиться.              Это была ночь, когда Питер осознал свою привязанность. Свою глупую, пугающую привязанность, на которую к тому же отвечали столь же глупо и бесстрашно.              Наверное, с этого могла бы начаться милая история дружбы, медленно перетекающая во влюбленность, если бы он был одним таким проницательным. Однако, к сожалению, наблюдательными были и их надзиратели.              После этого всё пошло к черту.              

♥~~~♥~~~♥

             Это шериф навещает его. Питер узнает тяжелую поступь и привычный запах пороха и пота. Он признает также и эти слабые нотки легкой неприязни, надоедливого разочарования, которые так любят ходить везде следом за отцом Стайлза.              Однако впервые в комнате рядом с ними стоит тишина, неожиданная спутница болтливого семейства. Она с комфортом устраивается поблизости, с какой-то садисткой радостью щекоча его напрягшиеся мышцы.              «Ты довел ее до одержимости! Ты сам их и убил». Питер ждет обвинений. «Это всё ты виноват». Или горькое недоумение. «Тогда почему не защитил?». А, может, даже удивление? «Ты ничтожество, Питер Хейл. А я ведь знал этого с самого начала». И гнев.              Гнев – самый частый сопровождающий его посетителей. Сладкий, горький гнев, словно ароматный цветок, распускающийся в любых условиях: и в душераздирающий мороз одиночества, и в изводящее пекло публичных насмешек. Старое дружище гнев.              Ничего из этого.              Шериф, последние годы пропахший токсичным запахом крепкого алкоголя и сушенных цветков волчьего аконита, садится рядом с ним, окутывая его прохладной чистой свежестью. Пустой и непредвзятой. Свободной и открытой. Готовой быть запятнанной его, Питера, настоящим запахом, а не нежным цветочным ароматом ложных впечатлений.              «Так вот до чего ты довел себя».              У мужчины, вечно хмурого и строгого к нему, с самой первой встречи всегда было, что сказать ему. Было в чем упрекнуть и в чем наказать, в чем поругать и в чем отчитать.              «Ты борешься с самим собой, не в силах совладать ни со стыдом, ни с чувством вины. Это хорошо. Такого ты и заслуживаешь».              Хотя было, конечно, не только плохое и обидное.              «Наделал ты делов. Но я понимаю, почему ты так поступил. Ты хотел защитить свою семью».              В редкие моменты, когда Питер этого меньше всего ожидал, мужчина с большими мозолистыми руками сжимал его плечи и, глядя на него большими добрыми глазами, говорил, что гордился им.              «Спасибо, что сберег их. Я этого не забуду».              Это казалось справедливым. Нормальным. И всё же теперь Питер понимает, что всё это время он ждал чего-то большего…              Жадный.              – Возвращайся домой, сынок, – с каким-то сырым надломом в голосе, молится человек, заменивший ему отца, желающий еще одной встречи с ним.              Принятие.              

♥~~~♥~~~♥

             Они в недавно выкупленном помещении, в котором собираются хранить будущие товары их совместного проекта. Безлюдном месте, где можно без оглядки обсуждать тяжелые темы, тренироваться и собирать информацию.              – Ты что совсем сошел с ума? – кричит Стайлз, бросая в него изящные мраморные шахматные фигуры. Питер, разумеется, легко уклоняется. – Тебе не хватило того, чтобы напугать меня нападением альфы-чужака, так ты хочешь еще и Дерека через это провести? Ты в своем уме? Я же уже говорил, что не все люди хотят становиться оборотнями!              Красное от возмущения лицо и глаза, горящие от недоумения, – признак безумия, что сам Питер посадил в некогда безобидном нежном существе. Резкие движения, что способны причинить вред недоброжелателю, и голос, разносящийся грохочущим громом по пустому складскому помещению, – разве он не должен гордиться достигнутым результатом?              – Пейдж больна, – тихо отвечает он, легко отступая, будто привык сдаваться этим ласковым хрупким человеческим рукам. Он ловит летящего в него черного короля, и сжимает его вместе с пойманной раннее белой королевой. – Она не доживет до следующего года. Талия отказывается браться за это дело.              – Так ты решил вспомнить прошлое и подстроить укус от чужого оборотня?! – наконец спокойно выдыхает Стайлз, обмякая в своем кресле. Неверие, скрасившее тон уставшего мужчины, звучит разрушительнее злости и разочарования. – Поверить тебе не могу.              – Я не собирался никого звать, – продолжает спокойно, не обращая внимание на оглушительный стук бьющегося в ушах беспокойного сердца.              – Неужели Эннис отказался? – язвительно комментирует самое дорогое ему в мире существо, слегка приоткрывая свои ясные глаза, чтобы внимательно проследить за его реакцией.              – Нет. Ты же знаешь, что все свои действия я обсуждаю с тобой, – льстиво напевает Питер, лишь слегка привирая. В этих отношениях он давно перестал быть охотником.              – Не правда, – хмыкает Стайлз, а потом вдруг мягко улыбается и протягивает ему свою ладонь. – Ты просто хотел, чтобы я удержал тебя от шага в пропасть, – хватается за его запястье, впиваясь в него обгрызенными ногтями. – Тебе нельзя становится злодеем, дорогой, мы найдем другой выход.              Это именно то, что ему нужно было услышать. Именно то, чего он просил.              Питер всегда балансирует на грани, практически утопая в собственной тени, отвернувшийся от солнца, удерживаемый лишь слабыми непостоянными эмоциями, заставляющими поступать «верно», но совсем нерационально. Замечая проблему, препятствие на пути семьи или стаи, он хочет тут же от нее избавиться, искоренить, взявшись за дело собственными руками, но это лишь дальше погружает его во тьму, от которой потом не так легко избавиться и скрыться. Манипуляции, шантаж, угрозы – это ведь «плохо», даже когда такое решение спасает близких ему людей.              – Это не то, что мы можем решить сами, – задумчиво замечает Стайлз, теперь же ласково поглаживая его запястье. – Это не бездумные монстры или призрачные всадники… – было бы проще, будь это так. – Когда дело касается людей, нам придется обратиться к помощи.              – Талия не собирается меня слушать, – ровно произносит Питер, не страшась проталкивать острые слова сквозь старые шрамы. Эти раны всегда время от времени кровоточат, он уже привык.              – Нет, конечно, нет. У меня есть другой план, – соглашается его возлюбленный, его якорь, его пара. Так просто, словно в этом нет ничего необычного, невозможного. Будто тревоги оборотня несут смысл, имеют подоплеку, серьезны и важны.              – Да, альфа, – подчиняется Питер, склоняя голову вбок. Его взволнованное сердце затихает, довольное поддержкой, вновь трепещущее под знакомой лаской.              Здесь, вдалеке от пристального наблюдения со стороны нового шерифа и душащей аконитовой хватки сестры, рядом с истыканной разноцветными кнопками огромной картой земного шара и большим деревянным столом, тонущим под современной компьютерной техникой, Питер наконец может расслабиться и позволить своим защитным маскам опасть к босым ногам.              Как же так. Он отталкивал Стайлза, а потом вновь тянул за собой в опасные приключения, хотел обратить того против воли, чтобы привязать к себе, но, одумавшись, сбежал, как последний трус. Его догнали. Затем почти уничтожили, разрывая душу в клочья. И всё же надоедливый дерганный подросток всё еще здесь. Рядом с ним. Уже давно выросший и возмужавший, очаровательный и пугающий до чертиков, глупый человечишка.              – Выходи за меня, – неожиданно спрашивает, смирившись. Он уже практически мертв, от прежнего Питера Хейла ничего не осталось, так зачем же держаться за этот титул? Пораженный и побитый, он оказывается владельцем самой драгоценной в мире вещи. Кто бы мог подумать.              – И не подумаю, – отвечает Стайлз, когда неловкая тишина затягивается на непозволительно долгое время. Ошарашенный взгляд и насыщенный румянец друга его детства, товарища в преступлениях и партнера по жизни, возлюбленного, преданность которого стала самым важным центром его существования, напоминают о том, что никакой он и не неудачник. Совсем наоборот. Самый благословенный из всех. – Обезумел?              

♥~~~♥~~~♥

             Он узнает ее лишь по этому глубокому ровному дыханию и тонкому шлейфу цветочного аромата. Не открывая глаз, Питер уже может предугадать выражение лица всегда такой сдержанной и спокойной сестры, представить ее распущенные густые волосы с сухими кончиками, вообразить статную осанку изящной фигуры, не познавшей слабости здоровья и духа. В его глазах сестра – человек немыслимой силы и стойкости, которые всё это время удерживали всю их огромную стаю вместе.              Поэтому он оказывается совершенно не готовым услышать ее тихий надломленный голос.              – Ты… так вырос, – уязвимость так громко кричит в ее неуверенном тоне и длинных паузах, что Питер непроизвольно задерживает дыхание. – Я совсем… не слушала тебя… Хотя уже много раз ты…был прав.              Видеть трещины великой – разрушающее чувство.              – Мне сказали, что я принижала тебя… и отвергала твои усилия… что я была не благодарна и не замечала твою нужду в признательности… Я была злодеем твоей истории, – страх, подкрадывающийся под звуки трепещущего сердца, одновременно безжалостен и милостив. – Ты мне, наверное, сейчас не поверишь, но я не замечала всего этого… Да, твоя сильная мудрая сестра была слепой и глупой.              Как долго он хотел, чтобы она это признала? Свою несовершенность. Свою ущербность. Беззащитность.              И как больно вдруг это услышать.              – Ты всегда был таким худым и маленьким… Будто бы хрупким, болезненным. Я так хотела оградить тебя от всех ужасов этого города, но ты снова и снова сам их находил… Я чувствовала себя беспомощной и злилась, хотела быть сильной в твоих глазах, – холодные слова, пропитанные ядовитыми эмоциями, жгут мучительнее неукротимого пламени, когда выкорчевывают гниль из тех самых ран, которые всё это время никак не могли затянуться. – Я просто хотела защитить тебя… Но, кажется, лишь сделала всё только хуже.              Разве знание причины его страданий сделает их менее болезненными?              – Сейчас я поняла… Я наконец поняла, почему ты делал такие опрометчивые поступки… Почему кричал так громко и заходил так далеко, – так поздно и так бессмысленно. – Ты просто хотел, чтобы я тебя услышала… Как еще ты мог поступить, чтобы привлечь внимание своей альфы? Что ты мог сделать, если твой лидер отказывался замечать опасность? Конечно, ты довел всё до катастрофы, чтобы все наконец открыли свои глаза. Легендарная театральная пьеса, что точно бы собрала своих зрителей…              «Нет. Всё не так, милая Талия».              – Я всё винила наших родителей, что они решились родить тебя так поздно, да еще и не воспитывали тебя как надо. Но на самом деле это ведь я во всём виновата, не так ли? Я же приглядывала за тобой, учила говорить, ходила на родительские собрания, наказывала за проступки… Это я твой плохой родитель, да?              «Нет, милая Талия. Разве здесь есть твоя вина? Это я монстр. Как ты и говорила. И я уничтожил свою семью. Как ты и предвещала. Маленький монстр Хейлов с ярко-голубыми глазами с самого детства. Разве не так?»              – Прости меня, мой ребенок, – впервые плачет при нем великая.              «Нет».              Он остается неприступным. Как и следует чудовищу.              

      ♥~~~♥~~~♥

             Мама Стайлза странная.              Это мысль приходит на ум Питера, как только тот видит ее в первый раз. Что-то в ее спутанных темных волосах и безумном взгляде напоминает ему собственное отражение в зеркале. Нечто дикое и опасное.              Клаудия Стилински много путешествует, редко засиживаясь на одном месте и выделяя едва каплю своего времени на терпеливо ожидающую ее семью. Разумеется, она прилетает домой в вихре дорогих подарков, радостных улыбок и переливающейся через край любви, однако всё это, по скромному мнению, Питера, не способно заменить ее почти годовое отсутствие. Он, конечно, волк и, наверное, поэтому так зависим от крепких стайных уз, однако даже для обычных людей такие вот отношения должны быть довольно необычными.              Ноа Стилински объясняет ему это ее развивающейся психической болезнью, Стайлз – детскими травмами. Питер же думает, что она – просто плохой человек. Таких он чует за милю.              По ней же сразу видно, что она едва сдерживает себя в своих дрожащих натренированных руках, а ее голодные глаза так и хотят переступить черту невозврата, поддавшись своим чудовищным желаниям. Жажда крови, оправданная благими намерениями очистить этот мир от «настоящих монстров», расчетливый взгляд, не теплеющий даже от вида своего счастливого чада, изогнутые в вежливой ухмылке губы, радующиеся росту хаоса вокруг. Ненасытный дикий зверь.              Тем не менее, никто его не хочет слушать, хотя в этот раз он, и в правду, пытался предупредить людей о темной натуре внезапно вернувшейся Клаудии Стилински, которая так внимательно следит за каждым его движением своим голодным взглядом. Он говорит сестре, что той стоит быть осторожнее с прибывающими в город и надо бы проверить эту подозрительную родственницу его одноклассника. Приходит в участок, вроде бы чтобы задобрить людей в форме, расстроенных его выходками прошлого лета, а сам невзначай интересуется необычным поведением жены Ноа. Предлагает Стайлзу проследить за его мамой, чтобы однажды напугать ту, как они это делали со своими соседями.              Талия отмахивается от его предупреждений, ставя в упрек его развязное поведение и маниакальные привычки доводить всех до белого каления своими ядовитыми замечаниями. Офицер Стилински резко меняет к нему свое отношение, больше не видя в нем маленького беспризорного хулигана, а скорее – плохого негодяя, влезающего в чужую семейную динамику. Стайлз же только смеется, замечая, что он всё больше начинает походить на хищника со всей своей настороженной натурой и страстью к рискованным играм.              Никто не услышал его слов. Питер на самом деле и не надеялся на другое. Всё же люди больше доверяют своим глазам, чем обонянию. Странно только, что и все оборотни в округе отрицают свою животную часть, как нечто бесполезное и скорее обременительное, чем ценное.              К сожалению, получается, ему придется ждать, как она сама сделает первый шаг, переступая черту невозврата. Он не повторит своих ошибок, подставляя свою шею. Теперь он знает, что, чтобы не быть злодеем своей истории, нужно лишь иметь терпение и не вступать в битву первым. Это так просто.              Поэтому непорочная Клаудия Стилински, также когда-то известная как Кэйтлайн Арджент, играя с ним в семью и одаривая редкими подарками из многочисленных поездок, оставалась подле него еще долгое время.              

♥~~~♥~~~♥

             – Питер умрет?              Звонкий голос Малии прорезается сквозь неосязаемую вату, набитую в его ушах. Следом его чувств тут же касаются нежное детское бессмысленное бормотание, тихий стук удовлетворенного безопасностью крохотного сердца и теплый фруктовый аромат шампуня – всё то, что напоминает ему о доме.              – Нет, – показательно спокойно отвечает Стайлз, пытаясь вселить уверенность в их маленькую подопечную. Хотя от Питера не ускользает, как резко спотыкается дыхание мужчины от одного этого короткого слова, выносящего приговор всей их семье.              – Но если он не проснется, то это всё равно, что он умрет, – Малия наверняка сейчас хмурится, широкими движениями карандаша растерзывая набросок Стайлза. Это помогает ей сосредоточиться на серьезных и неприятных темах, хотя и не так, как хотел бы этого нанятый ими детский психолог. – Тогда ты вернешь меня обратно в лес?              Целую минуту никто не отвечает. И это долгая задержка неожиданно причиняет больше боли, чем даже столь невинный вопрос опечаленного ребенка.              – Нет, я не отдам тебя никому, даже если Питер не проснется, – ровно отчеканивает Стайлз, хотя сердце мужчины в это время бешено бьется о тесную грудную клетку и что-то мрачное в воздухе уплотняется вокруг них, отчаянно сжимая их в свои тиски. Это не запах лжи. – Но он проснется, не переживай. Питер сильный.              Иногда у правды столь же сладко-горький аромат, что есть лишь у самой наглой, вызывающей фальши.              – Он обманул докторов, – соглашается девочка, продолжая громко чиркать по бумаге. – И украл меня из больницы, – его бесстрашная, умная девочка. – Питер сказал альфе Хейл подвинуться.              Громкий смешок.              – Ага, – весело фыркает Стайлз. – Питер так и сделал.              Его бесстрашная девочка, что смогла сама сбежать от врачевателей страха и спрятаться в лесной пещере в своем первозданном диком образе. Его умная девочка, что вцепилась в них своими голодными цепкими глазами и сильным хрупкими пальчиками и отпустила их только тогда, когда они уже и сами привязались к ней. Их подопечная.              Теперь она намного больше говорит и, кажется, больше не боится упоминать свое темное прошлое.              – И теперь я здесь, – продолжает девочка, словно на своем еженедельном сеансе с психологом. – Меня снова пытались убить, но Питер снова меня спас.              – Малия… – сдавленно шепчет его потухшее пламя, хмурое солнце, увядающая луна. Едкое сожаление пробирается в их сотканный из тепла и света кокон, поджигая их убежище по велению прорастающей вины.              – Она говорила, что вы плохие, – не останавливается Малия, полностью игнорируя сгущающуюся вокруг них атмосферу, которую она не может не осязать. – А доктора говорили, что они хорошие, – рука Питера непроизвольно дергается, желая сжаться в кулак. – Тогда я тоже хочу быть плохой, как Питер, – Стайлз громко сглатывает, выдыхая боль прямо в плотный туман между ними. – Не хочу быть хорошими, как они.              Паутина из опрометчивых поступков, досады и угрызений совести сплетает их в единый кокон, отдельную ячейку общества, отчужденных и единых друг с другом.              – Малия, – наконец собирает силы Стайлз. – Это просто слова. – ребенок, потерявший своего родителя, теперь по-своему брошен. Разве он не будет теперь видеть мир в других цветах? – Но если ты этого хочешь, то можешь быть кем угодно, – и цепляться за мировоззрение других, умирающий, задыхающийся в поисках живительного кислорода.              – Слова имеют вес, – эта фраза Питера. – Они убили ее, – голос маленькой девочки даже не дрогнул. – Поэтому она пыталась убить нас.              Вот так всё просто. Если человек каждый день слышит, что он монстр, разве однажды ночью он не станет им?              

♥~~~♥~~~♥

             И всё же Питер никогда не имел безграничного терпения. Если подумать, его вообще едва ли сложно назвать благоразумным и снисходительным. Он был внимательным на протяжении всей школы и осмотрительным, пока учился в университете, но как только его нога вновь вступила на проклятую землю города холмов, он больше не мог ждать.              Безумие, томившееся на протяжение нескольких лет, в этих черных как патока глазах уже давно перегнило в нездоровые высказывания, легкое незаметное рукоприкладство и громкие истерики, о которых знали все соседи. Ничего из этого нельзя назвать страшным преступлением, грехом падшего человека, и всё же всё плохое всегда начинается с малого.              Поэтому, когда они со Стайлзом полностью выкупают здание на центральной улице, чтобы на первом этаже обустроить магазин мистических товаров и редких коллекционных изделий со всего света, а сверху наконец свить для себя свое собственное убежище, Питер приступает к своему плану.              Он медленно, но верно раскачивает заполненную до краев чашу, чтобы та либо разлила свое истинное содержимое всем на обозрение, либо же наконец дала трещину и исчезла из их жизни, как ей давно было пора уже сделать.              Как странно, что план действительно сработал. Как забавно, что хватило лишь небольшой демонстрации своих голубых от сожалений глаз и несколько внезапных дружеских визитов в дом своих, уже можно сказать, родственников. Как любопытно, что Питеру на самом-то деле ничего особенного не пришлось делать, только рассказать свежие новости своим теплым нежным влюбленным голосом. Точнее даже, если быть по-настоящему честным, запыхавшись в неожиданных приключениях, выпавшим на их со Стайлзом семейную долю, он даже забыл следовать своему плану, отодвинув то на время в сторону.              И это как раз-таки, наоборот, приблизило их к краю пропасти, над которой они так долго танцевали. Как это бывает с ним, на мгновение отвлекшись, передумав, отступив, задумавшись над своими ужасными манипуляциями, которые вряд ли принесут ему долгожданное удовлетворение, начав сомневаться во всех своих поступках… он только приблизил успешную реализацию своей задумки. Открыл страницу грандиозного финала. Простелил обрывающуюся дорожку для своей бедной, сумасшедшей свекрови, зациклившейся на его звериной черте.              Когда Питер этого меньше всего ожидал и жаждал, Клаудия Стилински сделала свой первый шаг, опрокинув полную чашу бензина на кафельный пол их кухни, столкнув тем самым всю их семью в пропасть.              

♥~~~♥~~~♥

             Обжигающие солнечные лучи, медленно ласкающие его лицо, давящие на закрытые веки и щекочущие открытую шею – вот, что будит его от долгого сна. Возвращает к жизни. Вместе с этой естественной теплотой, способной согреть замерзшее сердце, в кружащейся голове наконец проясняется, и, когда Питер наконец открывает свои глаза, он видит настоящий мир в самых чудесных его тонах.              – Я знал, что ты проснешься сегодня, – шепчет его возлюбленный, его партнер по преступлению, его самый близкий друг и страшный враг. Стайлз, этот высокий загорелый мужчина с распущенными длинными волосами, уже достигающими края подбородка, и самыми ясными янтарными глазами, сияющими на солнце расплавленным золотом, мягко улыбается ему, не стесняясь своего бледного измученного вида.              Всё тот же неугомонный мальчишка в больших армейских ботинках.              – «Дорогая, я дома», – хрипит Питер, завороженный длинными тенями ресниц на покрытых новыми веснушками щеках. Обкусанные губы собираются в знакомую ухмылку, и Стайлз тихо фыркает, сглатывая нервный смешок.              – Добро пожаловать, дорогой, – напевает в ответ его пара, протягивая к нему свои руки, будто не в силах выдержать даже столь короткое расстояние между ними. Тонкие пальцы тут же обхватывают его лицо, скользят по шее и крепко вцепляются в напрягшиеся плечи, и испугавшийся солнечного света страх поднимает свою голову в неровном биении чужого сердца, сбитом дыхании судорожно сжимающейся грудной клетки. – Ты не спешил.              Мерцающие слёзы затуманивают зрение, когда сияние столь чистых золотистых глаз затягивается в водоворот горьких чувств, тяжелыми грозными тучами и морозным туманом, обещающим скорый дождь.              – Сколько?              Его слабый голос подводит его, едва ли разнося крик души по пустому больничному парку. Робкий ветер, ласково поглаживающий его дрожащие ладони, тут же затихает, успокаивая шелестящие листья деревьев и назойливые мысли в голове.              – Прошло больше месяца с похорон, – рассыпаясь произносит его любовь, почти падая со скамейки, чтобы приблизиться нему, сидящему в инвалидном кресле, чтобы выдохнуть ужасные, острые, грязные слова ему на колени, чтобы опереться на него, словно утопающий, ищущий спасения. – Ты не просыпался… – голос Стайлза, громкого и веселого Стайлза, самого наглого и сильного человека во всем этом чертовом городе, дрожит и крошится, осыпая их ноги серым пеплом. – Ты не просыпался больше… – его самого теперь охватывает странная тревожная дрожь. – Сорок дней… тебя не было сорок дней.              Питер не выдерживает. Слабыми ото сна пальцами вцепляется в старую красную толстовку и с непривычно огромным усилием притягивает к себе обессиленное человеческое тело, как всегда так легко поддающиеся его уговорам. Это приносит новую боль: резкую вспышку по всему позвоночнику и непривычное онемение в конечностях, – и, пусть в глазах на мгновение темнеет и ясный небосвод заволакивает плотными грозовыми облаками, он сам всё тот же утопающий, ищущий спасения в объятиях своей любви.              Стайлз жив.              Питер тоже.              Они хватаются друг за друга, в своем отчаянии идеально гармонируя друг с другом. Их дыхание, их касания, их сердцебиения, их сырые, с острыми краями и бессильными признаниями, полными отчаяния, рваные чувства. Мучительная боль. Неземное наслаждение.              Приближаясь так близко, есть шанс сгореть заживо в чужом пламенном тепле, ритмичном движении грудной клетки, судорожном выдохе, соленых капельках пота на висках и дивном запахе взбудораженного тела. Есть шанс потерять себя без остатка в блаженной неге, безмятежной тиши, древней клятве связи, что невозможно разорвать, развязать, расторгнуть. Кто-то другой назвал бы эту сладостную агонию любовью.              Питер бы назвал того дурня дубиной.              И всё же нечто вечное в этом моменте есть. В том, как выравниваются их дыхания, завершаясь шепотом чужого имени; в том, как высыхают слёзы, оставляя сияющие под солнцем шрамы, что никогда не будет столь заметны во тьме; в том, как соприкасаются оголенные шеи, уязвимо открытые, кожа к коже, без единого проблеска сомнения, без единой секунды колебания.              Доверие и верность, пробившиеся сквозь сухую непригодную почву, обделенную заботой и вниманием, несмотря на непогоду и ужасающий климат, без должного ухода и стороннего беспокойства. Самостоятельно. Так легко и просто.              Двое одиноких подростков.              Возможно, дубина в чем-то прав.              Питер распахивает свои глаза, устремляя их в это безмятежное безоблачное небо, залитое теплыми солнечными лучами, неунывающей надеждой и неведомой людям гармонией.              Это судьба.              – Я мог ее спасти, – как гром среди ясного неба, как вспышка молнии в утешительной темноте, как крик о помощи в безлюдном поле. – Я мог спасти ее, – повторяется, вжимая дрожащие пальцы в мягкую красную ткань, желая испачкать их в этом цвете, как им и положено быть. – Но не хотел.              Его признание заряжает воздух между ними, и крохотные электрические искры бьют их по коже, обжигая каждую клеточку кожи, соприкасающуюся с другим телом. Он знал, что так будет, догадывался с самого начала. Поэтому молчал, извивался и прятался, хотел сбежать, укрыться в себе, погрязнуть в отвратительной вязкой вине и еще более презренном неконтролируемом торжестве. Он оказался прав, как и всегда до этого, и это пробуждает в нем шипящее пузырчатое ликование, как и всегда до этого, и всё же… впервые он этому не рад.              Правильно говорил шериф. Он утонул в мучительно жгучем стыде и опаляющем жаре угрызений совести, что до этого еще никогда не была такой болтливой. Честно говоря, она напоминает ему кого-то знакомого.              – Я… – тихо начинает Стайлз, и Питер слышит эту невольную задержку дыхания, ускорившееся сердцебиение, скольжение обкусанных ногтей по ткани. – Я знаю.              Конечно, его любознательный Мотылек давно раскрыл его план. Так же, как его самого когда-то.              Но догадался ли Стайлз, что он передумал? Почувствовал ли, что он решил измениться? Что струсил, испугался последствий, не желал больше играться их жизнями, нашел другую отдушину, в конце концов поймал равновесие ровно на самом краю, решив так и не прыгать в эту пленительную пропасть по ту сторону…              – Я еще никого не убил, – это правда. Правда, нежеланная и отвергнутая всеми. – Вообще никого, – истина, которую не познала даже его великая мудрая сестра. – Но я бы хотел, – жажду, что была очевидна для большинства, включая всю чету Стилински. – Иногда я очень этого хотел.              Тонкие бледные пальцы до боли сжимают его исхудалые плечи, Стайлз отталкивается назад, чтобы увидеть его лицо, запечатлеть его исповедь, постепенное низвержение и…              – Мои голубые глаза признак греха. Бесспорно, – Питер всматривается в зеркала души своего самого старого друга. Но в отражении видит только себя. – Однако это всего лишь сожаления, – его покрытое солнечным золотом и жидким янтарем отражение улыбается. – Сожаления, что я не перешагнул ту черту.              … и неизменное возрождение. Потому что Питер выбрал себя – он отказывается быть кем-то другим.              Так много раз, в сотнях случайностях и тысячах обычных дней, он прогибался под ожидания окружающих людей, принижал свои эмоции, искал в себе всё больше искажений и ошибок. Хватит. Он такой, какой он есть. Хватит. Он устал бежать, болеть, бояться. Хватит.              Он отказывается продолжать носить эти маски.              – Забавно, что тогда, когда я наконец решил отвернуться от всего этого, когда я наконец решился жить «нормальной жизнью», – он ошибся лишь в том, что забыл о своем клейме неудачи. Хуже него в этом плане только Стайлз. – Я всё же сделал последний шаг и заслужил эту проклятую голубизну.              Его проклятые волчьи глаза, что с одного определенного летнего полнолуния приобрели этот кошмарный голубой оттенок. В темную ночь, освещенную ярким лунным светом, когда умер его отец, глаза двенадцатилетнего Питера окрасились в незабываемый, чистый оттенок синего, – самый опасный цвет для волков. Кошмары, родившиеся в ту ночь, преследовали его все его подростковые годы, гоняясь за ним в старшую школу, университет, на работу, по всей чертовой стране. Горькая досада, надев на себя маску маниакальной одержимости, шептала ему о страсти дикой охоты, о неизменной боли сосуществования с низшими существами, о роковом заблуждении слепого сочувствия и глухого милосердия. Детские сожаления оплетали его в паутину лжи и иллюзий, а Питер, напуганный голубоглазый щенок в стае благородных золотых волков, никак не мог ощутить тихий воинственный скулеж внутри самого себя.              И лишь когда нарастающий в груди вой достиг своего пика, закладывая уши и ослепляя глаза, укрывая его от остального мира, маленький двенадцатилетний Питер Хейл был услышан. Наконец-то был услышан им самим.              – Мне очень жаль, – шепчет он, отрекаясь от когда-то столь желанного золота в чужих ясных глазах. Хватит. – Прости меня, Мечислав.              Столь чистое подвижное лицо, которое отчетливо, без осторожностей, так красиво демонстрировало всё то, что находится внутри на сердце у хозяина, сейчас, будучи покрытым новыми блестящими шрамами, словно носит слепящие доспехи, сквозь которые не по силам пробиться так просто. И только знакомые глаза, ясные темно-карие очи, меняющие свой цвет на свету и во тьме, с такой родной болезненной нежностью, беззвучным отчаянием, от которого так щемит в груди, внимательно следят за ним, опечаленные и довольные.              – Я прощаю тебя, – четко произносит Стайлз, знакомым движением обнимая своими холодными руками его разогорченное лицо. Кто знал, что из них двоих чаще покрываться стыдливым румянцем будет именно он? – Она моя мама, но она хотела причинить мне боль и напала на мою семью, – прижимает кончики пальцев к уголкам его глаз, не позволяя слезам перевалиться через край. – А ты скрывался от меня и сводил ее с ума своими выходками, напугал Малию и меня, но ты… – обводит ногтями все крохотные морщинки, слегка царапая чувствительную кожу. – Ты мое всё, Питер. Я понимаю тебя. И я прощаю тебя.              Стайлз. Стайлз, Стайлз, Стайлз…              Его сердце поет ритм именем возлюбленного, коротким шагом, учащенно и слишком быстро, чтобы быть безболезненным.              Стайлз. Стайлз. Стайлз.              Что там говорил этот дурень? Это кипящее чувство в груди, будоражащее нутро, – раздражение? Восторженный трепет, расползающийся по коже странными мурашками; нарастающее воодушевление при таком резком упадке физических сил; парализующее отупение и одновременное усовершенствование восприятия; волнительная нагота при таком количестве слоев одежды и масок… Разве можно назвать это таким заурядным ощущением, как раздражение?              Правильнее назвать это дьявольским искушением.              Ужасно смущающее чувство.              – Еще я, если честно, – глупо признается Питер, неспособный промолчать, когда выдается такая прекрасная возможность спровоцировать пылкую реакцию, – специально грубо веду себя с нашими клиентами, чтобы они больше не обращались ко мне.              – Я прощаю тебя, – прижимаясь лбом к нему, бормочет его партнер по преступлениям, тревожно дрожа и сладко улыбаясь. Никогда не ведомый, никогда не готовый лишь следовать за ним и только роптать. Непокорный, дерзкий и намного более упрямый.              – И слежу за тобой, когда ты уходишь.              Стайлз улыбается сквозь слёзы, как и раньше, скорее испуганный его потерей, чем действиями.              – И это тоже.              Как неразумно.              – Я ужасен для тебя.              – Всё нормально. Я тоже ужасен для тебя, – Стайлз напрягается, ведь Питер в конце концов всегда достигает своих целей. – Как я могу не простить тебе этого?              Не только он жаждет очищения своих грехов, ведь не он один был ослеплен своими эмоциями и оглушен преследующими крикливыми страхами. Не он один застывает, виновный и кающийся, погружаясь в несмолкающую тревогу и безмерный стыд, яркий и шумный смерч самобичевания.              Его глупое, сладкое создание, любившее и поклоняющееся своей отсутствующей матери, готовое принести в жертву себя и свои чувства, не замечающее, как вслед за такой бездумной щедростью, не щадит чужие эмоции и жизни. Его нежное и бойкое существо…              Питера в этом мире слишком часто отвергали, чтобы он мог упустить из виду подобное пренебрежение в свою сторону.              Но…              – Я тоже прощаю тебя, Мечислав, – ласковым шепотом. Его слабые, трясущиеся руки сами собой поднимаются ввысь, чтобы нежно и осторожно обхватить рассыпающееся от эмоций лицо, не позволяя тому разбиться до самого основания. – Они твои родители, я всё понимаю, – надежным якорем, несущей стеной, теплым потоком воздуха, он сдерживает свое солнце от разрушения. – Я прощаю тебя, Стайлз.              Его невозможное создание содрогается, скукоживается, прижимаясь к нему в поисках тепла и заботы, блаженного отдыха от всех печалей. Теперь черед его поразительного мальчика разбиться волнами бушующего океана, а ему – сдержать накал морской страсти и грозным неприступным маяком осветить безопасный путь обратно домой.              Это больно. Всегда больно: вот так вот противостоять кипящим волнам разрушительных эмоций, боясь и волнуясь за самого близкого для себя существа.              Питер усиливает хватку, вдыхая всё столь же насыщенный запах чужой нервозности, грусти и облегчения, который за долгие совместные годы стал уже практически родным, любимым. И капли машинного масла, пережаренных кофейных зерен и старых книг неожиданно вдруг по-своему убаюкивают его, бережно обнимая и лелея.              Всё хорошо. Они живы.              Стайлз слегка истерично хихикает, а потом замолкает и улыбается. Питер, разумеется, повторяет за ним.              В воздухе рождается ароматная умиротворенность. Нечто столь уютное, мягкое и домашнее. Нечто эфемерное и недосягаемое, но при этом столь знакомое, привычное, естественное.              И всё же, к собственной досадной робости, ему есть чем ее потревожить.              – Из-за меня Малия показала свои голубые глаза Кла-… твоей матери. На самом деле, я не хотел того, чтобы это было еще одной моей выходкой. Это была случайность, – признание ощущается тем искуплением, долгожданной надеждой, готовой осветить ему пугающе темную дорогу впереди. – Я больше ничего не хотел предпринимать. Это была просто случайность              Ему действительно легче дышать. Его тело, скованное уродливыми ожогами и противоречивыми эмоциями, в конечном счете так или иначе способно сбросить болезненные кандалы и возродиться вновь. Сожаления и стыд, не позволяющие ему жить своим путем, наконец опали наземь безмолвной тенью, видимой теперь лишь при дневном свете.              – Моя мама облила дом горючим, распылила в воздух аконит, завершила рябиновый круг и подожгла вас всех, – яркие солнечные лучи обнимают фигуру Стайлза необыкновенным светящимся ореолом, будто доказывая истинную красоту его внешне столь хрупкого и всё же несомненно невероятно сильного духом создания. – Это не было случайностью.              Его прекрасный Мотылек выпрямляясь распахивает свои светящиеся крылья, пряча его от неистового жара солнца в своей прохладной тени, словно давая ему попробовать на вкус свои собственные ошибки и разочарования. Такие ясные темные глаза наливаются неожиданной страстью, мучительной агонией и молчаливым знанием, окутывающим их желтым звездным светом.              Они в этом вдвоем. Вместе, как раньше.              Хотя Питер и сам по-своему виноват. И пускай он всё еще не в силах понять, как упустил запах горючего, всё остальное было им предвидено, поэтому он мог бы и-…              Подождите.              – Рябиновый круг?              – Да, дорогой – вдруг улыбается Стайлз, сияя всем своим лицом. Их тени сливаются, а кожа напитывается живительным солнечным давлением. – Дом был обнесен рябиной.              – Но… но я вытащил Малию, – Питер отчетливо помнит. И Малия жива, он слышал. С ней всё хорошо. – И вернулся обратно к Кла-… твоей матери.              Непредвиденный порыв тревоги почти подкашивает его, внезапная слабость по всему телу, упрекающая его в бессилии и бестолковости, упрашивающая тут же встать и понестись вперед, в-              – Ты вытащил Малию, да, – успокаивает его Стайлз, деликатно игнорируя вторую часть предложения. – Она жива, с ней всё хорошо. Не переживай.              Оплот стойкости, гавань спокойствия. Когда-то бешенная энергетика и живая сила ломали движения хрупкого неуклюжего мальчика, и он спотыкался и ранился так просто и часто… Сейчас же она, всё еще необузданная, всё еще беспокойная, мощная и невероятно красивая, лютует в сообразительной голове и проницательных глазах, побеждая врага своими хитрыми уловками и запасными планами.              Стайлз вырос, возмужал. От того дерганного мальчика, без умолка болтающего о своих безумных теориях заговора, которые впрочем в итоге часто оказывались правдой, и нуждающегося в опрометчивых беспечных действиях, как в глотке свежего воздуха, внешне мало что осталось. Теперь в подросшем, жилистом мужчине, прекрасно овладевшим фееричным методом побега от сумасшедших мистических существ и постигшем высокого мастерства в использовании деревянной биты на еще более безумных человеческих представителях, едва ли можно заметить мягкое нутро милосердного умника-чудака.              Питеру тяжело признать, но часть преждевременных морщин и глубоких трещин в ясных карих глазах лежат на его совести. Даже будучи столь осмотрительным и недоверчивым, он всё еще допускал глупые промахи, которые не раз разбивали нежное сердце его старого друга. Разумеется, подобные раны не были односторонними. Излюбленной тактикой Стайлза является импровизация, в чем он, стоит признаться, хорош и что ни раз спасало их шкуры, но редко когда учитывало безопасность и здоровье самого хрупкого среди них. Это не разбивало сердце Питера, такое, наверное, вообще труднодостижимо, но… страдания самого близкого человека не могут пройти безболезненно ни для кого, включая хладнокровного зверя Хейла. Ему было больно каждый раз, когда было больно Стайлзу.              И всё же Питер иногда видит только его: пытливого, доброго подростка, заметившего невидимого его в толпе ярких, шумных ровесников. Улыбчивый мальчик, в первую же встречу решившего обезопасить и отвезти прямо до дома незнакомого ребенка. Наверное, поэтому во снах и кошмарах именно такой Стайлз, молодой и окрыленный, приходит его навестить. Его первый друг, первый союзник, первая…              Загадочная улыбка на лице воодушевившегося Стайлза останавливает его на половине пути, своим невообразимым сиянием заслоняя все вразумительные мысли в голове Питера. На мгновение он полностью ошарашен. Безоружен. Пока он не замечает неожиданную близость в этих озорных морщинках вокруг глаз, лисий блеск, ироничный изгиб губ… черт. Они оба теперь так схожи, так близки, так гармоничны, словно с самого исхода должны были родиться одним целым. Совершенством.              Мечислав Ноа Стилински.              Это точно…              – Питер, обернись, – ободряюще подталкивает Стайлз, кивая в сторону стеклянной стены сбоку. С хитринкой в глазах довольная лисица наслаждается таинственным знанием, что потрепанному волку еще невдомек. – Давай, дорогой, доверься мне.              Разве он в силах отказать такому дьявольскому искушению?              С большим приливом неизвестных эмоций, Питер поворачивает голову в сторону, впервые за свое пробуждение взглянув на свое отражение на гладкой поверхности. В ответ на него смотрит убогое существо с уродливыми потухшими глазами, отвратительными ожогами, мерзкими короткими бровями, спутанными поредевшими волосами и жуткими искаженными чертами лица, за которыми едва возможно узнать человека.              Чудище.              Конечно, он чудище. Он ведь намеренно не помог Клаудии Стилински выжить. Провожать ее в мир иной, конечно, не было необходимости, но он вернулся, чтобы удостовериться, чтобы лицезреть смерть самому, чтобы иметь безотказное орудие самоистязания.              «Как ты ошибся. Как был неправ. Как стал убийцей. Монстром».              Его страхи, его переживания, его сожаления острыми камнями непрекращающегося метеоритного дождя летят в него, осыпая его бесконечными каменными ударами прямо по старым ранам, едва затянувшимися новой тонкой кожей.              «Ты ничтожество, Питер Хейл».              – Волчьи глаза, дорогой, – наставляет соблазняющий голос над левым плечом, отсекая корни сомнений одним лишь своим непоколебимо ласковым тоном.              Он… подчиняется.              – Стайлз? – голос хрипит, поддавшись наплыву неопознанных эмоций, сдавленный и неожиданно испуганный.              Вместо ожидаемого голубого свечения в его грешных глазах, отражение его истерзанной души сияет чистым защитным красным. Благородным и достойным.              – Ах.              Уродливые холодные голубые человеческие глаза, отвратительные ожоговые шрамы, стягивающие поврежденную кожу всей правой стороны тела, мерзкие короткие брови, искажающие когда-то аккуратные черты лица постепенно исчезают под красным свечением безудержной силы альфы. Сияющий ярким-рубиновым светом, кровавым отблеском волчий огонь пробуждает замедленное исцеление, разглаживая старые морщины, очищая раны и преображая больного в излучающего мощью оборотня.              – Стайлз…              Алый символ волчьей власти. Тот, которого он так жаждал всё это время; тот, что мог стереть всю эту грешную синеву из его порочной души; тот, что мог подарить ему любящую стаю. Всё это время… он так жаждал этого всё это время…              Но…он уже давно забросил эту идею.              Случайность?              Нет.              – Ты спас нашу малышку, Питер.              Он вспоминает.              В момент своего возвышения, грандиозный пик триумфа ему было плевать на всю возможную власть и желанную силу, не было дела ни до своей грязной репутации, ни до мучительного осуждения окружающих, всё равно на личную выгоду. В достославный миг, когда он был самым сильным, самым храбрым, самым могущественным, он был объят парализующим страхом, очищающим разум от всех цельных мыслей и эмоций. Он был охвачен трепетом и глубокой растерянностью, был мал и столь незначителен, так ничтожен… и всё же.              Всё же.              До ужаса напуганный произошедшим, Питер, на самом деле желающий лишь сохранить свою крохотную подопечную в безопасности, сосредоточенный на жизни другого существа, поставивший кого-то в приоритет над самим собой, вытащил Малию сквозь рябиновый круг. Его сил, упорства и рвения хватило.              Его хватило.              Он помнит, как не захотел вступать в спор с сумасшедшей женщиной, не стал отстаивать свою позицию, не жаждал торжествовать победу и быть правым… нет. Он не остановился, а двинулся в путь, к выходу, чертовски напуганный за крохотную жизнь в своих руках. Отбросил в сторону рациональные суждения, отмахнулся от с самого девства сводящих его с ума истошных голосов, отвернулся от злейшего врага, глупо подставив свою открытую спину и… подался эмоциям.              В конце концов, он выбрал себя. Не свою версию в глазах других. Он стал самим собой. Таким, каким хотел быть с самого начала.              – Я…              Он выбрал семью.              – Я?              Питер протолкнул другого оборотня сквозь чертов «непреодолимый» барьер. Своими собственными руками, талантливыми лишь на чудовищные поступки, он сделал что-то хорошее. Что-то важное.              «Не сомневаюсь, ты способен на ужасные вещи. И я вижу тебя таким какой ты есть. Сильным и праведным. И очень уязвимым. Я помню».              Сквозь все эти мучительные, гнусные, безобразные голоса в его опустевшем без благоразумия нутре пробивается единственный, звонкий и выразительный, словно яркий солнечный луч сквозь хмурое мрачное небо.              Кто-то уже говорил ему, что он способен на подобное.              «Всё хорошо, дорогой, не спеши. Я рядом. Ты справился».              Питер тихо усмехается своему усовершенствованному отображению, гордо глядящему на него своими алыми глазами, и неспешно оборачивается обратно, к своей путеводной звезде; губительному пламени; Мотыльку, что не боится обжечься, приблизившись к нему; человеку, который с самого начала «видел» его.              Мечислав Ноа Стилински. Новичок из медоносной Юты. Партнер по юношеским преступлениям, товарищ в опасных приключениях по поиску книжных сокровищ, совладелец мистической лавки, соопекун травмированного ребенка, первый член его стаи и семьи.              – Стайлз.              Единственное, в чем Питер никогда не сомневался и о чем сожалел. Единственное, чего он давно достиг собственными усилиями. Единственное, что изначально было только его.              Как же долго он добирался сюда.              – Да? – предвкушающее усмехается Стайлз, будто в ожидании самой смешной шутки на свете.              Питер озорно улыбается в ответ.              Черт возьми, наверное, это всё же любовь.              – Хочешь укус?