with his eyes on display

Треск удара руки в перчатке Панталоне по лицу Дотторе разнесся в тишине лаборатории. Это был не первый раз, когда он ударил его, и не последний. Но на этот раз его маска с крючковатым клювом слетела, ударившись об пол. Щека Дотторе вспыхнула красным, Панталоне видел, как краска поднимается по его коже, но Дотторе не двигался, глаза были закрыты, голова повернута точно туда, где она сломалась, когда Панталоне ударил его. Он был неподвижен, так неподвижен. Панталоне смотрел, завороженный сложным шрамом, который корчился над его глазом, уничтожал его веко, его бровь почти полностью исчезла. Он никогда раньше не видел его лица, никогда. Ни один из них не пошевелился ни на мгновение. Затем Панталоне потянулся за маской и наклонился, чтобы поднять ее. Рука остановила его. Рука на его руке, сжимающая так крепко, что он задохнулся, и он поднял глаза на Доктора, который уставился на него сверху вниз. Если бы взгляды могли убивать, подумал Панталоне, он бы уже упал замертво. Кости его запястья скрежетали от силы сжимающих его пальцев Дотторе. Его глаза, красные, почти пылающие, полные ярости, не отрывались от лица Панталоне. Панталоне этого не хотел. Дотторе был пленительным, ошеломляющим. Асимметрия его лица, сложный шрам на лбу, который слегка приподнял его веко, острые зубы, которые показались из его отвратительного рыка. Все это было ошеломляющим, замораживающим Дельца на месте. Дотторе не колебался, дернув его за запястье и прижав его к стене, пригвожденный там пальцами, несомненно, оставившим синяки на его бледной коже. –Ты, — выдохнул Доктор, убийственно, — совершил ошибку. –Ты так прекрасен, — ответил Панталоне, изумленный, охваченный благоговением. Ему было все равно, даже если Дотторе его убьет . Увидев его таким, оно того стоило. Затем тишина. Неподвижность. Глаза Дотторе (видимые! наконец-то!) скользнули по лицу Панталоне. Это была единственная часть его тела, которая двигалась, Панталоне мог поклясться, что только его грудь вздымалась, только его сердце дико колотилось в груди Затем Дотторе нашел то, что искал, что бы это ни было, в лице Панталоне. И наклонился, грубо, и поцеловал его. Это было в лучшем случае неуклюже, Панталоне слегка задыхался, Дотторе прижимал потрескавшиеся губы почти к зубам. Широко раскрыв глаза, он замер, и Дотторе отстранился, выражение замешательства на его лице было совершенно чуждо Панталоне. (Как выразителен, как открыт он был, когда его глаза были выставлены напоказ!) За все годы их знакомства он ни разу не видел, чтобы Доктор колебался. Это не шло ему, совсем не шло. Поэтому Панталоне потянулся к своему лицу другой рукой, той, что он оставил. Потянулся к идеальной, безупречной коже щеки, целой и невредимой, и провел большим пальцем под глазом. Потянулся к нему, напрягаясь против руки, все еще прижимающей его к стене, чтобы поцеловать его снова, готовый к этому на этот раз, веки опустились, когда Дотторе снова прижался к нему. Его губы были грубыми, потрескавшимися и искусанными, и малейшая щетина царапала его кожу, когда он целовал Доктора так, словно от этого зависела его жизнь. Не в первый раз он понял, что умереть от руки Дотторе было бы высшей честью, лучшим концом. Но Дотторе не убил его. То, что начиналось как гневное, жесткое, горячее нажатие губ, зубов и языка, смягчилось, смягчилось во что-то более сладкое, скользкое и медленное. Панталоне тихонько ахнул, когда тиски на его запястье ослабли, и рука скользнула к его собственной, чтобы переплести их пальцы. Его сердце, всегда более честная его часть, слабо трепетало в груди, и на этот раз он не боролся с ним. Сказать, что он был нежен с ним, было бы ложью. Доктор был жесток и точен во всем, что делал, но он не был нежен. Панталоне обнаружил, что ему все равно, он был доволен, позволяя Доктору, сильному, сильнее, чем он когда-либо мог надеяться быть, обращаться с ним так, как ему заблагорассудится, рукой в ​​его волосах, зубами в его нижней губе. За все время он ни разу не выпустил руку.