Секрет

По правде говоря, Саске не проводил ни дня без мыслей об Итачи. Он ненавидел себя до стиснутых до скрипа зубов, до побелевших костяшек, на которые натягивалась его прозрачная кожа и почти рвалась, когда он со всей силы сжимал их, оставляя следы лунок ногтей впечатанными в кожу. Ненавидел за слабость, которая не давала ему покоя. В голове болит, пульсирует и с неприятным импульсом отдаёт в глаза. Саске промаргивается, массирует веки тыльной стороной ладони и осматривает пустую тёмную хижину, в которой он остановился. Вокруг тихо и холодно — спокойно — но не активировать шаринган и не проверить местность поблизости на наличие чужой чакры он не может. Потому что никто не должен знать о том, что он в очередной раз собирается сделать. Иначе Саске убьёт его, не раздумывая. Никогда не знаешь, когда призраки прошлого настигнут вновь. Саске нет до них дела, они — назойливые мошки, мельтешащие перед глазами. Шаринган гаснет и тут же посылает в голову новые волны боли, которые, кажется, заставляют череп трескаться изнутри и попадать своими осколками прямо в глазницы. Под веками колет и режет. Поблизости нет признаков чужой чакры, как и признаков жизни. Наконец, пошатываясь, Саске встаёт с койки в углу и медленно идёт к заранее подготовленному зеркалу. Пламя свечи, заставляющее ночной мрак прийти в подобие движения, подрагивает в правом нижнем углу стекла. Старые половицы скрипят под тяжёлыми шагами. Саске подходит ближе и смотрит на себя: на бледную обнажённую грудь и свежий шрам на левом предплечье, на узлы пояса на талии, на свои растрёпанные волосы и на залёгшие под веками тени. Каждый раз, когда он оказывается наедине с зеркалом, ему кажется, что он смотрит на себя по-новому. Может быть, потому что до конца не верит, что делает это. Он садится, опускает катану в ножнах рядом, так, чтобы до неё в любой момент можно было дотянуться, и внимательно смотрит в свои глаза. Пока что полностью чёрные, стягивающие в себе пространство. Сейчас в них поблёскивает пламя свечи. Саске осторожно прикасается к своим свинцовым векам и ощущает, как кончики ресниц щекочут ему пальцы. Отстраняет руки и активирует шаринган — в глазах под конец дня жжёт до невозможности — и смотрит теперь уже в кровавые блюдца, пошедшие маленькими красными трещинками на белизне склеры. Чёрные запятые начинают вращаться в бешеном ритме, и Саске снова проклинает себя за то, что делает. Зеркало смазывается, пламя закручивается в водовороте вместе с запятыми, пространство уходит из-под ног и искажается до неузнаваемости. Когда погружаешь в гендзюцу сам себя, кажется, что ты одновременно властен над собой, и одновременно нет — всё вокруг оборачивается подчиняющейся, но в то же время независимо развивающейся материей. Саске наблюдает, как его нынешняя реальность собирает себя по кусочкам. Раньше он направлял иллюзию в детство, в мир без боли и одиночества, но возвращаясь назад понимал — это слишком плохо сказывается на его выдержке. Реальный Саске, сидящий сейчас в сырой хижине в окружении единственного верного компаньона — холодного меча — не может позволить себе подобную слабость. Главное помнить: иллюзия — не он. В этом искусственном мире приторно безоблачное небо, отвратительно сладко улыбающиеся лица вокруг и его глаза, тепло встречающие, ждущие, живые, видящие. — Эй, Саске! Я же говорил тебе, что… — Наруто болтает о каком-то бессмысленном бреде под ухом, но останавливается и затыкается, когда видит силуэт в тени, встречающий их с миссии. Его, Саске, встречающий. — Это… это же, — пусть Наруто только попробует что-то сейчас сказать. Он глупо таращится округлившимися глазами и пару раз исступлённо моргает, пока пытается подобрать слова. — Тише, бестолочь. Больше навязчивого голоса рядом не оказывается. Только Итачи, сложивший руки на груди и ждущий его у угла здания с мягкой полуулыбкой. Такой тонкой и еле заметной, что тот, кто не знает его, никогда не догадается, что он может так улыбаться. Но Саске знает. Он видел такую улыбку на его мёртвом лице. В груди трепещет, а под рёбрами что-то натягивается, когда они ровняются и идут в сторону квартала Учих бок о бок. Безоблачное небо красит оранжевый закат, озаряющий своим пламенем всю деревню. Саске чудится, что деревня и правда горит, прямо как горит и плавится сейчас всё внутри под уходящим солнцем. Ему даже дышать рядом с Итачи страшно — кажется, что он сейчас растворится и рассыплется, словно хрустальный, как уже было однажды в другом мире. Тот мир ощущается далёким, почти нереальным, но продолжающим зудеть у виска назойливым напоминанием. Помнить об этом сейчас совсем не нужно. Саске хмурит брови и мрачнеет в лице, чем заставляет обратить на себя внимание. — Как миссия? — Живые губы Итачи ненадолго размыкаются на периферии зрения, а пряди волос изящно перекатываются с его плеча, когда он слегка поворачивает голову к Саске. Голос сухой и низкий, но чуть более мягкий. Такой, какой обычно предназначался только младшему брату и больше никому. — Как обычно. — И это значит «всё на высшем уровне, как и всегда». Итачи едва заметно кивает, его острый подбородок опускается в невесомом жесте, а ореол чёрных волос сзади подсвечивается огненным закатом. Этот же тёплый свет мелькает в его бездонных, абсолютно чёрных глазах, с запечатавшейся в них навечно пустотой, не пропускающей ни единой эмоции. — Потренируйся, — он мешкает, хоть и знает, что этот Итачи ему не откажет, — потренируйся со мной на заброшенных полигонах. Тонкая бровь вскидывается совсем незаметно, но Саске улавливает. В этом мире он уже взрослый, как и Итачи, в этом мире это должно быть ему несвойственно. Но даже здесь, в этой сотканной им же самим иллюзии, ему кажется, что он вот-вот услышит забытые и одновременно навсегда запомнившиеся слова. — Сейчас? — Сейчас. — Ты только после миссии, — смотрит в сторону, — отец ждёт тебя дома. Отец, семья… Всё это неважно. Он зовёт Итачи на заброшенные полигоны, чтобы не тренироваться в квартале Учих и лишний раз не ступать на эту слишком неправильно живую даже в иллюзии землю. — Подождёт ещё. — Дорога, по которой им нужно свернуть, чтобы оказаться вдали от деревни, оказывается прямо под ногами. Саске уверенно ступает на неё и Итачи всё-таки идёт за ним. Семья и их родной дом слишком ненастоящие здесь, омрачающие когда-то давно существующий мир. Саске это понимает, просто изредка, в самые мрачные моменты своего добровольного одиночества, через ненависть и боль позволяет себе: — А ты? — Перестать постоянно срезать взгляд к Итачи и впитывать каждую деталь не получается. Сейчас его профиль красится в бледно-голубой из-за наступающих сумерек. Позади него виднеется Лес Смерти и достаёт своим видом откуда-то из глубин пыльные позабытые воспоминания. — Как ты? Приходится проморгаться и ещё раз сосредоточиться на бледном профиле, пронаблюдать, как Итачи медленно размыкает губы и отвечает своим тягучим голосом: — В порядке. — Не надоело служить этой жалкой деревне в Анбу? — Он не знает наверняка, чем здесь занимается Итачи, но подсознательно чувствует, что именно этим. В Саске впивается долгий чёрный взгляд, и ему на секунду кажется, что из темноты зрачков сейчас сплетётся и закрутится алый шаринган, а после перерастёт во втайне до сих пор пугающий его именно этим узором мангекё. Но ничего такого не происходит. — Саске, мы пришли. — Говорит ему Итачи вместо этого. Конечно, он не отреагировал бы на эту пустую провокацию, пропитанную отчаянием и болью за его судьбу. Перед ними предстают заросшие дикие полигоны, окружённые рядами прячущих темноту наступающей ночи деревьев. За оврагом неподалёку бьётся стекающая с гор бурная речка, звук её течения плотно врезается в уши и там же застывает, заставляя на мгновение вспомнить, что даже он, этот бурлящий звук, ненастоящий. На самом деле он повёл их сюда не для того, чтоб тренироваться, нет, больше он не хотел драться с Итачи даже в качестве тренировки. Эти иллюзии нужны совсем не для этого. Слишком сложно признать, что это нужно ему, чтобы просто побыть рядом. Саске хотел бы, очень хотел бы забыть, что это чёртова иллюзия, хотел бы поверить в неё: в эти синеющие от подступающей ночи травинки, в проступающие в темнеющем небе звёзды, в эту бледно-голубую под восходящей луной такую близкую кожу, в эту тёплую, а не холодную плоть на своих руках и на руках своего брата. Но он не мог. Ни один из всех существующих миров не воздаст ему утраченного. Он входит сюда снова и снова и каждый раз заново разбивается. Итачи смотрит на него холодно и выжидающе, луна бликом серебрит его бездонные чёрные зрачки, а ветер гладит волосы, заставляя острые пряди у лица качнуться от очередного порыва. Возможно инородная, принадлежащая другому миру боль, отпечатывается на лице Саске слишком явственно, потому что к нему делают шаг и встают напротив. Он тоже делает шаг навстречу, и, когда расстояние между ними становится слишком невыносимым, припадает к Итачи лбом, вжимаясь в него крепко-крепко, а ладонями упирается в плечи и стискивает их почти до хруста — а что им, здесь всё равно не сломаются. — Саске? — Голос под ухом звучит по-настоящему взволнованно. Сдавленные плечи стойко выдерживают напор, а кожа под прикосновением греет своим теплом даже через одежду. В уши врезаются шелест задрожавшей листвы и звуки совсем близкого дыхания, смешиваются воедино и в моменте кажутся оглушающе громкими. Внутри что-то окончательно рвётся. — Лучше бы ты убил меня тогда, — он перемещает ладони на воротник и притягивает к себе ещё ближе, — лучше бы… Руки резко перехватывают, выворачивают и заламывают. Это бьёт по вискам воспоминаниями о том, как Итачи приходилось перехватывать его глупые пустые атаки раньше, как хрустели кости, когда он их ломал. И это сдавливает грудь невыносимой удушающей болью, он чувствует, как тяжело становиться пропускать через лёгкие воздух, чувствует, как перед глазами всё мутнеет и смазывается. Он сильнее тянет Итачи к себе, а тот тем временем валит его на землю и нависает сверху. Саске не сопротивляется, лишь отрешённо смотрит на переворачивающуюся во внезапном падении луну. Его лицо берут в руки и насильно заставляют заглянуть в глаза — те встревоженные и строгие, пытающиеся разгадать загадку этой внезапной вспышки. — Что ты говоришь? Саске усмехается. Не выпускает из мёртвой хватки ткань воротника, сжимает её всё крепче с каждой секундой. Губы против воли растягиваются в беззлобной улыбке и окончательно смягчаются. — Ничего. Длинные чёрные пряди свисающего с плеча хвоста касаются его щёк, и он не может не поддаться импульсу пропустить их между пальцев. — Что за чушь? Я бы никогда не убил тебя. Саске на это лишь продолжает горько улыбаться, внимательно вглядываясь в нависшее над ним лицо, стараясь запомнить каждую черту на бледной прозрачной коже. — Я знаю. И после этого он подаётся вперёд, ведомый поселившимся глубоко в сознании тёмным туманом, до конца не осознающий, что он делает в этом бредовом сне, подаётся вперёд и силком притягивает Итачи ближе, прижимает его к себе всем телом и лихорадочно шепчет: — Я знаю, знаю, знаю. — Ты бы умер ради меня даже в этой реальности, думает Саске, я знаю. Чужие лопатки почти трещат в его захвате — по-другому Саске не умеет — а там, где их тела соприкасаются, чувствует разъедающий кожу смертельный жар. Эти сдавливающие объятия должны вот-вот прерваться резким отстранением, ударом, активированным шаринганом — чем угодно, но Итачи ничего не делает. Приподнимается, но не отстраняется, вместо этого сверлит глазами, полными странного взволнованного тепла. Полными заботы. Набирает в грудь воздух и размыкает губы, готовясь что-то сказать, но Саске его решительно прерывает: — Молчи. Ему бы хотелось прорваться пальцами сквозь его кожу, прижать к себе так близко, как только возможно, выпить всё его живое дыхание, но это ничего не изменит. Иллюзия — не он, в последний раз напоминает себе Саске, прежде чем податься вперёд и скомкано прикоснуться сухими губами к горячему лбу Итачи. А после съехать ими чуть вниз, крепко зажмурить глаза, за затылок склонить к себе его голову и прижаться к таким же сухим губам. Быстро, рвано, отчаянно. Он развеивает иллюзию и замечает, что Итачи в ней так и не отстраняется. Когда я умру, мы, наконец, встретимся — всё, о чём успевает подумать Саске, когда кроны деревьев, луна в небе и чёрные глаза закручиваются в водоворот и окончательно смазываются. Первое, что он чувствует, когда размыкает веки в своей настоящей реальности — это адскую ноющую боль в глазах и долбящий по ушам учащённый пульс. Руки рефлекторно тянутся к катане, а взгляд судорожно мечется по комнате в поисках опасности. Но вокруг никого. Саске практически выворачивает, но не от произошедшего в иллюзии, а от разъедающей каждый миллиметр грудной клетки пустоты. Она заполняет собой абсолютно всё, проникает в каждую щель обветшалой хижины, ей пропитывается даже воздух. Саске ненавидит себя за то, что сделал это снова. Он твёрдо и решительно обещает себе, что этот раз — последний, хоть в глубине и понимает, что через время снова окажется там.