пока не кончится зима

      холодное осеннее утро. чифую натягивает пальто, едва согревающее пасмурным октябрём, и оборачивает шею шарфом уже весьма выцветшего горчичного цвета, выходит из дома и дрожит всем телом из-за естественного инстинкта согреться. добирается до работы, приготавливает место, включает кофемашины, протирает столики и успевает полить цветы, которые он сам и принёс в кофейню пару месяцев назад.       последнее время ничего не радует. ни погода, ни еда, ни люди, всё кажется таким же пасмурным и серым, как небо за окном, как прохожие, замотанные в куртки, сливающиеся с небом, с асфальтом.       с самим чифую.       натягивать улыбку при виде посетителей с каждым днём становится тяжелее, потому что тянет что-то внутри вниз камнем, будто душа мацуно — якорь, сброшенный неизвестным ему кораблём на самое дно океана, откуда выбраться нет ни единого шанса.       всё чаще стали посещать мысли просто бросить всё — работу, учёбу, друзей, его родной город, где он вырос с самого детства по настоящий момент, бросить его родителей, но будет ли такое решение рациональным? ни разу. но думать не перестаёт. потому что находиться в любом месте этого мира кажется абсолютно чужим, будто он и не от мира сего. слишком другой, слишком не вписывается. инопланетное существо, случайно попавшее в эту реальность, хотя был бы он счастлив в другой? вряд ли.       каждая рабочая смена сопровождалось отсчётом по часам и минутам до её конца, когда чифую наконец вернётся домой, упакует себя в одеяло на кровать, словно бабочка передумала жить и забралась обратно в кокон, но не чтобы переродиться в гусеницу, а чтобы просто остаться внутри. в тепле и безопасности.       одиночество пожирало чифую каждый день, как бы он ни бегал от этого чувства, как бы ни старался утопить себя в работе, чтобы думать об этом попросту не оставалось сил, но оно давило сверху, снизу, повсюду, как тот самый океан, в который его сбросили якорем вниз, даже не заботясь о том, что, вообще-то, чифую всё ещё подавал признаки жизни (к его сожалению) и не очень хотел переживать подобное.       дни проходили как один — дом, работа, дом. ничего нового, ничего старого. ничего хорошего, но и ничего плохого.       пока в один такой же обычный серый рабочий день в его кофейню не забрёл насквозь промокший и продрогший парень с синяками под глазами, с потрепанными темными волосами и выделяющимися светлыми прядями у лица. он выглядел, словно побитая бездомная собака, которую выгнали из дома, а собак чифую, вообще-то, очень любил, и щёлкнуло в нём что-то от осознания, что перед ним будто хуманизация животного, его бы только пожалеть, пригреть и покормить.       — здравствуйте. можно, пожалуйста, американо? хочется немного отогреться и взбодриться, — парень оглядывает чифую, всматривается в пустые глаза цвета морской волны, той самой, под которой душа мацуно и была давно похоронена, — и десерт на ваш вкус.       чифую замечает на себе изучающий взгляд и чувствует себя более, чем странно, будто к месту сброса якоря наконец кто-то отправил опытного дайвера, чтобы вытащить его оттуда. не может же корабль вечно стоять в гавани?       посетитель тихо ругается, обнаруживая в джинсах сырую купюру, которую хватает лишь на кофе.       — не переживайте, десерт будет за счёт заведения, — мацуно едва заметно улыбается, уголками губ, и улыбка эта выходит искренней, потому что по ней заметно всё то одиночество, скопившееся в нём, вся тоска по неизвестному времени, которое никогда и не проживал на самом деле, вся пустота вселенной и всё отторжение этой вселенной его самого, как неподходящий элемент паззла.       парень забирает кофе и десерт и больше не появляется.       но чифую продолжает думать.       это было максимально глупо, максимально наивно, даже не в его характере — думать о каком-то человеке, который первый и последний раз забрёл к нему за кофе, но смотрел так, будто бродил по улицам в поисках дома, и чифую был похож на того, кто мог бы его забрать к себе. мог бы пожалеть, пригреть и покормить. приручить и приютить. желательно надолго. желательно навсегда.       прошло еще достаточно времени, чтобы чифую всё-таки больше не думал, потому что это не приведёт ни к чему, кроме обострения чувства пустоты и одиночества внутри.       пока на пороге заведения снова не появляется он.       всё такой же промокший и продрогший, но отчего-то счастливо улыбающийся, глядя всё в те же зеленовато-морские глаза чифую, заставляя последнего чувствовать себя так, будто на дно океана пробились солнечные лучи.       и будто не было тех недель, которые мацуно отсчитывал с их первой встречи, не было тех пустых дней с ощущением, что всяких дайверов и надежду на спасение он себе просто выдумал, потому что надежда, вообще-то, тварь ещё та и не умирает никогда.       на лице парня капли дождя и лёгкий румянец, а чифую и не заметил, как незнакомец приблизился прямо к кассе, продолжая смотреть ему в глаза.       — я так ненавижу сладкое! — внезапно выдаёт жалобным, даже скорее детским недовольным голосом посетитель.       — о, так почему...       — но полюбил с того момента, когда попробовал здесь. то самое, которое вы дали мне за счёт заведения в день, когда у меня украли сумку вместе с кошельком и ключами от дома и остались лишь забытые богом две сотки в кармане джинсов.       — о...       — и не мог выкинуть из головы! как же вышло, что я терпеть не могу сладкое, но появилось исключение? а потом я понял, что причина была не в десерте, — и, как тогда, в их первую встречу, словно ныряет в морскую глубину глаз мацуно.       и чифую чувствует какой-то фейерверк, как когда ты тонешь, тонешь, лёгкие постепенно наполняются солёной морской водой, а потом тебя резко вытаскивают на поверхность, и ты дышишь воздухом словно впервые.       парень напротив молчит несколько секунд, но для мацуно эти секунды показались вечностью, потому что незнакомец смотрел прямо ему в глаза, будто это он и вытащил чифую с глубин морского дна и позволил наконец дышать.       — казутора ханемия. я бы хотел смотреть в эти глаза почаще.       и сердце чифую забилось.