За закрытой дверью

      Результаты последнего экзамена для Бакуго оказались совсем не такими хорошими, как он ожидал. А все потому, что сосредоточиться не получилось. Вытянув билет и заняв свое место за партой, Бакуго начал писать, правильно ответил на первый вопрос, но после его мысли ушли в какую-то противоположную от учебы сторону. «Врачи говорят, что осталось не больше недели», — пронеслась в его голове фраза, сказанная голосом Тодороки. Кацуки обернулся и посмотрел на Шото, сидящего за последней партой. Он не писал, вертел ручку в руке и смотрел в окно. Возможно, ему не повезло с билетом, и он не знал, как ответить, либо же, что более вероятно, тоже думал о том, что неизбежно произойдет в ближайшем будущем.       Бакуго соврал бы, сказав, что его не пугает смерть Даби. Точнее, пугала его не она, на этого чертового злодея ему по-прежнему было абсолютно плевать, но вот возможная реакция Шото напрягала. Кацуки даже представить себе не мог, что будет, когда Тодороки узнает о том, что его старший брат наконец-то отправился в лучший мир. Ему хотелось верить в благоразумность Шото. Хотелось, чтобы тот спокойно принял эту новость и забыл обо всем, что связано с Даби. Однако такого точно не будет, и Бакуго это если не по-настоящему пугало, то точно напрягало и настораживало.       Еще одной проблемой для него стала просьба мамы Изуку. Собрать его вещи. Отдать ей. Освободить комнату.       Бакуго, в теории, мог бы ей соврать, сказать, что все вещи Изуку пропали, даже несмотря на то, что он уже заверил ее в обратном. Мол, он не знал и, оказывается, комнату давно освободили, и вообще теперь в ней живет их новый одноклассник. Ведь, если задуматься, Шинсо вполне себе могли отдать комнату Мидории, а не Аоямы. Однако Бакуго не стал бы врать об этом. Да, ему хотелось навсегда, пусть это «навсегда» и продлится лишь до момента выпуска из академии, оставить комнату Изуку себе, но он не был эгоистом, не настолько, по крайней мере. Кацуки осознавал, что, как бы сильны ни были его чувства к Изуку, едва ли его боль сравнится с болью матери, потерявшей своего единственного ребенка.       Кацуки был обязан сделать то, о чем просила его мама Изуку. Если не ради нее, то ради самого Изуку. И он собирался это сделать в установленные сроки. До нового года. Оставалась ровно неделя.       Бакуго вновь обернулся. Шото все же начал что-то писать.       Самое забавное, что Кацуки, кажется, не столько боялся расстаться с прошлым, сколько не хотел менять настоящее. Думая о том, что с комнатой Изуку придется попрощаться, Бакуго почему-то больше переживал за их отношения с Тодороки, чем за то, что у него больше не останется места, где он все еще может почувствовать связь с Изуку, слабеющую с каждым днем. Изуку, к счастью или к сожалению, больше не скрывался в пылинках, кружащих в воздухе, в стопках тетрадей на столе и плакатах со Всемогущим, теперь он жил только в воспоминаниях. Но вот все то, что происходило между Бакуго и Тодороки, так или иначе по-прежнему было связано с комнатой Изуку.       Кацуки вроде и понимал, что это не закончится, если комната исчезнет, но какая-то его иррациональная часть все равно опасалась подобного исхода. Когда-то он сам свято верил в то, что его отношения с Тодороки навсегда останутся за закрытой дверью чужой комнаты. Что если Шото тоже так думает? Что если у этой истории будет неожиданный и совершенно безрадостный конец. Что, если все закончится?       Бакуго потряс головой и усмехнулся. Это глупо, очень глупо. Не могли они с Тодороки просто взять и забыть друг о друге только потому, что место, с которого все началось, исчезнет. Не скажет же Шото после того, как вещи Изуку будут собраны в коробки, что-то вроде: «Ну все, забудь обо мне, теперь мы просто одноклассники, и ничего этого не было». Конечно, Шото ничего такого не скажет, но… Бакуго все равно опасался каких-то необратимых изменений, которые он, впрочем, даже не мог сформулировать хотя бы примерно.       А еще Кацуки не знал, как сказать Тодороки о том, что до нового года им нужно попрощаться с их комнатой. Именно с их комнатой, и никак иначе, потому что теперь она будто бы принадлежала им точно так же, как когда-то принадлежала Изуку. С одной стороны, в необходимости выполнить просьбу мамы Изуку не было ничего такого, и Тодороки точно не стал бы ей противиться, но, с другой, для него потеря комнаты стала бы потерей. Еще одной за столько короткое время.       Бакуго вновь хотел было посмотреть на Шото, но вдруг обнаружил, благодаря часам, висящим на стене, что до конца экзамена остается всего десять минут. Сильно разозлившись на себя, он принялся быстро писать ответы на вопросы, но так и не успел дойти до последних двух. Пришлось сдать не до конца заполненный бланк.       Экзамен Бакуго, конечно, сдал, но количеством набранных балов остался максимально недоволен. Результаты объявили ближе к вечеру, как раз тогда, когда весь второй А класс собрался в гостиной общежития, чтобы отпраздновать окончание семестра и приближающиеся зимние праздники. Кажется, никого, кроме Кацуки, ну и Ииды еще, экзамен не заботил, но думать о нем Бакуго почему-то все равно было приятнее, чем о предстоящих каникулах, даже несмотря на то, что его не устраивал результат.       Все вокруг радовались, но Кацуки эта радость казалась фальшивой. Либо же он просто смотрел на все сквозь призму своего мрачного восприятия. Бакуго понимал, что никто не обязан думать о том, что Изуку рядом нет, хотя он должен быть. Для кого-то он был просто одноклассником, для кого-то другом, но ни для кого, чем-то столь важным, как для Бакуго.       Война закончилась. Каждый новый день уносил ее все дальше и дальше в прошлое. В прошлое, которое не должно мешать настоящему. Поэтому все радовались. И пускай А класс отказался от полноценной рождественской вечеринки, посиделки в честь окончания семестра все равно превратились в некое ее подобие. Сато испек рождественский пирог с корицей, Яойорозу заварила какой-то особенно редкий и дорогой чай, в ход даже пошли праздничные колпаки, купленные в прошлом году. Бакуго не отказался надеть свой, однако, никакого праздничного настроения у него не имелось.       Кацуки сидел на диване рядом с Тодороки и думал то о смерти Даби, то о комнате Изуку, то об экзамене. Шото тоже заинтересованности к празднованию не проявлял. Он не замечал ничего вокруг, кроме экрана своего телефона, переписываясь с Фуюми. Бакуго пару раз позволил себе вскользь прочитать их переписку. Они обсуждали что-то, связанное с больницей и завтрашним днем. Не будь это чем-то важным для Тодороки, Бакуго забрал бы у него чертов телефон и приказал пойти и взять хотя бы один кусок пирога, потому что тот оказался очень вкусным и не особо сладким.       Посиделки закончились вручением подарков от тайного Санты. Одноклассники договорились отдать все подарки Ииде и предоставить ему честь их вручить. Открывать решили не вместе, чтобы, в случае чего, никому обидно не было. Хотя Бакуго бы посмотрел на реакцию Минеты на яой-мангу, может это бы ему даже настроение подняло. Правда, про Минету он очень скоро забыл, когда получил свой собственный подарок. Это была достаточно большая коробка, упакованная в крафтовую бумагу и украшенная оранжевой атласной лентой. Кацуки искренне удивился и так же искренне захотел открыть коробку.       Вечер закончился очередным обменом поздравлениями и прощанием с теми, кто уезжал из общежития на каникулы, до следующего семестра, и до следующего года. Бакуго не имел привычки завидовать, но все же немного завидовал тем одноклассникам, у которых имелись интересные планы на следующие две недели. Ему же предстояло просто просидеть это время без дела. Единственное дело, которое оставалось у Бакуго — это быть рядом с Тодороки. О том, что можно было попытаться отправиться на практику в агентство к какому-нибудь профессиональному герою, Кацуки вспомнил слишком поздно. Да и не хотел он этого, наверное. Хотелось отдохнуть. И пусть Бакуго никогда в своей жизни не любил без дела валяться на кровати, кажется, настало время заняться именно этим.       Когда вечер наконец подошел к концу, Бакуго, не дожидаясь Тодороки, потому что тот куда-то делся, сразу направился в комнату Изуку. В своей он теперь бывал редко, только тогда, когда нужно было взять какую-нибудь вещь или одежду из шкафа.       Стараясь не думать о том, что всего через пару дней ему придется опять вернуться к себе, Бакуго вошел в комнату Изуку, включил свет и, опустившись на кровать, принялся распаковывать подарок.       Оказалось, что в красивой коробке была пижама. Бакуго сперва не понял, как на это реагировать, но, признаться честно, она ему понравилась. Его тайный Санта явно не пожалел денег на подарок. Пижама была пошита из какой-то очень приятной на ощупь ткани. Она была черного цвета, но с оранжевыми пуговицами. В принципе, любой человек, знавший Бакуго дольше недели, мог определить, что ему нравится сочетание черного и оранжевого цветов, но только один человек знал, что старая пижама Кацуки, купленная его мамой еще тогда, когда он был в средней школе, порвалась. И Бакуго был более чем уверен, что получил свой подарок именно от этого человека.       Переодевшись в новую пижаму, идеально подошедшую по размеру, Кацуки даже не поленился сходить в душевую и посмотреть на себя в зеркало. Выглядел он непривычно, но ему определенно точно шло. Бакуго даже засмотрелся на самого себя, провел рукой по гладкой ткани и расстегнул верхнюю пуговицу. Наверное, он бы и дальше продолжил заниматься этим странным делом, если бы со стороны туалета до него не донесся недовольный голос.       — Нет, ну это просто какое-то издевательство! — жаловался Минета. — Почему нельзя было подарить мне хентай с женщинами?! С женщинами, блин!       — Да забей, мне вообще только пачку печенья подарили, — это был Каминари.       Минета как-то подозрительно вздохнул и поспешил закрыть тему с подарками.       Бакуго ушел из душевой до того, как успел бы с ними пересечься. Его настроение явно улучшилось, в большей степени из-за хорошего подарка, а не из-за того, что ему удалось немного поиздеваться над Минетой.       Когда он вернулся, Тодороки уже был в комнате. По-прежнему с кем-то переписывался, держа телефон в одной руке и темно-зеленый подарочный пакет в другой.       — Спасибо за пижаму, — поблагодарил Бакуго, не видя смысла делать вид, что он не знает, от кого этот подарок.       Шото улыбнулся и спросил:       — Ты о чем?       Врать Тодороки все еще не научился, и Кацуки оставалось лишь закатить глаза. Но, на самом деле, ему правда было очень приятно. А еще он находил забавным тот факт, что именно он выпал Шото в этой дурацкой игре.       — Тебе понравилось? — спросил Тодороки, решив больше не притворяться.       — Да, — честно ответил Бакуго. — Я бы тебе тоже что-нибудь подарил, но я не ебу, что ты хочешь, поэтому… если скажешь, то получишь свой подарок.       — Спасибо, не стоит, — произнес Шото, посмотрев на Бакуго, — мне достаточно того, что ты со.., — очевидно он собирался сказать «со мной», но так фразу и не закончил. — Ладно, ты и не должен был мне ничего дарить.       Бакуго правда не был должен, но он будто бы хотел. Не в рамках игры в тайного Санту и не потому, что на Рождество принято дарить подарки, а просто так.       — Как скажешь, — хмыкнул Бакуго и, указав пальцем на пакет, спросил: — Что там?       Тодороки пожал плечами и сказал, что еще не смотрел свой подарок. В итоге они распаковали его вместе. Там оказалась большая шоколадка, ароматическая свеча и пазл с лягушками, по которому стало понятно, от кого этот подарок. Свеча приятно пахла чем-то хвойным. Шото зажег ее, создав огонек на кончике пальца, и потушили они ее только тогда, когда уже собирались ложиться спать.       Уснуть удалось быстро, потому что день выдался долгий и напряженный. Казалось бы, от того, что семестр закончился, стоило испытать облегчение, но Бакуго ничего такого не чувствовал, он лишь обнял Тодороки со спины, как и прошлой ночью, и закрыл глаза. Через часов семь или шесть наступило утро.       Двадцать четвертое число. Первый день каникул. Они оба проснулись без будильника, но Тодороки, как только узнал, что уже почти десять утра, спохватился и сказал, что ему срочно нужно ехать в больницу. Он вроде как пытался извиниться за то, что оставляет Бакуго, но тот совсем не злился, пусть и не разделял желание Шото провести рядом со старшим братом каждую минуту, отведенную последнему. Если Тодороки хочет так поступить, то пускай, Бакуго был не в праве вмешиваться.       Отпустив Шото, который ушел, даже не позавтракав, Бакуго нехотя заправил кровать и, заглянув по дороге в душевую, спустился на кухню. С тех пор, как некоторые из его одноклассников вернулись жить обратно домой, Кацуки уже успел привыкнуть к тому, что общежитие опустело, однако, абсолютная пустота на кухне все равно напрягала. В коридоре Бакуго, правда, мельком заметил Шинсо, но его присутствие было равносильно отсутствию кого-либо.       Время шло до ужаса медленно. Бакуго мог бы потратить его на то, чтобы наконец собрать вещи Изуку в коробки и передать их его маме, но делать это не хотелось. Не хотелось думать и о том, что завтра Рождество. Так-то Бакуго было плевать на него, ведь японцы, очевидно, не христиане, и для них этот праздник имел исключительно культурное значение. Однако Рождество все равно, вроде как, было праздником, который не стоит проводить в унынии. И все же у Бакуго имелись весомые оправдания в пользу своего плохого настроения: в этом году он потерял единственного человека, которого он любил, а второй человек, на которого ему было совсем не все равно, прямо сейчас сидит где-то в мрачных стенах больницы и буквально ждет смерти своего брата. У Кацуки определенно точно отсутствовали поводы для радости.       Несколько раз за день он все равно задумался о том, что нужно что-то придумать, а еще купить Тодороки подарок. Но Бакуго так ничего и не придумал. К тому же, как сам Тодороки сказал, ему сейчас было совсем не до Рождества.       В районе обеда Бакуго встретил Киришиму и Мину. Они остались в общежитии на каникулы, но несмотря на то, что они приходились Кацуки друзьями, толку от них оказалось мало, учитывая то, что они были слишком сильно поглощены своими взаимоотношениями. Может Бакуго и хотелось бы поиграть с Киришимой в приставку, как они часто делали это на первом году обучения, но он решил не мешать его счастью. Кацуки даже отказался от предложения посмотреть вместе с ним и Миной какую-то рождественскую романтическую комедию, потому что он явно станет третьим лишним.       Скуку помог скрасить поход в туалет, ведь там, на полке, где стояла упаковка бумаги, Бакуго обнаружил ту самую хентай-мангу, которую подарил Минете. Наверное, там ей и было место, но Кацуки зачем-то забрал мангу себе и прочитал ее полностью. Это была тупейшая история про старшеклассника, попавшего в какой-то фэнтези-мир, где эльфы взяли его в сексуальное рабство. Весь оставшийся сюжет строился вокруг разного рода постельных сцен. Бакуго внимательно читал все эти идиотские реплики, вроде «не так глубоко» и «о нет, я не смогу, он слишком большой», не особо понимая, зачем он это делает. Хотя нет, на самом деле, Бакуго понимал зачем.       Он пытался не думать о Тодороки. В мрачных мыслях, раз за разом возникающих в голове, не было никакого смысла. Лучше правда было читать яой-мангу, чем представлять, как Шото сидит в прохладной палате или где там вообще держат Даби, обняв себя руками за плечи, и надеется избежать неизбежного. Несколько раз Бакуго порывался написать Тодороки и спросить, как у него дела, но после решил, что не стоит. Возможно, конечно, Шото от такого было бы даже приятно, но, с другой стороны, Кацуки видел в этом несколько нездоровую навязчивость.       Дочитав мангу, он, поленившись возвращать ее в туалет, выкинул книгу в мусорку. Остаток дня Бакуго посвятил полезному делу — отправился на тренировку в зал. Впрочем, учитывая то, что она продлилась часа три, это больше походило на все то же желание избавиться от мыслей. Зато помогло.       Наконец-то наступил вечер, и Тодороки вернулся. Бакуго встретил его в комнате Изуку и, пытаясь скрыть неуверенность в голосе, спросил:       — Ну что там?       — Ничего, — вздохнул Шото.       Хотелось бы Бакуго испытать облегчение, но его не было. Совсем. А может его и не должно было быть, ведь Даби так или иначе умрет, какая разница, сегодня или завтра. Но лучше бы сегодня. Бакуго не знал, чем все обернется, когда это произойдет, но он точно не был готов несколько дней подряд видеть Шото настолько уставшим и подавленным.       Положив обе руки на напряженные плачи Тодороки, Бакуго спросил:       — Ужинать будешь?       Шото отрицательно помотал головой.       — Нет, спасибо, я… поужинал дома, и я не хочу есть и… черт…       Тодороки сделал шаг вперед, почти падая в объятия Бакуго. Тот сомкнул руки за его спиной, понимая, что это, наверное, единственное, что он может сделать для Шото сейчас.       — Еще не очень поздно, но… мы можем просто лечь спать?       — Да, конечно, — согласился Бакуго.       Шото отлучился в душевую, но быстро вернулся и лег в постель. Кацуки выключил свет и поступил так же. Спать ему пока не особо хотелось, но это была та ситуация, когда о себе стоит думать во вторую очередь. Бакуго перекинул руку через Тодороки, мягко обнимая его со спины. Это было удобно, по крайней мере в прошлые ночи это было удобно. Теперь же в какой-то момент Шото перевернулся на другой бок и, переместившись вниз немного, уткнулся носом в шею Бакуго. Кацуки не был против. Он даже не был против, когда Тодороки закинул на него ногу, словно желая быть к нему еще ближе и раствориться в этих объятиях. Бакуго осторожно запустил пальцы в его волосы и перебирал гладкие пряди до тех пор, пока Шото не забылся неспокойным сном.       Бакуго знал, что однажды Тодороки справится со всем этим, потому что он сильный и потому, что у него просто не имелось другого выбора. Он не жалел Шото, но искренне ему сочувствовал. Знал, что, окажись он сам в подобной ситуации, ему тоже было бы плохо.       — Все будет хорошо, — едва слышно прошептал Бакуго.       Он убрал челку Тодороки и зачем-то коснулся его лба губами. Кацуки действительно не понимал, зачем он сделал это, но ему захотелось, и он сделал.       Бакуго уснул, и ему впервые за последние дни приснился сон. Не кошмар, но и не что-то хорошее. Он даже не помнил содержание, но помнил ощущения: меланхолия, тоска, грусть, но не та, что влечет за собой боль, какая-то другая, будто бы спокойная, даже умиротворяющая. Бакуго проснулся, сперва считая, что из-за сна, но, как позже оказалось, уже настало ранее утро.       В постели он находился один, но Тодороки из комнаты не ушел. Он одевался, спасаясь от темноты с помощью фонарика на телефоне, при этом стараясь не шуметь. За окном уже медленно начинало светлеть. По стеклу барабанил дождь. Дождь, который Бакуго столь сильно ненавидел.       — С Рождеством, — пробормотал Кацуки, приподнявшись на локте.       Шото вздрогнул, словно не ожидая, что Бакуго может проснуться, и с некоторой неловкостью ответил:       — И тебя с Рождеством. Прости, что разбудил.       — Не, я сам проснулся, — возразил Бакуго, выбравшись из-под теплого одеяла. — Уже уезжаешь?       — Да, — ответил Тодороки и, вспомнив о чем-то, внимательно посмотрел на Бакуго. — Слушай… я ведь никогда у тебя не спрашивал, как ты планируешь провести Рождество. Ты же не собираешься просто остаться здесь?       — Вообще-то собираюсь, — ответил Бакуго, не видя смысла врать.       Он слишком поздно понял, что это может заставить Шото почувствовать себя виноватым. И, кажется, заставило. Тодороки тяжело вздохнул и долго думал, что сказать, стараясь не встречаться с Кацуки взглядом.       — Это из-за меня, да? — растерянно спросил он спустя время.       «Нет, это не из-за тебя, это ради тебя», — мысленно ответил Бакуго. Конечно, он бы не стал произносить такое вслух, но он действительно так считал. Тодороки для него был явно важнее, чем какой-то идиотский праздник, который Бакуго, в общем-то, вообще никогда не нравился.       Кацуки подошел к Тодороки, взял его за руку и сказал:       — Нет, придурок, не из-за тебя, мне просто похуй на Рождество. Прекращай думать о всякой херне. Тебе завтрак приготовить?       Шото крепко сжал ладонь Бакуго и попытался улыбнуться, но вышло у него криво. Тодороки явно не хотелось улыбаться и завтракать, кажется, тоже, поэтому он отказался. Кацуки думал было напомнить о том, что человеческий организм не может функционировать без еды, но все же оставил его в покое. Он даже не попросил Шото звонить или писать ему в случае чего, хотя это изначально Бакуго тоже хотел сделать.       Он отпустил Тодороки, позволяя ему уйти без слов. Наверное, в сложившейся ситуации невозможно было подобрать нужные слова.       Как только на улице стало светло, пусть и не очень из-за серых дождевых облаков, низко нависающих над землей, Бакуго позвонила мама и начала поздравлять с Рождеством. Он тоже ее поздравил, надеясь, что на этом разговор окончен, но мама дала трубку той самой раздражающей тете, к которой родители Бакуго приехали в гости. Следующие минут двадцать Бакуго пришлось выслушивать ее навязчивые вопросы и раз за разом напоминать себе о том, что ее нельзя послать нахуй.       Кроме родителей и тети Бакуго больше никто не поздравлял. Нет, многие из одноклассников кидали какие-то открытки в групповой чат и делились пожеланиями, но личных поздравлений Бакуго не получал. Он никого не встретил в общежитии. И даже в спортзале, общем для всей академии, Бакуго занимался в гордом одиночестве. Он не жаловался, его полностью устраивал такой расклад событий. Возможно, если бы не все прочие обстоятельства, Бакуго бы расстроился, но прямо сейчас ему явно было о чем волноваться, помимо неудавшегося праздника.       Предчувствие у Бакуго было нехорошее. С самого утра лил дождь, не прекращаясь. Нелюбовь Бакуго к этому природному явлению зародилась еще в детстве, но лишь потому, что во время дождя, у него не так хорошо получалось использовать и контролировать причуду, как в сухую погоду. Никакой лирики в его неприязни к воде, капающей с неба, не имелось. Однако позже Бакуго обнаружил, что почти все негативные события, случавшиеся в его жизни, выпадали на дождливые дни. Конечно, эта связь являлась надуманной и не дружила с логикой, но Бакуго настолько смирился с ней, что даже не пытался отрицать. В конце концов, дождь шел в тот момент, когда он умер. И в тот день, когда он очнулся в больнице и узнал, что Изуку больше нет. И сегодня тоже. Сегодня тоже шел дождь.       Неделя, та самая, которую отводили Даби, еще не прошла, но что-то Бакуго подсказывало, что все закончится сегодня, в этот дождливый праздничный день. Он по-прежнему ничего не испытывал, думая о его смерти. Но, справедливости ради, злорадства тоже не было. Хотя на него у Бакуго будто бы даже имелось право. Он отлично помнил, как обжигающе-горячие пальцы Даби сжимали его шею, когда его похитила Лига злодеев в тренировочном лагере. Он помнил, какое вычурное представление устроил Даби, на всю страну объявив о том, что он — это Тойя Тодороки. Бакуго помнил дьявольское синее пламя, сметающее все на своем пути. Воспоминаний имелось предостаточно, чтобы злиться на Даби и радоваться его смерти. Но единственное, за что Бакуго на него злился, так это за то, что он причинил Шото слишком много боли, которую тот совершенно не заслуживал. А порадоваться смерти Даби Бакуго мог только за то, что она наконец освободит Шото от жизни в бесконечном ожидании неизбежного.       Бакуго старался не думать о том, как смерть Даби повлияет на его отношения с Тодороки. Наверное, повлиять она могла почти так же, как и потеря комнаты Изуку, но может и нет. Кацуки понимал, что не получит ответ на этот вопрос до тех пор, пока все не случится, и заставил себя выбросить бессмысленные рассуждения из головы.       Этот день прошел для него так же, как и предыдущий, разве что без глупой манги. Бакуго постоянно проверял телефон, но сообщений от Тодороки не было. Он ждал вечера и их встречи иногда, впрочем, напоминая себе о том, что ее может и не быть, если Шото поедет домой, а не вернется в общежитие. Бакуго также напоминал себе о том, что еще ничего не известно. Однако он будто бы заранее знал, что все случится сегодня.       И это случилось.       Вечером, часов в девять с чем-то, Бакуго сидел в гостиной на диване и бездумно листал ленту соцсетей. Он выбрал находиться там, а не в комнате, потому что комната теперь напоминала ему о том, что нужно собрать вещи Изуку. Порой Бакуго отвлекался на елку. Сперва гирлянда моргала очень ярко, но Кацуки этот режим раздражал, и он переключил его на тот, в котором разные цвета плавно сменяли друг друга. В гостиной он был один, и его это устраивало. Он ждал.       Когда входная дверь распахнулась, Бакуго старался сохранять спокойствие. Он не сорвался с места, не побежал спрашивать, обмануло ли его предчувствие. Кацуки так и продолжил сидеть на диване, только телефон отложил.       Он увидел Тодороки и сразу все понял.       В гостиной стоял полумрак, нарушаемый лишь разноцветным мерцанием гирлянды. Синий, зеленый, желтый, красный — они медленно перетекали друг в друга, оставляя на стенах причудливые очертания.       Шото опустился на диван рядом с Бакуго, касаясь его колена своим. Он сделал глубокий вздох, словно собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказал. Кацуки и не требовал, он был готов молчать столько, сколько потребуется, даже если это займет целую вечность. И все же в какой-то момент Тодороки произнес:       — Его больше нет.       Бакуго не знал, что ответить. Все слова казались бессмысленными, особенно те, что про сожаления и соболезнования.       Он внимательно посмотрел на Шото, пытаясь оценить, в каком тот состоянии. Внешне Тодороки был спокоен. Впрочем, это именно то, чего Бакуго от него ожидал. Он не рассчитывал на то, что Шото будет рыдать взахлеб и умолять вернуть ему его старшего брата. Тодороки был из тех, кто предпочитает прятать эмоции где-то глубоко внутри. Бакуго и сам был таким же, только теперь он знал, что это не выход.       — Как ты? — тихо спросил Кацуки.       — Нормально. Или… не знаю. Никак.       Шото положил ладони на колени, иногда он напряженно сжимал ткань брюк. Его пальцы едва заметно дрожали, как и губы. Создавалось впечатление, что ему холодно.       — Хочешь чай? — предложил Бакуго.       — Да, наверное. Было бы неплохо.       Голос Тодороки звучал монотонно и равнодушно. Это было то ли состояние шока, то ли сработала защитная реакция, не дающая ему в полной мере осознавать реальность. Бакуго не стал гадать, он просто поднялся с дивана и ненадолго отлучился на кухню, чтобы заварить чай с мятой, вспомнив о том, что она вроде бы успокаивает. Достаточно быстро он вернулся обратно с двумя чашками, одну из которых протянул Тодороки. Тот обхватил ее обеими руками. Возможно, ему правда было холодно.       Сделав пару неуверенных глотков, Шото произнес:       — Завтра утром будет прощальная церемония. Не в храме, сразу в крематории. И… наверное, я не должен просить о таком, но не мог бы ты пойти со мной? Там никого не будет, кроме родителей и Фуюми.       — Да, — ответил Бакуго не задумываясь.       — Если ты не хочешь, то не надо, — сказал Тодороки.       Хотел ли Бакуго? Определенно нет, потому что присутствие на прощальной церемонии с Даби — это явно не то, чего можно хотеть в здравом уме. Однако есть вещи, которые необходимо сделать вне зависимости от наличия или отсутствия желания. Бакуго прекрасно понимал, насколько некомфортно пройдет завтрашний день, но его это не волновало. Ради Шото он был готов на все. Действительно на все.       — Я пойду, — твердо обозначил Бакуго.       — Спасибо.       Между ними вновь повисло молчание. Время словно замерло, и только гирлянда на елке продолжала мерцать. Странно, но Кацуки не хотелось, чтобы все это закончилось, он даже не чувствовал себя плохо. Ему, наоборот, было спокойно, но и грустно тоже. Ощущения чем-то напоминали сон, приснившийся Бакуго прошлой ночью.       Кацуки казалось, что Тодороки не хочет говорить и вряд ли захочет до тех пор, пока урна с прахом Даби не окажется в руках его матери, однако, поставив пустую чашку на стол, Шото заговорил:       — Знаешь, это так странно. Я почти всю жизнь считал, что Тойя мертв, а потом узнал, что это не так, но теперь он снова мертв, теперь уже точно, и… это странно. Я так боялся момента его смерти, но сегодня… врачи попросили нас уйти из его палаты, и потом, через пару минут сообщили о том, что у него остановилось сердце, и это было… не знаю, не так плохо, как я себе представлял. Мама начала плакать, а я просто подумал о том, что Тойя больше никогда не будет страдать и от этого стало… легче что ли.       Бакуго молчал, внимательно слушая Тодороки. Знал, что теперь лучшее, что он может для него сделать — это выслушать его, дать ему выговориться.       — Ты, наверное, всегда считал меня странным из-за того, что я хотел наладить отношения с Тойей, когда узнал, что он жив. Это правда странно, и я не знаю, почему мне этого хотелось. Может мне просто было важнее то, что он мой брат, а не то, что он злодей, не знаю, но я правда этого хотел. Я часто думал о том, что мы вместе будем есть собу, потому что это и его любимое блюдо тоже, и что мы сможем поговорить, как братья, но, — Шото вдруг нервно усмехнулся, — Тойя ведь ненавидел меня. Он желал мне смерти и был прав, наверное. Я существую только потому, что Тойя не смог дать отцу то, чего он хотел. Наверное, я тоже должен его ненавидеть, но я никогда не чувствовал ненависть к нему. Я простил Тойю задолго до того, как он попросил у меня прощение. Я всегда любил его. Я… я странный, да?       — Нет, — возразил Бакуго.       — Тому, что сделал Тойя, нет оправдания, я понимаю, — продолжил Шото. — Он так много страдал, но он не должен был заставлять страдать других людей, теперь я это понимаю, но раньше… я ведь был таким же, как он. Я тоже ненавидел отца, пытался доказать ему, что мне не нужна его сила, — Тодороки опустил взгляд на свою левую руку, над его ладонью вспыхнуло пламя, возникшее и потухшее одинаково быстро. — Может я так хорошо понимаю Тойю, потому что у меня тоже были все шансы стать злодеем?       — Да не стал бы ты никаким злодеем.       Тодороки пожал плечами.       — Я даже не могу теперь обвинять во всем отца, — признался Шото. — Было так просто ненавидеть его и считать, что это он разрушил нашу семью, что он виноват в смерти Тойи, но сейчас… мы вчера с мамой очень долго разговаривали, и она сказала, что, каким бы ужасным человеком отец не был в прошлом, он никогда не заставлял Тойю идти до конца, он понимал, что его причуда вредит его телу и просил не тренироваться больше, он сказал, что в мире есть много других занятий, помимо того, чтобы быть героем. Но Тойя отказался слушать отца. Он хотел, чтобы отец смотрел на него, но появился я и… Иногда мне кажется, что это я виноват во всем, что случилось с Тойей.       Бакуго взял Шото за руку и, крепко сжав его ладонь, так, чтобы тот понял наверняка, произнес:       — Ты ни в чем не виноват.       — Может быть. Я знаю, что никак не мог изменить ситуацию, пока был ребенком, но потом… Мне очень жаль, что я не смог подобрать нужных слов, чтобы достучаться до Тойи, когда мы дрались. Возможно, если бы он вовремя остановился, если бы не уничтожил самого себя, мы бы все же смогли поговорить друг с другом и съесть по тарелке собы. И ты, наверное, сейчас возразишь, скажешь, что Тойя провел бы всю свою жизнь в тюрьме, если бы выжил, и будешь прав, но иногда мне все равно очень хочется, чтобы все сложилось именно так.       Бакуго не стал возражать.       — Хотя, иногда мне кажется, что смерть — не худший вариант для Тойи. Он больше не страдает, и, я уже говорил, мне легче от этого, но… я буду скучать. Я уже скучаю. Я ведь даже не знал его толком. Тойя пропал, когда я был совсем ребенком, а сейчас, в больнице в смысле, у нас не особо получалось разговаривать. Он не мог говорить больше пяти минут в день, поэтому я просто сидел рядом и молчал, в основном. Мне хотелось поговорить, но я боялся, не знаю почему, но боялся. Я ведь всегда знал, что Тойя скоро умрет. Я пытался себя подготовить к тому, что это скоро произойдет, но, наверное, к такому нельзя быть готовым. — Тодороки переплел их с Бакуго пальцы и добавил: — Если бы я только мог что-то изменить, я бы обязательно это сделал.       Эта фраза была Бакуго до боли знакома. Слишком часто он повторял ее самому себе, вспоминая об Изуку. Но, к сожалению, способа вернуться в прошлое и прожить жизнь заново никогда не существовало. Есть вещи, которые уже не получится изменить. С такими вещами оставалось только смириться и принять их, чтобы отпустить в конечном итоге, но никогда не забыть.       Тодороки посмотрел на Бакуго, и тот посмотрел на него в ответ. Разноцветные огоньки гирлянды отражались в глазах Шото, ничего, кроме них, Кацуки пока не различал в его взгляде, но все равно знал, что где-то там горечь утраты омывается соленым дождем из слез.       — Кацуки, ты веришь в то, что после смерти что-то есть? — спросил Тодороки.       Бакуго не знал, что ответить. Он будто бы уже побывал там, в мире, куда попадаешь после смерти. Он достал карточку со Всемогущим из кармана, посмотрел на нее, вспомнив об Изуку, о детстве, и улыбнулся. Там было очень светло, и все же солнце там не светило.       Не дождавшись ответа, Шото сказал:       — Я не верю в рай или ад, или в перерождение, как в буддизме, но… иногда мне хочется думать, что там что-то есть, что смерть — это не конец. Вдруг там правда что-то будет, какое-то место, где можно встретиться со всеми, кого мы когда-либо знали, со всеми, кто нас покинул, хотя бы на мгновение, но встретиться. Правда… скорее всего, глупо так думать.       — Не глупо, — покачал головой Бакуго. — Мы не можем знать, что будет после смерти, пока сами там не окажемся.       Этим утверждением он пытался успокоить не столько Тодороки, сколько самого себя, потому что ему тоже хотелось верить в то, что смерть — это не конец. Бакуго многое бы отдал за то, чтобы увидеть Изуку, даже если это будет не по-настоящему, как то видение с карточкой. Впрочем, какой смысл думать об этом, если действительно не узнаешь, пока не проверишь? Однако пока проверять Бакуго не собирался, ему еще было ради чего жить.       Кацуки погладил ладонь Тодороки большим пальцем и почему-то улыбнулся. Шото больше ничего не говорил, только смотрел куда-то в сторону рождественской елки пустым взглядом. Смотрел долго, до тех пор, пока Бакуго не спросил:       — Все нормально?       — Да, — спохватившись, ответил он. — Прости, задумался. Я устал. Может пойдем спать?       Бакуго согласился, считая это решение единственным правильным. Однако он прекрасно понимал, что Тодороки соврал, сказав, что все нормально. Ничего не было нормально, просто не могло быть, не в этой ситуации. Нормально еще будет, но не сейчас. Любой ране требуется время, чтобы зажить и превратиться в старый шрам.       Подтверждение тому, что ничего не нормально, Кацуки получил достаточно скоро. Тогда, когда они уже лежали в постели. Тодороки отвернулся к стене, отодвигаясь от Бакуго настолько, насколько позволяла ширина кровати. Кацуки вдруг перестал быть уверенным в том, что он может просто взять и коснуться Шото. Он так и продолжил лежать, уронив поверх одеяла руку, которой хотел дотронуться до Тодороки.       Спустя десяток минут Бакуго почувствовал, что плечи Шото дрожат, после он услышал сдавленных всхлип. Тодороки зажимал рот рукой и старался размеренно дышать через нос, но эмоции все равно взяли над ним верх. Эмоции, которые он пытался скрыть. Бакуго его в этом прекрасно понимал, он тоже всегда душил непрошенные слезы и старался оставаться сильным, никогда не проигрывая собственной слабости. Только вот, как позже выяснилось, порой сила заключается не в побеге от слабости, а в способности проявить ее. Порой не стоит прятаться от самого себя и своих эмоций.       Бакуго осторожно коснулся плеча Тодороки, обращая на себя его внимание. Он прошептал:       — Иди сюда.       И, не дожидаясь ответа, притянул Шото к себе. Тодороки перевернулся на другой бок, устроил голову на плече Бакуго и, крепко прижавшись к нему в ответ, расплакался. Не истерика, просто слезы, но их было много. Кацуки коснулся рукой волос Шото и осторожно начал гладить их, просто позволяя ему плакать на своем плече. Он понимал, что Тодороки это нужно. Ему нужно было избавиться от боли, горечи утраты и переживаний, накопившихся за долгие месяцы, минувшие с окончания войны. В чем-то большем прямо сейчас Шото не нуждался, разве что в том, чтобы Бакуго был рядом. И Бакуго был.       Наверное, именно в этот момент Кацуки окончательно для себя решил, что будет рядом. Сейчас. Сегодня. Завтра. И, кажется, всегда.