The Bastards

Шлюха еще визжит. Люди и правда напоминают свиней — думает Мэтью, — на ферме их было много, и каждая визжала в предсмертной агонии точно так же. Однако ж, закалывать парнокопытных доставляло куда меньше удовольствия, чем резать homo sapience. В университете он брал дополнительный курс биологии у профессора, специализирующегося в области зоопсихологии. Интересно — подмечал Мэтью, — животные не лишены способности осознавать смерть, так же как и люди они могут скорбеть об утрате, но в силу отсутствия у не относящихся к человеческому роду существ самосознания, собственную конечность бытия они не в силах постичь. Вот только сейчас Мэтью размышляет о том, что и голые обезьяны не так уж преуспели в интерпретации собственного exitium. Они просто боятся, испытывают тот же звериный страх пред телесной болью и неизвестностью, что и овцы, от которых скрывают ледяное лезвие ножа мусульмане. В сущности, разницы между свиньей и человеком нет. Тогда почему же гомицид представляет собой наиболее привлекательный вид убийства? Не стоит ли в данном вопросе обратиться к природе убийцы, а не жертвы? — Заканчивай уже! Голос брата отвлекает Мэтью от размышлений и тщательно-медицинского вырезания селезенки. — Не мешай. — коротко отрезает он, не отводя сосредоточенного взгляда от еще не до конца распотрошенного тела женщины. Опухоль. Небольшая, еще не давшая о себе знать, но разросшаяся на этом таинственном и примитивном органе. — Блять, ты возишься с ней уже больше получаса… Мэтью не поворачивается, но знает, что брат закатил глаза. Альфред не любит тянуть. Обычно его жертвы падают замертво в первые тридцать-сорок секунд после встречи с ним. Грубо и скучно — заключил однажды Мэтью. Вот и сегодня дальнобойщик не успел даже осознать происходящее, когда получил бейсбольной битой по виску. Не умер, конечно же. На двадцать третьей секунде альфредов топор отсек голову мужчины. Селезенку с раковой опухолью младший из братьев аккуратно заворачивает в полиэтилен, чтобы уже скоро поместить ее в более подходящее место, желательно — в баночку с формалином. — Бесит сука! Альфред слишком быстро оказывается рядом и рубит искривленное от боли лицо шлюхи так, что лезвие топора почти что отсекает верхнюю его часть от нижней. Тишина. На очках, щеках и лбу у Мэтью кровь. — Ненавижу тебя, — шепчет он, протирая линзы, — ненавижу! — встает, поравнявшись с братом, и плюет в того сгустком крови женщины, угодившим в рот. Мэтью раздражен, рассержен, зол, поэтому не вспоминает, что Альфреда легко вывести из себя подобной выходкой — этим он пошел в отца, так же вспыльчив и нетерпелив. — Не стоило тебе… Топорище рассекает бровь. — Блять, Ал, — Мэтью растирает уже свою кровь по лицу вместе с выступившими слезами, — Купишь новые, идиот! — указывает на разбитые вдребезги очки. Альфред только кивает и, как обычно бывает, немного неловко подтягивает к себе брата, целуя рану. — Прости. Мэтью только с грустью смотрит на уже окончательно сдохнувшую шлюху. — Ты всегда все портишь. Альфред не отвечает — ему нечего сказать, он знает, что «всегда все портит», ведь об этом факте ему сообщали с пеленок. Фрэнсис его рождение подпортило весь карьерный рост (конечно же, если «карьерным ростом» можно считать повышение клиентского спроса на ее пизду в клубе с псевдо-французским антуражем, в котором она представлялась изысканным именем «Франсуаза»). Артуру рождение первенца от проститутки принесло всеобщее осуждение и лишние траты. Альфред до сих пор не понимает что послужило причиной обручения его отца и матери, но этой причиной точно не была любовь. Да-да, он все портит. Всегда все портит! — Эй, будет тебе еще одна визжащая человечина, не расстраивайся, — Альфред заправляет за ухо слипшиеся от крови волосы младшего брата, — Мэт… ну прости, посмотри на меня, — не сталкиваясь с сопротивлением, он поворачивает лицо Мэтью к себе, оставляя пальцы на подбородке. Последний вымучено выдыхает. — Больше так не делай. — Не буду, — Альфред, как бы закрепляя обещание, оставляет поцелуй на его губах, после чего расплывается в улыбке. Мэтью не может не поддаться. Никогда не мог. В колледже его считали недотрогой и девственником, не зная, что невинности он лишился еще в четырнадцать. Тогда был день рождения его старшего брата — Алу исполнялось шестнадцать, тогда же они впервые и убили. Мужчина, хозяин дома, который Альфред планировал выдать за свой, неожиданно вернулся. Это произошло случайно. Случайно нож вспорол брюхо какого-то бизнесмена, отстроившего для себя великолепный трехэтажный коттедж. Когда Мэтью, услышав крики и грохот, в спешке спустился в прихожую и увидел труп тучного мужчины, над которым возвышался его старший брат, он был шокирован, но не удивлен — сейчас, как и тогда, уже не объяснит почему. Они сваливали из этого дома через задний двор, бежали из города через лес, через поле, пока не добрались до фермы. Отца как всегда не было, Фрэнсис же давно оставила их и наверняка уже спилась окончательно, если не подхватила СПИД и не умерла. Сначала Альфред паниковал, он же хотел закатить такую вечеринку, пригласить ребят из школы, а тут… Мэтью был рядом. Как всегда. До этого момента они уже дрочили друг другу — в этом не было ничего особенного, поэтому, когда Ал стянул с себя окровавленную футболку, но продолжил наматывать круги по их небольшой комнате, его младший брат знал, что надо делать. Только вот до конца осознать степень возбуждения именинника после всего случившегося Мэт смог не сразу. Уже потом, когда перевалило за полночь, а за отцом захлопнулась входная дверь, он выбрался из постели, где безмятежно спал брат, и в ванной комнате осмотрел себя. По бедру текла кровь. Было больно, но от этого почему-то хорошо. Он вытер ее грязной, забрызганной телесной жидкостью футболкой Альфреда. — Я не сержусь, просто… — Мэтью снова смотрит на мертвое, изуродованное тело, — Просто не делай так больше. — Я же уже пообещал. — Поверю. Альфред знает, что брат немного брезгливый, но так же знает, что тот не в силах ему отказать (да и вряд ли захочет). Мэт никогда не говорил «да», но и «нет» с его губ не слетало. Его согласие такое же естественное, как и само их существование, сама их жизнь. В этой небольшой пристройке почти нет места, да еще его заняли два начавших разложение трупа, но после той ночи семь лет назад он не может унять возбуждение без помощи Мэтью. Кажется, его разорвет от эмоций, от эйфории, если не вставить брату. Так тупо и так просто. — Подожди, — Мэт опускается к своим вещам и достает баночку с формалином, куда перекладывает уродливую селезенку. Альфред прощает это страстное увлечение биологией человека, но иногда раздражается, вот как сейчас. — Иди ко мне. — Да подожди ты! — Уже достаточно прождал. Баночка разбивается, жидкость разливается по бетонному полу, на котором оказывается Мэтью. — Идиот! — он отворачивается от нависшего над ним брата и закрывает глаза, но все еще чувствует дыхание того, щекочущее ушную раковину, куда через мгновение проникает язык. Альфреду сейчас пиздец как хочется поставить Мэта раком и выебать его в зад, как какую-нибудь шлюху. Как, например, Фрэнсуазу — Мэтью похож на нее. Но знает, что не время, не хочет, чтобы брат был после в обиде. — Я буду нежен… — Какая пошлость, заткнись. — Хочешь отсосу? Мэтью наконец смотрит на него. Это знак. Альфред стягивает с него джинсы и опускается к паху. Через светлое нижнее белье, даже в полумраке фермерской пристройки, видны очертания вставшего члена. Он прислоняется к нему губами, дразня младшего брата — тот нервно вздыхает. — Е-если хочешь отсосать, так не медли. Альфред чувствует пальцы на затылке, настойчиво требующие очевидного. На вкус Мэтью сладкий, как кленовый сироп (даже если это игра воображения); он держится, не издает ни звука, хотя это уже не нужно — отца два года назад убил на охоте дикий зверь (так написали в полицейском отчете). Альфред заглатывает глубоко, но движется медленно. Мэт елозит, раздражается, но терпит. — Эй! — вскрикивает он, когда брат останавливается и, как ни в чем не бывало, садится, упершись о балку, поднимая с пола окровавленную биту. — Ты знаешь, после третьего будешь готов. Альфред лучезарно улыбается, а Мэтью закатывает глаза. — Блять, — вырывается у последнего, когда пока первый палец туго входит внутрь, — Не мог разве сам? — Хочу смотреть как ты подготавливаешь себя для меня, — с нежностью произносит старший из братьев, поглаживая битой внутреннюю сторону бедра Мэта, слегка раздвигая. Два пальца движутся уже беспрепятственно. Мэтью видит даже без очков, что брат доволен, поэтому старается. Старается выглядеть красиво, пока поясница и задница трутся о кровавую лужу на бетоне. Третьего Альфред не дожидается. Тело Мэта проскальзывает по полу, когда его подтягивают к себе, шероховатости впиваются в кожу. Он не говорит «больно», он говорит: «идиот». Однако под этим словом ничего нет, поэтому никто и не обращает внимания. — Скажи, что хочешь меня, — вдруг просит Ал, — Скажи, что хочешь, чтоб я вставил тебе! Мэтью хочет отказаться, но «нет» в их отношениях недопустимо. Он который раз закатывает в раздражении глаза, но, все же: — Я хочу, чтобы ты трахнул меня наконец, идиот! Иначе, помяни мое слово, будешь ебать одного из этих двоих. Мертвая плоть неприятна. Альфред морщится. В момент убийства все прекрасно, все восхитительно, но спустя недолгий час холодный труп вызывает лишь отвращение. — А твою дырку кто заполнит? — Да хоть Алеид, — со смешком бросает Мэт, поздно замечающий недобрый блеск в глазах брата… не стоило упоминать приятеля из колледжа. Узкая сторона бейсбольной биты опасно близко к заду, отчего Мэтью порывается было дернуться, но останавливает себя. — Повтори еще раз… — на лице брата застывшая улыбка, но в голосе отсутствуют обычные шутливые нотки. — Ал, я… А! Без смазки это намного больнее, чем он мог себе представить. Сталь ужасно резко движется внутри. Мэтью правда старается получить удовольствие, но ничего не выходит. Приходится кусать губы и пытаться не разреветься. — Серьезно? Этот немец, или кто он там? — Иногда ревность Альфреда переходит все границы, — Блять, я знал, что он лапал тебя тогда! Мэту пиздец как больно. — Да б-боже, Ал, перестань, — превозмогая себя шипит Мэтью, — Вставь ты уже наконец свой член и выеби меня, я же просил! Бита отлетает в угол. Альфред больше ничего не говорит. Уже через несколько толчков он изливается внутрь брата и валится сверху, придавливая подрагивающее тело под собой. — Ее волосы похожи на волосы Фрэнсис, правда? — неожиданно спрашивает Ал, дотягиваясь до отрубленной черепушки. — Возможно, — отстраненно соглашается Мэтью. — А если это она?.. Казалась старой. Фрэнсис было бы сейчас столько же, сорок пять, или около того… — Все может быть. — Тогда получается я трахнул тебя в крови убитой нами матери? — с неожиданным весельем уточняет Альфред. — Получается, что так, — Мэтью равнодушно пожимает плечами. Они лежат какое-то время в тишине ночи. — Я люблю тебя, — шепотом произносит старший из братьев. Младший не сразу отвечает. — Если это, все же, Фрэнсис, тебе следует проверяться почаще у врачей. Рак бывает наследственен. — Хорошо, — Альфред удовлетворенно улыбается, укладывая голову на грудь Мэта и слыша его размеренное сердцебиение. Хорошо…