причитание о непризнанном

ландо выбирает стать тенью собственного разума. это, как будто, бесполезно и одновременно даже беспечно — смысл теряется между строк, ползает по рассудку и не желает выходить куда-то во внешний мир. ландо издевается над собой, изнывает, воет, измывается, изменяет и изменяется. игры с вселенной не доведут до хорошего, а граница греха уже очень давно нарушена: разве может быть чистым человек, который переступил сквозь самого себя? он ползает по квартире почти безучастно, складывает вещи в очередной, может, уже десятый за последние полгода, чемодан, и бесконечно ищет путь к выходу. нужная дорога светится переливом сине-зелёных огней: какое-то неведомое чудо – увидеть что-то подобное среди скопления одинаковых предметов и коробок. ландо знает — (ни)когда((-нибудь)) станет легче. тогда будет день, будет свет, и там же спрячется истина. нагая, совершенно девственная и чистая, как будто только родившаяся, она возьмёт его за руку, и путь их будет состоять только из приятных воспоминаний. ландо знает и ж(ив)((д))ёт. как будто так и должно быть. его тень ползает по квартире прямо за ним. та же траектория, только более острые движения — как охота на самого себя; изощрённое, но по-настоящему глупое (а может, в какой-то мере, отчаянное) занятие. тем не менее, ему неспокойно. его преследует ощущение жертвы. как будто от тела постепенно начинает всё больше пахнуть свежим мясом, а пространство — до того дотошное, надоевшее и липкое, — превращается в лес. там всегда много деревьев. они растут по мере продвижения, буквально возникают из воздуха — ещё немного, и точно влетишь лбом прямо в ствол, точно разобьёшь себе голову и испачкаешь свежую траву с каплями росы кровью. [кто будет бить тебя, если найдёт прямо по следам?] ландо путешествует по метафорическому лесу, ориентируясь больше на чутьё, нежели на рассудок. его слабые, уставшие от нагрузки запястья словно ломаются от каждого движения — кисти рук, размякшие, совершенно не готовые ни к чему, противно похрустывают, а суставы начинают скрипеть. ветер медленно обнимает его фигуру и целует прямо в лицо. у ветра тоже есть лицо. а может, есть и лица. ландо движется ближе к очередному дереву, скребёт по нему кончиками пальцев, проезжается ногтями. пластина невольно скрипит, и это чувство — как будто перед глазами пролетает вся жизнь, не иначе — остаётся и застревает в глотке. на него смотрит пара голубых диких глаз. макс — неозвученные со_страдания, колкая правда жизни, тоскливое самонасилие и бесконечная рефлексия. макс (не) понимает добрых, но не терпит злых. а ещё озирается по сторонам, глядит в упор и больно кусается. макс скребёт чужие сердца, нанизывает их, как бесформенные туши, на почти что когтистые пальцы, и глядит прямо в душу. ему бесконечно нравится изучать страхи; ещё больше, конечно, заламывать их, вот так, поочерёдно, и постепенно лишать жизни. они смотрят друг другу в глаза. ландо не двигается. [человеческое тело такое слабое что даже жестокость не кажется правильным (проявлением) ((лишением)) свободы] — ты боишься. макс наматывает чужие глаза на ус, смакует и не выплёвывает. солоноватый привкус на кончике языка кажется (по)пыткой (бога пр(оя)ивить терпение). ландо глядит нечитаемо, воет про себя и загадывает: вовек утвердится истина Твоя, на небесах утвердишь в е р н о с т ь Твою. ландо скулит почти что: (но не зажимает себе рот) да будут уши Т в о и внимательны к голосу м о л е н и я моего. они продолжают стоять сми(рен)но. макс не движется, максу не нравится так, макс впервые не понимает. он глядит на этого мальчика — на воплощение поцелуев бога в лицо, на святость и разность одновременную, на неопределённость в горе и в радости чужой, и ему не хватает слов. что-то ломается, механизм жизни идёт к чертям собачьим, прячет лицо в не своём плече. ландо поднимает брови, почти нелепо вскидывает их, как будто не существует никакого завтра, и делает шаг. макс глядит исподлобья. не вызывающе, но играя. ландо плевать — он предчувствует смерть, и поэтому смеётся, как в последний раз. — не подходи. предупреждение, но никак не запрет. в мыслях макса плывёт незримое: если я не смиренно мудрствовал, но возвысил душу м о ю, как отнятое от груди д и т я на мать свою так и воздашь Ты душе м о е й. и почему-то тоже ступает. они отражаются друг от друга, как кривое зеркало, как трещина в стекле, как искажение от озера, пробегающее сквозь километры и всегда находящее хозяина. максу искренне не хочется его убивать: как же так, он же маленький, он почти солнечный, почти собранный из лучей, он ведь лучший из Его-Её-Их детей, он почти Воплощение, он — сама суть. макс ползёт по линии причитания, теряет смысл и находит останки самого себя, нанизанные на ветки. это — безумно странно и страшно, и плевать, где здесь стоят акценты. — у тебя красивые глаза. ком в горле ползёт всё выше. он не может быть таким — не может искренне, скуля, до сих пор, в кулак, т а к говорить. — я так не могу. — почему? они правда красивые. в них отражается вечность. макс каменеет от последнего слова и на секунду рушит границу меж вселенной и чистотой ума. — не трави мне душу. — у тебя взгляд всепрощающий. ландо оставляет отпечаток прямо т а м, размазав останки по стенкам. макс чувствует это — ещё немного, и всё точно окаменеет, тело сведёт и сломает(ся), и не будет во всём происходящем ни бога, ни дьявола. ландо всё тоже видит и чувствует. ещё немного, и точно позволит себя убить. — я не трону тебя. (так не бывает) скребёт где-то под нёбом. — верь мне. ландо смотрит — глаза щенячьи, преданные и детские — и улыбается. макс не понимает, не чувствует, замирает и теряется прямо в них. они делают шаг — вот-вот, и соприкасаются лбами. и через несколько минут вселенная в очередной раз исправляет все свои ошибки.