Мелочи

Кёрли должен замечать любые звоночки. Он сам не знает, откуда взялось это убеждение, почему он постоянно вспоминает одно отвратительно длинное слово. «От-вет-ствен-ность». Оно постукивает деревянными молоточками по вискам, шуршит в голове, как скребущаяся мышь. Каждый раз, когда что-то кажется подозрительным, у него возникает смутное чувство, что когда-то в прошлом случилась беда из-за того, что он не увидел или проигнорировал незначительную, на первый взгляд, деталь. Он не может вспомнить ни одного такого случая, но ощущает себя ответственным за всё и всех вокруг себя. Особенно за лучшего друга. Началось всё безобидно — когда они были одни в квартире, Джимми иногда спрашивал: «Ты меня звал? А, значит, показалось». Потом он начал коситься на силуэт дерева за окном, но отмахивался: «Да просто оно кривое, мне не нравится». Но когда однажды он, ещё полусонный, вздрогнул при виде друга и спросил, где его второй глаз, Кёрли не выдержал и чуть ли не за руку — хотя хотелось за шиворот — притащил упирающегося Джимми в клинику. Диагноз прозвучал неутешительный, похожий на падение крупной ветки в осеннем лесу — вкрадчивый шелест, короткий скрип, недолгий полёт и удар о покрытую листьями землю. «Ши-зо-фре-ния». Вид Джимми после приёма был, наверное, самым душераздирающим зрелищем в жизни Кёрли. Друг сидел, ссутулив плечи, будто держал на них огромную тяжесть. Он был раздавлен. Было чего бояться — начальству заключение могло не понравиться. А ведь они вместе провели столько поездов через тёмные тоннели к свету станций. Машинист — хотя Джимми в шутку звал его капитаном — и его верный помощник. Неразлучный рабочий дуэт рисковал распасться. Но обошлось. На медикаменты пациент отреагировал хорошо. «Штурман взял курс на ремиссию», — пошутил врач. Правда, к психотерапевту Джимми тоже пришлось загонять пинками, но со временем он оттаял к специалисту и клинике, а потом даже взял номер у одной стажёрки. Она сама не знала, почему послушно назвала цифры, а потом даже согласилась на встречу. Кёрли в тот день уточнил, действительно ли можно встречаться с психологами, но Джимми, про себя гадая, почему друг так напрягся, попытался успокоить его: «Со своим нельзя, с другими можно». Девушка выглядела настороженной, но кое-что вытянуть из неё удалось: проучилась полтора года в медицинском, бросила и пошла учиться на психолога-консультанта, только-только закончила бакалавриат, теперь копит на дальнейшее обучение. Мягкий, хоть и немного робкий характер умилил Джимми, и тот предложил увидеться ещё раз, через неделю, потом снова, но на каждой следующей встрече становился всё более задумчивым. Однажды девушка, собрав всю свою смелость, спросила, в чём дело — неужели ему не нравится терапия? Ответ заставил её «зависнуть» на добрую минуту: «Я просто понял, что хочу позвать на свидание своего лучшего друга». Теперь, когда Аню все знакомые в шутку зовут подругой семьи, троица со смешком вспоминает те времена. Джимми веселится, когда рассказывает о растерянном виде Кёрли, услышавшего признание — глаза распахнуты, как у совы, он даже моргать забыл. То, что было принято за непонимание и отторжение, оказалось приятным удивлением, что чувства, до тех пор тщательно скрываемые, оказались увиденными и разделёнными. «Даже не знаю, порадоваться мне или обидеться, — шутит Аня, — осознание ведь пришло во время свидания со мной». Магистр психологии, уважаемый в своей клинике специалист, настоящий профессионал в кабинете, с друзьями она становится живой, эмоциональной, немного застенчивой девочкой. Обоих парней это удивляет, а Джимми ещё и забавляет. Он называет себя правой рукой Кёрли, а потом с ухмылкой подмигивает: «Ночью — тоже, если ты понимаешь, о чём я». Тонкие чёрные брови Ани сдвигаются к переносице, губы сжимаются, но глаза смотрят не сердито, а почти обиженно, а сама она краснеет. Потом она хлопает Джимми по руке, а он смеётся. Добросердечная девушка как-то сама собой влилась в их компанию и стала младшей сестрёнкой обоим, хотя Кёрли однажды сказал своему парню наедине: «Иногда у меня чувство, что мы воспитываем дочь». Ей и правда сложно не потакать — одним взглядом своих больших глаз она уговорит кого угодно на что угодно. Даже провести три часа стоя на концерте какой-то азиатской музыкальной группы. Она не сводит глаз с юноши в центре, и друзья подмигивают друг другу. В конце концов, это нечестно, что только она может присылать им шутки про то, как влюблённые люди бывают смешными. Возвращаются домой они поздно, тогда же, когда их сосед снизу приходит с работы. В подъезде он бурчит что-то вроде приветствия и устало почёсывает в затылке, ероша остатки волос. Он стал скупее на эмоции и выглядит равнодушным ко всему и всем, к самой жизни, с тех пор, как бросил пить, но Джимми и Кёрли всё равно этому рады. Не приходится полночи слушать скандалы и звон разбивающихся бутылок. Его бедные жена и дети, наверное, тоже вздохнули с облегчением. В тишине засыпается легко, но этой ночью Джимми отчего-то спит беспокойно. Он ворочается, едва не сталкивает Кёрли с кровати, отбивается от кого-то невидимого, вдруг начинает плакать и только потом затихает. Кёрли остаётся только гадать, что же такое снится его любимому. Очень тревожно на него смотреть, сердце сжимается, когда он рыдает, каждая его слезинка — напоминание об ответственности. Кёрли обещал себе, что защитит всех, кто ему дорог, от боли, но порой не знает, как это сделать, особенно когда Джимми так и не просыпается после похлопываний по плечу и лёгкой встряски. Приходится только прижаться к нему, как всегда, и надеяться, что кошмар скоро закончится. Утром Кёрли просыпается от того, что на лицо — то на щёку, то на лоб — что-то капает. Открыв глаза, он видит, что Джимми приподнялся на локте и склонился над ним, с улыбкой смотрит на него, пока по щекам льются горячие слёзы. Видеть его плачущим от счастья очень непривычно, и Кёрли не уверен, что может выдержать это зрелище, поэтому берёт парня за плечо и роняет на себя, а потом зарывается носом в его волосы. — Что случилось? — шепчет он в макушку. — Я так рад тебя видеть, — так же шёпотом отвечает Джимми, его губы и дыхание слегка щекочут кожу. — Так рад, что ты жив и здоров. — Я никуда не пропаду, — обещает Кёрли. Они позволяют себе понежиться в объятиях друг друга ещё немного, прежде чем встать. — Такая дичь снилась, не представляешь, — жалуется Джимми за завтраком. Он выглядит очень уставшим и допивает уже вторую чашку крепкого кофе. — Какой-то космический корабль, там были мы с Аней, ещё тот пацан, на которого она вчера смотрела… Его наш сосед топором зарубил. А ещё я тебе какие-то лекарства постоянно давал, потому что Аня боялась… — Кстати, — вспоминает Кёрли, — ты вчера свои не забыл принять? — Чёрт! — Джимми резко дёргается вперёд, едва не роняя чашку, хватает со стола блистеры и достаёт утреннюю дозу: двуцветная капсула и жёлтая, как солнце, таблетка. — Забыл. Поздно вернулись, ужинали не дома, вот и забыл. А всё эта Аня с её… кто они там? Увидимся — выскажу ей всё, что о них думаю. — Только выбирай выражения, — Кёрли усмехается, но за этой усмешкой скрывается и облегчённая улыбка. Он не может не порадоваться, что Джимми приходит в норму. — Когда ты в прошлый раз назвал их педиками, она так на нас посмотрела… — На тебя, — самодовольно отвечает парню Джимми. — Я, в отличие от некоторых, ходил в нормальную школу, где были девчонки, а не торчал в мужском монастыре. Кёрли остаётся только вздохнуть. Кажется, те несколько лет в заведении, где учились одни мальчики — просто так получилось — ему будут припоминать всю жизнь. Когда Аня вечером встречает друзей с работы, чтобы затащить в новое кафе, Джимми уже не сердится. Он и думать забыл про ночной кошмар; утром обещал парню обсудить сон со своим психотерапевтом и отложил тревожные образы до приёма. У него очень хорошо получается «присутствовать в моменте», как называют это психологи, и Кёрли не может нарадоваться на любимого. Это случается крайне редко, но сейчас вечно стремящийся всё контролировать «капитан» не переживает ни о чём, будто ничто не может пойти не так. По привычке он подмечает разные мелочи, но абсолютно спокойно — Аня держит большую чашку обеими руками, немного отпивает, тут же проводит по краю пальцем, чтобы стереть с белой керамики след своей нежно-розовой помады, от напитка пахнет лавандой, Джимми под столом касается его колена своим, и Кёрли готов растаять от тёплого ощущения умиротворения и безопасности. — Я вот думаю, — говорит Аня, — у коллеги есть пациент, который хочет прыгнуть под поезд… Слова будто одновременно ударяют по затылку и обливают ледяной водой. Кёрли резко возвращается в реальность. — …наверное, больно так умирать? — заканчивает она и замолкает в ожидании ответа. Пару секунд парни смотрят друг на друга, а потом снова на Аню. — Почему ты у нас спрашиваешь? — задаёт, наконец, их общий вопрос Джимми. — Мы не пробовали. — Ну, я подумала, раз вы машинисты, то что-то об этом знаете… — она тушуется, понимая, насколько абсурдно это звучит, но отступать уже поздно. — Вступительные испытания выглядят не так, — качает головой Джимми. — Извини, если разочаровал. — Думаю, больно, — наконец отвечает Кёрли. — Состав движется быстро, удар будет сильным. Лежать на рельсах тоже не вариант — можно представить, сколько весит эта наполненная людьми гусеница. А ещё может ударить током от контактного рельса. В общем, в любом случае лёгкой смерти не будет. Увидишь этого пациента — передай, чтобы не пробовал. — Вот именно, пусть не смеет! — подхватывает Джимми. — Его же столько времени оттуда доставать придётся! А всем пассажирам куда-то надо, они спешат. Мне-то ничего не будет, я просто помощник, а он — машинист, капитан подземного корабля. Его же живьём съедят! Кёрли замирает и мысленно прокручивает в голове последнюю фразу. Раз за разом повторяет, но не может понять, что в ней такого. Это не deja vu, не совсем оно, но ощущение такое, будто он услышал что-то знакомое… — Толпа — неуправляемый зверь. По кусочку отгрызут и не подавятся, — заключает Джимми и поворачивается к парню. — Эй, ты чего? Кёрли мотает головой. Светлые волосы рассыпаются, и он, как и по сто раз на дню, заправляет их за уши. Под столом Джимми слегка похлопывает его по бедру, ближе к колену — подбадривает. Наваждение уходит и вскоре совсем исчезает, в отличие от фантомного ощущения тепла ладони близкого человека. Сердце перестаёт беспокойно стучать. Просто ещё одна ничего не значащая — верно? — деталь. Игнорировать её — не безответственность, а здравый смысл, ведь так? Всего лишь слова, правда? Просто слова. Ненужная мелочь. Да?