Случай и предопределение

Матильда верила в астрологию. Она уже давно, со средней школы, кажется, знала, что ей больше всего подходят козероги. Это был не просто вывод после прочтения статьи на сайте для начинающих астрологов, а методичное наблюдение за ее взаимодействиями с разными знаками зодиака. Лучше всего Матильда ладила с козерогами, тогда как с девами она предпочитала лишний раз не пересекаться. Она была из тех людей, которые судили о других стереотипно не из худших побуждений, и, вообще-то, ни о чем не жалели. Матильда верила в арканы и матрицу судьбы. Набор цифр, раскиданных по карте, был ее Библией. Она верила в них по-отдельности, верила в сочетания и зоны. Она одевалась по визитной карточке, выводила энергии в плюс, каждый раз при знакомстве с кем-то новым пробивала матрицу совместимости, хотя знала, что лучшим для нее будет восьмой аркан. Матильда до сих пор занималась проработкой кармического хвоста, несмотря на все тщетные попытки: ошибки «прошлой» ее преследовали и не отпускали. Часть характера, это было привито ей с детства, вероятнее, внедрено в нее при рождении, а может и вовсе было в ее ДНК. Матильда верила в Таро. Перед каждым важным решением она запиралась в комнате, доставала любимую колоду и делала себе расклад. Карты предлагали ей ясность — не прямые ответы, но направления, подсказки, которым она всегда следовала, которые она всегда слушала, потому что знала, что карты говорят только с теми, кто умеет слушать. А Матильда умела. Матильда верила в хиромантию. Судьба, выгравированная прямо на коже, была неизменной. Ей это нравилось, ведь это значило, что, что бы она не делала, итог все равно будет один. Продолжительность жизни (дольше среднего), состояние здоровья (прекрасное), переезд (уже был), любовь (встретит в молодости) — ей нравилось абсолютно все, что она видела в линиях на своих ладонях. И, пожалуй, Матильде никогда не было грустно от того, что у нее не будет детей. То, что Матильда сделает аскезу, было лишь вопросом времени. «Я, Матильда Буаниш, сегодня беру на себя аскезу и обязуюсь не опаздывать на пары в университете на срок 90 дней. Со смирением и благодарностью я посвящаю заслуги от ее совершения исполнению своего желания: у меня крепкие и комфортные отношения»

***

Вставать раньше Матильде не нравилось. За окном было темно, а в квартире холодно. Кровать казалась необычайно мягкой и уютной, и Матильда уже миллион раз пожалела, что решила делать аскезу, но заканчивать досрочно или прервать было нельзя. Она читала, что, если нарушить аскезу, Вселенная никогда тебя не простит, что бы ты не делал. Рисковать ей не хотелось, поэтому, встав прямо с одеялом, Матильда поплелась на кухню. Она не включила свет, лишь осторожно выдвинула панель вытяжки, и над плитой неярко загорелась лента. Пару секунд она ещё стояла там, не двигаясь, думая, что надо приготовить себе омлет, но, кажется, у нее совсем не было сил на это. Что ж, она всегда могла пожарить в духовке круассаны за три минуты, спасибо магазинным полуфабрикатам. Матильда опустилась на стул и включила телефон. Яркий свет тут же неприятно, почти физически больно ударил по глазам. Девушка поморщилась, закрыла их и попыталась на ощупь уменьшить яркость. Машинальная память впечатляет, телефон больше не светился, как эпицентр взрыва водородной бомбы, и ей наконец удалось взглянуть на экран. Было, однако, так рано, что даже астрологический прогноз на день ещё не пришел. Матильда не помнила, когда в последний раз одевалась без него. Вернее сказать, одевалась она действительно без него, но она абсолютно всегда старалась исключить из образа тот цвет, который в тот день отпугивал удачу от рака, и, наоборот, пыталась добавлять те, что прогноз советовал для ее привлечения. С цветом, по всей видимости, Матильда все же не угадала, и, когда зашла в вагон, она почти ахнула вслух. В то время, когда на пары ездила она, поезд был пустым или по крайней мере полупустым. Сейчас же свободных мест практически не было, а те редкие, что были, были заняты сумками других пассажиров. Матильде хотелось выть от одной мысли, что она не сможет досыпать и ей придется стоять все полчаса, но сидевшая у окна девушка вдруг убрала сумку с места рядом с Матильдой, переложив ее себе на колени. Коротко поблагодарив, Матильда быстро опустилась в кресло и довольно закрыла глаза. Полчаса сна ей определенно не помешают. Заснуть, однако, не вышло. Люди шумели так, словно уже был обеденный перерыв, а не шесть с копейками. Соседка Матильды тоже что-то говорила, но ее голос тонул в общей какофонии. Замолчала она лишь через пять минут безостановочного монолога, и Матильда даже успела удовлетворенно выдохнуть и настроиться на сон, как вдруг она оцепенела. Недлинный ответ откуда-то спереди был другим. Он звучал отдельно от общего неразборчивого бормотания, был неспешен и создавал ощущение странной, но невероятно притягательной отстранённости, как будто она говорила из другого мира. Матильда приоткрыла один глаз. Собеседница ее соседки сидела напротив. Рыжие волосы, шоколадное пальто, круглые золотые очки. Синоним слова осень, она полностью соответствовала своему голосу: спокойствие и теплота ощущались во взгляде, одежде и позе. Она не сидела развалившись, нет, однако даже в ее утонченной осанке чувствовалась расслабленность. На ее коленях лежала открытая толстая папка, из которой торчали многочисленные коричневые, темно зелёные, бордовые и горчичные закладки-стикеры. — Начало двадцатого века? — Матильда завороженно смотрела, как двигаются ее губы. — Лейбористы, суфражистки, Антанта, куча законов для рабочего класса... Кажется, было что-то ещё. Матильда задумалась, был ли у нее вообще курс истории в этом году. Даже если и был, она туда ни разу не сходила. — Да, было. Ты пропустила целый раздел про Ирландию. — Точно. Но содержание я хорошо помню, можем опустить! Может, тебя погонять по чему-нибудь? Вторая девушка неопределенно пожала плечами, но в конце концов согласилась: — Давай. Только блиц, ладно? Соседка Матильды кивнула и начала листать папку, пока не дошла до таблицы. Она была вся цветная: какие-то даты были выделены голубым, какие-то розовым, какие-то сиреневым. Часть была закрашена полностью, часть только подчеркнута. Принцип для Матильды оставался загадкой. Видимо, так учатся ответственные студенты. Сама она предпочитала включать аудио-лекции, записанные давным давно ее дедушкой, и надеяться, что она все запомнила. — Шестнадцатое апреля тысяча семьсот сорок шестого? — Сражение при Каллодене. — Участники? — Якобиты и британские войска. — Война четверного альянса? — С тысяча семьсот восемнадцатого по двадцатый. — Итог? — Гаагский мирный договор. Семнадцатого февраля. — Что получила Савойя? — Сардинию. Ответы на вопросы звучали так быстро, что Матильда даже не успевала их осмыслить. Девушка очевидно отвечала на автомате, совсем не задумываясь, и Матильде вдруг стало крайне интересно, что будет, если она вставит сейчас какой-то вопрос, совершенно не касающийся темы. Скажем, про домашний адрес или пароль от кредитки. Пожалуй, это было бы забавно. Девушки повторяли историю до самого выхода. Все это время Матильда внимательно — пожалуй, даже внимательнее, чем пары в университете — их слушала, а, когда они вышли, почувствовала странное опустошение.

***

Каждое утро Матильда ездила в университет на раннем поезде и постоянно встречалась с теми девушками: иногда снова сидела рядом, порой замечала их только за пару остановок до своей, когда они протискивались сквозь толпу к выходу. Матильда смотрела через окно на то, как они спешно выскакивали на вторую платформу, как одна из них — та блондинка, которая когда-то ей уступила, которая всегда сидела против движения, которая пила черный чай из чашки-термоса — хватала вторую за запястье, и как они, маневрируя между людьми, бежали к автобусной остановке. Иногда Матильда видела только одну из них. Наверное, она была более ответственной студенткой. А может, тоже сделала аскезу. На двадцать восьмой день у Матильды началось то, что она характеризовала как ломку. Она вставала с раздражением и слезами, пила кофе, чтобы разлепить глаза, хотя до этого зареклась никогда не употреблять ни "британские отходы", ни "американско-старбаксное недоразумение", в последний момент влетала в вагон, потому что слишком долго стояла перед зеркалом, не понимая, зачем ей это все. — Зачем же брать на три месяца? — спросила Меркурия. — Для начала можно было попробовать с одним. Они сидели на заднем ряду. Вернее, Меркурия сидела, а Матильда с огромными кругами под глазами лежала на ее коленях и хныкала о недосыпе. — Чем важнее и масштабнее желание, тем дольше должна быть аскеза! — Как знаешь. И Матильда знала, что так оно и работает, но с каждым днём всё усерднее пыталась найти лазейки. Вызвать такси в последний момент? Матильда разочарованно смотрела на баланс кредитки. Дорого. Непозволительно дорого. Финансовая грамотность у нее отсутствовала не до такой степени, чтобы один день проехаться люксом на такси, а потом месяц голодать. Оставаться ночевать на лестнице перед университетом? Кроме того, что спать в ноябре на ледяном камне было абсолютно нездоровой идеей, Матильде было невыносимо плохо от одной мысли о том, как на нее после такого будут смотреть преподаватели или другие студенты. Она знает, что такое жалость, презрение, насмешка в чужих глаза. Нет уж. Не сегодня. Завтракать после первой пары, а не дома? Пожалуй, это сэкономило бы ей пару минут. Надо признать, что план провалился не сразу. Однако с самого первого дня Матильда уже знала, что ничего толкового не выйдет: единственное, о чем она могла думать на паре, было едой. Хотя бы одна крошка, чтобы не отключиться прямо на лестнице лекционного зала, покатиться вниз, разбить голову и получить премию Дарвина. Да ей бы уже даже сошел противный британский кофе из университетского кафе! Но если Меркурия даст ей ещё хоть одну жвачку натощак, она точно не доживет до выходных. Какое прекрасное слово, выходные. Если раньше выходные были самой веселой частью ее студенческой жизни, то после аскезы они сводились исключительно ко сну. Она спала. Просто спала. Глубоко, почти беспробудно, как человек, который никогда не знал, что такое хороший сон, и который впервые попробовал спать до обеда не просыпаясь ни от будильника, ни от соседа, ни от дискомфорта от неудобного матраца, ни от кошмаров. Её мечтой, почти утопией, было отсыпаться настолько, чтобы понедельник не казался таким страшным. Но на деле Матильда знала: сколько бы ни спала в выходные, этого никогда не хватало. Иначе она бы засыпала в пятницу вечером, а просыпалась утром понедельника. Однако до выходных надо было ещё дожить. Ее успокаивало разве что то, что оставалось не так много: всего две поездки на поезде — туда и обратно — и четыре пары. Только бы пережить пятницу, только бы не заснуть прямо на вокзале. До поезда была ещё четверть часа, в сон клонило сильнее и сильнее с каждой минутой, а Старбакс напротив выглядел все привлекательнее. Решающим оправданием этой глупости стала влажность. Щеки Матильды уже болели от колющего мороза, поэтому ноги сами понесли ее в кафе. Очередь была маленькая: всего два человека перед ней, один из которых уже оплачивал. Когда вторая наконец получила свой кофе, оставалось восемь минут до поезда. Матильда быстро сделала заказ, точный до невозможности, точнее любого ее ответа на экзамене, но бариста все равно переспросил и уточнил о добавках. Семь минут. Бариста как назло делал кофе медленно, словно издевался над ней. Шесть минут. Матильда нетерпеливо постукивала пальцами по барной стойке. Пять минут. Она ни за что не даст ему ни пенни чаевых. Четыре минуты. Бариста наконец протянул ей кофе. Она спешно выхватила его. Пальцы больно обожгло. — Merde, — похоже, она выругалась громко, потому что бариста сразу же повернулся в ее сторону. Тем лучше. — По карте. Три минуты. Она только выскочила из кафе. Разговор с Меркурией, начавшийся ещё внутри так некстати, продолжался, но ее слова давно превратились в гулкий шум где-то на заднем плане сознания Матильды. Единственное, что она слышала — внутренние часы, отсчитывающие секунды до отправления поезда, до ее провала перед Вселенной. Матильда ни на секунду не выпускала поезд из вида, будто от того, что она не то, что закроет глаза, а хотя бы моргнет, он сразу же уедет. Её шаги эхом отдавались по платформе, каждый был быстрее предыдущего, так что в конце она уже бежала, лавируя между людьми. Кофе при этом угрожающе плескался в стакане. Ну уж нет, она не останется без кофе, из-за которого рискует нарушить важнейших в ее жизни договор. Стоило ей только подумать об этом, как Вселенная — во всяком случае Матильде хотелось в это верить — решила устроить ей проверку: прямо на ее глазах двери начали закрываться. Нет, нет, нет, нет, нет... Что ж, видимо, кофе ей все же был не настолько важен, поскольку сразу после этого Матильда побежала. Быстро. Отчаянно. Её ноги двигались в такт паническому ритму сердца. Ветер обжигал лицо, цеплялся за волосы, бросал их в глаза, но ей ничего не оставалось, кроме как игнорировать любые неудобства, любую боль. Расстояние сокращалось, но будто недостаточно быстро. В последнюю секунду Матильда оттолкнулась от платформы. Она была готова поклясться, что была уже наполовину внутри вагона, когда почувствовала, как каблук зацепился за край порога. Всё произошло в одно хрупкое мгновение. Тело наклонилось вперед, а стакан с кофе дёрнулся в руке. Жидкость в полете выглядела почти красиво. Матильда не могла сказать и слова. На том конце трубки ей что-то кричала Меркурия, но она не слушала. Лишь завороженно, будучи не в силах оторвать взгляд, смотрела, как по бежевому пальто стекали коричневые кофейные капли. Рука, еще секунду назад державшая стакан, повисла в воздухе, как будто застряла между попыткой что-то исправить и полной беспомощностью. И в тот самый момент, когда ей подумалось, что хуже уже быть не может, она подняла взгляд на девушку. О нет, все могло быть куда хуже. Это была она. Та самая прекрасная рыжая студентка, которую Матильда считала воплощением утонченной красоты. Теперь эта утонченная красота была перепачкана горячим кофе, и виной тому была она, Матильда. — Господи, прости, пожалуйста! Впервые за то время, что они вместе ездили на поезде, они пересеклись взглядами. Зелёные — они казались призрачными, словно салатовая акварель, едва коснувшаяся холста — глаза смотрели на нее без доли осуждения или злости. Скорее с этой далёкой отстранённостью, не присущей обычно девушкам лет двадцати. Матильда отметила это ещё в первую встречу, но сейчас ее отрешённость болезненно ранила. Она словно кричала в пустоту. Наверное, она выглядело ужасно жалко с раскрасневшимся лицом и глазами, полными предательских, ещё не пролитых, слез. — Я всё оплачу — химчистку, пальто, что угодно! Губы девушки дрогнули, как если бы она собиралась что-то сказать, но слова никак не складывались. Лишь через мгновение она слабо выдохнула: — Забудь. — Ты не понимаешь, — Матильда еле сдерживала подступающие слезы, ее голос дрожал, срываясь на крик. — Я не позволю дурному американскому кофе запятнать репутацию великого рода Буаниш. — Ладно... — она сглотнула. Ей было неловко, наверное, даже больше, чем самой Матильде. — Запиши мне свой номер, я отправлю тебе чек с химчистки. Она протянула телефон. Не самая новая модель, но его состояние было идеальным. Матильда думала о своем побитом со всех сторон телефоне, который она купила всего пару месяцев назад. Она аккуратно, коря себя за каждый стук ногтя об экран, ввела номер телефона в заметки и приписала «Матильда». Секунду подумав, она доставила точку в конце. Так серьезнее. После того, как Матильда вернула телефон, они молчали. Каждый раз, когда двери открывались, они обе, внимательно смотря вниз, чтобы не наступить в лужу, пятились назад, но люди, заметив разлитый кофе, предпочитали добежать до следующего вагона, и девушки возвращались на прежние места. Только в пределах Лондона, когда поезд стал совсем забитым и выбора не оставалось, они прошли так глубоко, как смогли, и теперь упирались спинами в грузного мужчину, шире их обеих — хрупких молодых студенток — в раза три, не меньше. А ещё они стояли вплотную друг к другу. Матильда левым плечом чувствовала, как прижимается к ней девушка. Только в момент такой странной близости она смогла увидеть длинные, слегка подрагивающие рыжие ресницы, заметить россыпь веснушек на скулах, почувствовать едва уловимые ванильные духи. Интересно, как ее звали. Мысль, навязчивая идея, подобная заедающей музыке, неумирающему паразиту, поселившемуся в голове, постепенно заполняла мозг до тех пор, пока не осталась единственной. Каждый раз, когда она уже была морально готова спросить, губы просто не разжимались. Вопрос застревал комом в горле или таял на кончике языка, но никогда не вырвался. В этом неуютном — по крайней мере для Матильды — молчании они стояли до самого сквера, где девушка обычно выходила. Когда поезд начал тормозить, она стала осторожно протискиваться вперед. Матильда почувствовала, как резко пересохло во рту. Ее сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Сейчас или никогда. — Стой! Как тебя зовут? — Матильда крикнула так поздно, что уже даже не надеясь услышать ответ, но в последнее мгновение, прямо перед тем как выскочить на платформу, девушка обернулась и, смотря через толпу прямо ей в глаза, произнесла слово, ставшее для Матильды новой мантрой, молитвой, религией. Ее звали Сонетто.

***

Ездить в одном поезде с Сонетто, которая все ещё не отправила счёт за химчистку, было неловко. И Матильда бы ездила на другом, честно, но вставать, выходить и приезжать в университет на час раньше казалось намного менее заманчивым, сколько бы она не думала. Если бы только она жила прямо в Лондоне, а не в Saint-Clin-Clin-des-Meuh-Meuh! А так, когда поезда ходят раз в час, приходится чем-то жертвовать, даже если это будет и без того уязвленное эго. Она сидела на паре по политике, когда пришло сообщение от неизвестного номера. Телефон лежал где-то между Матильдой и Меркурией, их взгляд метнулся на уведомление одновременно. Меркурия успела заметить разве что только то, что оно содержало две фоторафии, прежде чем Матильда среагировала: резкое движение, и телефон исчез из общего пространства. Почти инстинктивная, нервная реакция, будто прятать действительно было что, хотя ни дальнейшего текста, ни содержания фотографий на превью не было видно. Меркурия вскинула брови и, оперевшись на руку, заинтересованно наблюдала за тем, как менялась Матильда: сначала слегка дрогнула улыбка, а во взгляде появилось что-то мягкое, чуть растерянное; затем начали краснеть уши, потом и щеки. — Интимки? Покажи. — Нет... — завороженно потянула она. — Это по поводу денежного долга. — Ну да, деньги всегда приятно получать. Матильда медленно кивнула, как-то скорее на автомате. Ее мозг перестал обрабатывать поступающую информацию в тот момент, когда она увидела аватарку Сонетто. Здесь она была другой. Нет, у нее были все те же блестящие на солнце медные волосы, зелёные глаза с пушистыми рыжими ресницами, маленький аккуратный нос и тонкие губы. Матильда даже узнала золотые сережки. Но при всем при этом она была совершенно другой на фотографии. То было обрезанное селфи — Сонетто жалась к чьей-то щеке своей и смеялась, смотря вправо. Выглядела она счастливо. Матильда впервые видела, как она улыбалась. Красивая. Щеки покраснели ещё больше, а ногти сильнее впились в чехол от телефона. Слово "красивая", которое она впервые осознанно произнесла, пусть даже и про себя, пульсировало с кровью во всех частях тела. — Только не забывай дышать. — А? Матилтда увидела, как Меркурия усмехнулась, когда она пару раз судорожно вздохнула, будто до этого действительно долго не дышала. Два коротких вдоха, один долгий выдох — так обычно советуют делать при истериках, но и сейчас помогло собраться и отлипнуть наконец от аватарки Сонетто. Дело. У Матильды было дело. Отсчитав ровно шестьдесят секунд, она отправила скриншот перевода и, дождавшись короткого "спасибо" от Сонетто, предложила угостить ее кофе. «Моральная компенсация за нанесенный ущерб», — объяснила она следующим сообщением. Кому только? «Спасибо, но я откажусь. Кофе на ближайшее время мне уже достаточно», — Матильда на такой ответ покраснела ещё больше. Теперь она чувствовала себя не просто отвергнутой, но и пристыженной. Через пару секунд дошел стандартный улыбающийся эмодзи. Если бы такой ей отправил кто-то из ее друзей, она бы сочла это за пассивную агрессию, но эту девушку она видела в реальности. Такая неэмоциональная, она, вероятно, действительно пользовалась только такими. Матильда как-то чересчур громко и разочарованно выдохнула и под внимательный взгляд Меркурии впервые за семестр принялась записывать лекцию слово в слово за преподавателем.

***

До пар оставался всего час, а Матильда уже отошла от вокзала и была где-то на трети пути, когда на телефон через университетское приложение пришло сообщение, что сегодня ничего не будет. Она остановилась так резко, что кто-то сзади почти врезался в нее. Это была шутка? Лучше бы этому быть шуткой, потому что иначе она не только зря вставала и ехала сюда, но и попросту не уедет назад в ближайшее время. Поезда ходили не так часто, чтобы в любой момент можно было сесть на обратный до дома. Поезд уезжал через две минуты, до вокзала десять. Даже если бы она села на автобус с ближайшей остановки, все равно не успела бы. Матильде хотелось расплакаться прямо здесь, посреди людного парка, но она держалась, должна была держаться, потому что это всего лишь отмена. В конце концов у нее теперь свободный день. Но мысль о том, насколько же это несправедливо, ведь она-то уже тут, неприятно щипала в носу. Два коротких вдоха, один долгий выдох. Она развернулась и медленно поплелась по направлению к следующей станции. По крайней мере она располагалась ближе к центру города. Да и рядом как раз было популярное кафе, в которое Матильде было лень ездить без повода. Что ж, теперь он есть. Когда она только пришла, там почти никого не было, но постепенно кафе начало заполняться студентами. Через полчаса свободных мест уже совсем не было, приходилось брать на вынос. К счастью, Матильда успела отхватить себе местечко у окна и, подложив шарф под голову, мирно лежала на столе. Рядом дымился чай с бергамотом. Уютно. Звенела дверь, гудела кофемашина, кто-то громко смеялся, разговаривая, кто-то звонил по телефону. Громко — пожалуй, даже слишком громко — тикали на стене часы. Стрелки двигались, но казалось — не туда. Колокольчик над дверью снова звякнул, и Матильда перевернула голову на другую сторону, ко входу. Воздух выбило из лёгких за один короткий миг. Во рту пересохло. Блестящие на солнце рыжие волосы, мягкий профиль, точная, почти дворянская осанка и невероятное спокойствие, плотной аурой исходящей от нее, даже когда в кафе не оставалось ни одного свободного места. Матильда прокручивала этот образ в голове, вероятно, десятки тысяч раз, поэтому было сложно сказать, что сейчас находилось перед ней: была ли это действительно Сонетто или плод ее отравленной фантазии? Так или иначе она разберется с этим потом. А сейчас она громко позвала ее по имени. Она даже подняла руку, как-то интуитивно получилось, чтобы Сонетто — или ее фантом, маячащий перед Матильдой из-за недосыпа — ее быстрее нашла. Это не понадобилось. Девушка обернулась прямо на нее, и, о боже. Нет, это точно была на фантазия. Матильда бы никогда не смогла придумать нечто настолько удивительное, настолько прекрасное. Ее глаза — невероятные зелёные глаза с золотыми крапинками — слегка расширились от удивления всего на долю секунды. А затем она действительно пошла по направлению к Матильде, которая поймала себя на том, что вдыхает слишком медленно. Чересчур даже для такого момента. — Привет, — Сонетто неловко улыбнулась и кивнула на место напротив: — Можно? — Да, конечно. Я же сама тебя позвала. Сонетто медленно опустилась в кресло и поставила сумку себе на колени. Аккуратно стянула кожаные перчатки и расстегнула пуговицы пальто. Под ним — белая водолазка и тонкая золотая цепочка. Ничего лишнего, но всё — на своём месте, будто она не одевалась, а складывалась из этих вещей сама. Во рту снова пересохло. Надо сказать что-то, нельзя молчать... — Часто здесь бываешь? — Нет, впервые, — ее взгляд скользнул по помещению, ненадолго задержался на кофемашине за барной стойкой и вновь вернулся к глазам Матильды, когда та усмехнулась: — У вас тоже отменили пары. Угадала? Сонетто коротко кивнула: — Говорят, профсоюз бастует. Но, видимо, не все, поэтому мне надо будет вернуться через два с половиной часа. — У нас полностью. — Даже не знаю, что хуже. — Хуже только расписание поездов. Будет только через полтора часа! — Кошмар, — Сонетто покачала головой, и над ними снова повисла тишина. — Может... хочешь что-то заказать? — вдруг предложила Матильда, с чуть запоздалым движением протягивая Сонетто одно из меню, оставшихся на столе. Пальцы дрожали, и она молилась французскому президенту, чтобы Сонетто этого не заметила. Та взяла меню аккуратно, чуть касаясь её руки — совсем на миг, но воздух вдруг стал гуще, пространство — уже, а время — медленнее. — Спасибо, — сказала Сонетто и опустила взгляд в меню. Матильда тоже сделала вид, что читает: на самом деле, буквы расплывались. Руки и колени дрожали, по спине пробежал разряд. Где-то вдалеке зазвенела ложка о чашку. Кто-то кашлянул. И всё это стало резко слишком громким. Сквозь этот шум, сквозь пульс в ушах и питающиеся мысли, Матильда наконец расслышала голос Сонетто: — А? — Я спросила, что ты пьешь. Матильда покосилась на свой чай, пытаясь проморгаться. — Чай с бергамотом. Хочешь попробовать? Она пододвинула чашку ближе к Сонетто и вдруг замерла. Рука повисла над столом. С каких пор она не брезгует давать кому-то пить из своей чашки? Сонетто наклонилась ниже и втянула носом: — Пахнет вкусно, — Матильда, все ещё оцепеневшая после внезапно промелькнувшей мысли, отрешённо кивнула. Сонетто улыбнулась: — Тогда я тоже возьму себе его. Через пару минут официантка принесла чай и два кусочка шарлотки. Разговор начался ниоткуда. Сонетто что-то заметила — Матильда уже и не вспомнит, что именно это было, но у нее вышло пошутить в ответ. Сонетто рассмеялась — тихо, прикрыв рот рукой, и этот очаровательно лёгкий смех пульсировал в венах Матильды ещё пару минут после. Они говорили вполголоса — обсуждали университеты и планы на будущее, поезд и окрестности, квартиры и соседей. Все, что всплывало мельком перерастало в полноценное обсуждение. Матильда смеялась — немного тише, чем могла бы. Отвечала — чуть осторожнее, чем хотелось бы. Не хотела выдать себя, но предательское тепло под кожей всё равно прорывалось сквозь каждую реплику. Она наблюдала за движениями Сонетто: как та поправляет волосы и заправляет их за ухо, как задумчиво касается ложки, как улыбается уголком губ, когда что-то вспоминает. И когда Сонетто стала все чаще смотреть на часы на своем запястье, Матильда разочарованно поняла, что пора. Ей было так хорошо здесь, что она уже и забыла про поезд, про его неудобное расписание. Забыла и про то, что хотела спать. Она тихо вздохнула и едва заметно подняла руку, давая понять официантке, что они готовы. Та подошла почти бесшумно, с привычной вежливостью склонилась к ним и спросила, не оформить ли раздельный счёт. Сонетто кивнула прежде, чем Матильда успела что-либо сказать. Но уже в следующую секунду она почти подскочила с места и громко запротестовала: — Я сама заплачу! — она потянулась за кошельком, но Сонетто перехватила ее руку: — Все в порядке, ты не должна. — Нет, — Матильда настаивала, её голос дрожал, — давай все же я. В конец концов твое пальто... Сонетто нахмурились. Она резко отпустила руку Матильды и отодвинулась. — Послушай, это пальто не стоит тех мучений, что ты себе устраиваешь. Ты уже извинилась. Ты уже заплатила за химчистку. И извинилась ещё раз, и ещё... Честно — мне гораздо приятнее думать, что ты сидишь со мной в кафе все это время не из-за чувства вины, а из-за того, что я тебе действительно интересна. — Ты... — запротестовала Матильда, даже до конца не осознавая, что она делает, в чем сознается, но Сонетто ее сразу же перебила: — Если ты просто хочешь пригласить меня на свидание, то можешь так и сказать. Матильда оцепенела. Всё вокруг как будто остановилось: звуки кафе потонули в далёком шуме, свет стал мягче, и только сердце билось громко и быстро. И, наконец, тихо, с почти слышимым трепетом в голосе, выдохнула: — Хочу...