безумие во время зимы

      аль-хайтам не любил зиму. очень непрактичное время года: из-за холода нужно носить теплую куртку с шарфом, из-за ветра и снега сохнет кожа, из-за короткого светового дня постоянно хочется спать. кажется, у него в роду были то ли кошки, то ли бурые медведи — постоянно спать хочется.       как бы то ни было, приходится мириться. вылезать из берлоги на улицу и морщиться от метели. терпеть мороз. беситься от людей. ах да, последнее уже круглогодичное явление. а это только середина ноября.       аль-хайтам шел из магазина с колбасой и сыром в пакете. ветер дул в лицо и гнал снег прямо в лицо. только бы дойти до дома и выпить горячего чая с шиповником. и больше никогда не выползать. никогда-никогда-никогда.       а в магазине уже новый год полным ходом. миллионы ниток гирлянд слепили разноцветными огоньками с прилавков. уже стоят наборы конфет с игрушками в красных колпаках и красно-зеленая посуда со снежинками. один такой стаканчик аль-хайтам присмотрел — с пингвином в шарфике и игрушечной елочке на крышке. елочка заключена в прозрачную полусферу с блестками — типа снежный шар. «надо кавеху такой подарить, — решил аль-хайтам. — ему такая фигня нравится». потряс стакан, чтобы блестки закружились (хотя скорее затряслись), и поставил на место. ближе к новому году, ближе к новому году. сейчас не время, даже декабрь не начался.       а по ощущениям уже январь. наверное, ошибкой было надевать осеннее пальто без шапки. ебучая погода. ну хоть ботинки зимние — поскользнуться не должен. тем более гололед еще не такой сильный.       — твою мать!       поскользнулся.       конец. хотелось бы сказать. но аль-хайтам только слегка ушибся правым коленом. только слегка. только слегка. а по ощущениям мир перевернулся. все пошло наперекосяк. методы рационального мышления пошли в жопу. позитивизм все еще в ебучем кризисе. сейчас начнется третья мировая, потому что в соленую карамель кондитеры не положили соль. победили скифы, потому что вымерли. а гамаюн вдалеке все поет старый рок.       это просто зима наступает. а рассудок отступает.       аль-хайтам резко поднялся, обернулся, чтобы посмотреть на тетку, прошедшую мимо. слава богу, она не обернулась. иначе он ебнул бы ее пакетом с колбасой. но провидение спасло ее. поэтому аль-хайтам злобно зашагал домой. даже штанину не отряхнул. только достал телефон и написал кавеху: «все, отменяем зиму, я уже успел пиздануться».       кавех не заставил себя долго ждать. тут же отправил ряд плачущих эмодзи и спросил: «где?» аль-хайтам на ходу напечатал: «возле ленты» — и тут же убрал телефон в карман.       дома аль-хайтам уже и думать забыл про падение. ел спокойно бутерброд, запивал кофе «три в одном». вообще-то, он обещал себе не есть хлеб. что-то опять пошло не так…       он искал в читалке книжку, которую задали читать в универе. но мысли были где-то далеко, шли по ветру, доходили до луны и спрыгивали в сугробы. лишь бы не в мозг. аль-хайтама отвлек только телефонный звонок.       — ты, блять, где?! — орал в трубке кавех.       — дома, — недоумевающе ответил аль-хайтам, наморщив брови.       — где?!       — а где еще я должен быть?       — при смерти!       — это не где, а в каком состоянии.       — да мне похуй, знаешь! я к нему бегу, думал, он ногу сломал!       — с чего ради?       — ты же упал!       — и?       — я решил, что тебя спасать надо!       — если бы меня надо было спасать, я бы не тебе писал, а в скорую звонил!       — не любишь, понятно.       — ты же знаешь, что это неправда.       — ты не ценишь мои подвиги!       — мне вернуться и упасть снова?       — стой, где стоишь! не надо. скоро буду.       аль-хайтам цокнул языком, подошел к окну, тупо уставился в одну точку. из телефона играет старый рок.       это просто зима наступает. а рассудок отступает.       не вырвало щелканье ключа, скрип входной двери. вырвал влетевший в комнату кавех в распахнутой куртке. он резко подхватил его на руки и унес на диван. аль-хайтам даже сообразить не успел, что происходит вообще. а тот сел перед ним на колени, задрал пижамные штаны и оглядел колено. тонкая бледная кожа не прощает ударов — кровь сразу же разливается под ней, украшая ее пестротой желто-фиолетовых оттенков. кавех сочувственно поглядел на синяк и спросил:       — больно?       — да нормально уже.       — поцеловать, чтобы не болело?       аль-хайтам уставился на кавеха. щеки красные с мороза, как у марфушки. уши и щеки наверняка холодные. а глаза такие преступно красивые, что ради них убивать хочется. разглядывать, греться в них, тонуть… может, картошку хранить — настолько глубокие. блять. это просто зима наступает.       — ах, да, я забыл, что это глупое суеверие и поцелуй ничего не может обезболить. да-да-да, точно…       последнее было до опасного дразнящим, что аль-хайтам покраснел.       — поцелуй.       — что?       — поцелуй.       — зачем? — ничем не прикрытая издевка.       — чтобы не болело.       рассудок отступает. кавех захихикал и прижал холодные губы к теплой коленке. аль-хайтаму стало щекотно, что он слегка дернулся. тут же потянулся к бокам кавеха, чтобы неповадно было. кавех задрыгался под его пальцами и с хохотом повалился на пол.       — хватит! прекрати! — пищал он сквозь смех. аль-хайтам покорно убрал руки, добравшиеся уже до его подмышек. — лучше смотри, что я купил! кавех гордо, точно сундук с пиратским кладом, принес небольшие кружки с котятами-клубничками. но аль-хайтама это не то чтобы впечатлило.       — и что это?       — как будто ты не видишь!       — у нас дохрена кружек.       — а эти парные!       — а как мы будем различать их?       — какой ты вредный! просто поцеловал бы меня за то, что я молодец! а ты споришь.       — я не спорю.       — поэтому ты у меня «tiny душнилка» записан.       — иди лучше чай сделай в своих парных кружках.       — э, нет, ты иди. я даже раздеться не успел.       аль-хайтам вздохнул.       это просто зима наступает, а рассудок отступает. четвертая мировая начнется, когда чашки разобьются. из телефона играет старый рок. рассудок может не возвращаться. но чашки пусть никогда не бьются. пусть-пусть-пусть.