Лебединое озеро

Лошадь развалилась уже давно. Может, она и держала эту комнату в целостности? Сначала упала она, разделившись на ноги, тело и голову, теперь и всё помещение. Экран с битым пикселем разбит топором, настольная игра разбросана по полу возле кресел и дивана, пищеблок заполнен пеной, пищевой процессор уже давно ничего действительно съедобного не мешал, только бурду из спирта, подсластителя и ополаскивателя. Книжные полки остались целыми, экипаж редко притрагивался к этим книгам, а ведь стоило. Отличное развлечение. Было. Плакаты с лошадью издевались над всеми: Пять часов сна? Санкции за отсутствие командной работы? Какой же это всё бред. Он рассказывал, что еле как нашел батарейки для своей приставки. Под слоями пены их было много. В тех коробках под злополучной пеной в хозяйственном отсеке. Нужно было рискнуть и достать для него несколько упаковок и дать отвлечься. Ему нужно это больше, чем кому-либо ещё. Сам Свонси уже всё решил для себя. Многие семьи обходились без отца. Хотелось думать, что они решат, что он просто бросил их и сбежал на какую-то далёкую планету, на любимый им Каюк... нашел себе новый дом, новую семью, новое счастье, оставил всё позади. Это в разы лучше того, что он представлял на самом деле. Бороздящий космос кусок металла с четырьмя трупами и одним замороженным мальчиком, не заслужившим никакими своими зависимостями и посиделками на шее родителей такого.

***

Что такое хозяйственный отсек? Бюрократический отдел Пони Экспресс, совместно с объединением механиков Пони Экспресс даёт такое исчерпывающее определение: это помещение, предназначенное для хранения инструментов, починки внутренних систем корабля, дислоцирования и обслуживания криокапсул, рассчитанных для всех штатных членов экипажа. Квадратная комната, десять метров длины на семь метров ширины. В крайнем правом углу располагалось рабочее место штатного механика. Один письменный стол, один верстак, множество запечатанных коробок на полках, ближе к потолку, вся стена в пределах рабочего места была обустроена для навесного хранения инструментов: на крючках располагались отвёртки разных видов и размеров; гаечные ключи, от маленьких до больших, причём они расположены как раз в такой градации; мотки синей изоленты, которой Свонси приходилось заматывать многие повреждения, на которые аварийная пена не распространялась, ибо Пони Экспресс ограничивал запасы электродов на каждом корабле, ставя заварку пробоин в трубах и других стальных изделиях под вопросом. На соседней части стены, не предназначенной для хранения инструментов, были расположены полочки для всякой всячины: ящики с болтами и гайками, саморезами и винтами, гвоздями и шайбами; книги по ремонту, хозяйству и устройству систем корабля от Пони Экспресс; незаконченные или заброшенные чертежи (Свонси любил временами перерисовывать схемы каких-либо устройств, так как в целом на корабле как таковых развлечений было мало, а инженерное дело позволяло расслабить тело и напрячь разум). Под самим верстаком стоял огромный красный ящик с инструментарием, там были сварка, маленький генератор, дрель, шуруповерт, гайковёрт, электрический заклепочник, различные кусачки и плоскогубцы. Они требуются не так часто, но перевозить их в этом ящике в разы удобнее, чем на своих двоих в руках по всему кораблю тащить. В центре комнаты было 4 криокапсулы с различными экранами состояния, предусмотренных для штата сотрудников: одна для механика, одна для сотрудника медотсека, одна для капитана, одна для второго пилота. Нехитрое устройство — заморозил, забыл на 20 лет о человеке, а потом, может, найдут, а может, не найдут. Обычно не находили, но об этом принято не разглагольствовать в Пони Экспресс. Само помещение не вызывало комфорта: красные стены, решётки на сером металлическом полу и жёлто-черные линии перед капсулами вызывали лёгкое напряжение у неподготовленного сотрудника, однако Свонси уже сросся с этими четырьмя стенами. Он сидел за своим столом и проводил краткую инвертаризацию. То есть, электродов, как обычно, не доложили, запасы WD-40 зато повышены. Ему что, пить её, что ли? Ничего не предвещает беды. Обычный годовой с лишним полёт, механик не успеет заметить, как они уже долетят до пункта, он получит свой чек, отправит семье нехилую часть, а другую отложит себе на чёрный день. Простой, обычный полёт, всё спланировано и подготовлено заранее, ничего такого не должно случиться. Но на борту оказался юноша. Совсем молодой, но словно брошенный на произвол судьбы, он в последний момент подписал согласие на стажировку под давлением родителей. Весёлому и беззаботному ему придётся торчать здесь, на доставке важного груза Пони Экспресс, и это не могло не огорчать вечного оптимиста. Юноша даже не знал, чем именно он может быть полезным на борту. Даже пройдя небольшое тестирование в медотсеке, медсестра не нашла в нём никаких сильных сторон, кроме бодрости духа. Капитан, будучи не слишком заинтересованным в своих подчинённых, не дал ему указаний. Не мог же юноша быть талисманом "команды"? В комнате отдыха у них уже стояла фигура лошади. Спустя несколько минут юноша забрёл в хозяйственный отдел. Заметив довольно зрелого мужчину, он немного забеспокоился, но представился: — Дайске. — Свонси. — спокойно отвечает механик, не поднимая взгляд на зашедшего в помещение. — Если ты по поводу груза — капитан в каюте. Мы скоро отбываем, ты ведь не хочешь потерять год жизни в бескрайнем космосе? Он встаёт со стула и лишь потом замечает это юное лицо, пеструю гавайку с гибискусами и ещё свежие, не протёртые джинсы. — Кто, блядь, пустил ребенка на наш борт?! Кёрли, ну ебать твою мать-с! Девушка, ты иди быстрее на выход, пока не осталась тут, бля. Ты что, грузчиком подрабатываешь или что? Дайске в растерянности оглядывается, опасаясь, что Свонси действительно выпроводит юношу, и тот останется без дела. Так или иначе, ему совсем не хотелось слоняться на борту в течение нескольких месяцев, поэтому он попытался зацепиться: — Ну, во-первых, может, это не так заметно, но я мужчина. — юноша дрожаще приподнял палец. — А во-вторых... Неужели здесь совсем нет лишней работы? Вы кажетесь довольно зрелым, наверняка Вам могут пригодиться лишние молодые руки! — Тебе? Работа? Ты вообще хоть что-то в механике и электрике понимаешь, пацан? Бьюсь об заклад, ты даже не знаешь, что такое инерция. Да, болты и гайки на тебя сбросить можно, но ничего серьёзнее. — мужчина устраивается поудобнее в кресле и говорит. — За год-то уму-разуму я тебя успею научить, будешь у меня закручивать гвозди и забивать болты. Дайске, да? Уже имелся опыт работы на кораблях серии «Тулпар»? Не говори, когда тебя делали, уже закрыли производство всех версий и моделей. Дайске стоял в ступоре. Сейчас на него упало очень много лишней и, откровенно говоря, нагружающей информации. — Это всё очень интересно, я часто видел себя в таком деле! Взял болт, гайку, туда закрутил, это подтянул, там забил! Чёткая работа, да? Всегда можно перекурить, всегда есть чем заняться, темы для разговора за кофе, да? — Дайске не хотелось быть здесь, вдалеке от семьи, от любимого секонд-хенда, от лучшей на районе аркады, где его рекорды почти никто не может побить. Капитальная смена обстановки и незнакомые люди пугали. Вдруг это лишь страшный сон? Он проснётся и завтра он снова будет ходить по самым злачным местам и брать от жизни всё. — Да. — Свонси берёт со стены крестовую отвертку и протягивает Дайске. — Подкрути пока пару болтов на трубах и где они вообще расслаблены, а я пока потрещу с капитаном о тебе, очень интересно, что за полгода я должен бросить все дела и быть готов к рейсу, а тебя в последний момент забросило... Дайске берёт отвёртку и машет мужчине с дрожащей улыбкой. Немного погодя, он начал рассматривать трубы, думая где их нужно подкрутить. С громким хлопком он принялся за работу, высунув язык. Только через полчаса он узнаёт, что сделал не так.

***

На горизонтальной поверхности, которую сложно назвать пригодной для сна, лежит тело, подвергшееся множественным ожогам от неисправных электропроводов. Кожа, некогда гладкая и живая, теперь изуродована. В местах ожогов она приобретает ярко-красный и чёрный оттенки, словно пылающий уголь на фоне бледной кожи. В некоторых местах уже образуются пузырьки, наполненные прозрачной или мутной жидкостью, готовые лопнуть при малейшем прикосновении, а запах гари наполняет воздух, создавая атмосферу тревоги и боли. Мир вокруг Дайске, пребывающего в состоянии травматического шока, постепенно погружается в туман. Дыхание его становится редким, как шёпот ветра в утреннем лесу, а каждый вдох — испытание, требующее усилий. Тепло тела отступает, лишая юношу жизненной энергии, а пульс, будучи учащённым, слаб. Дайске продолжал бороться за жизнь, хотя его организм постепенно угасает с каждой минутой. Это всё — большое кладбище. Умирает техника, умирает корабль, умирает экипаж. В древности капитаны всегда шли на дно со всем судном, но этот паскуда заберётся в капсулу, сбросив всю ответственность на кого-то другого. Как всегда. — Закрой глаза, Дайске. Представь уровень тетриса. Ты почти собрал линию, тебе нужна лишь прямая палка, чтобы сорвать куш, так ведь? — Свонси своими трясущимися руками замахивает топор, ожидая хрипящий звук от юноши. Бог давно умер на этом судне, но его законы вечны, а изувечить труп — ужаснейший грех, который будет вертеться в голове механика и постоянно всплывать перед глазами считанные ему часы.

***

Дайске удобно уселся в чужом кресле. Оно было очень твёрдым, продавленным, но весьма крепким. Свонси кустарными методами усилил своё сидение, наверное, даже оторвал какую-нибудь лишнюю трубу и приварил снизу для устойчивости. Где же сейчас властитель хозотсека? Он отошел за утренним кофе, ибо автомат сам себя не опустошит, а кофеин уже вызвал привыкание: не выпьешь с утра — не в состоянии работать. Как же, наверное, бодрит и освежает дешёвый растворимый напиток из автомата с двойной порцией подсластителя и сухими сливками. Свонси не жалеет ни своего сердца, ни кошелька на это утреннее удовольствие. Дайске осмотрел письменный стол: несколько чертежей, освещаемые лампой, напоминающей собой подобную тем, которые используют стоматологи во время своих работ. Парень вспомнил пломбирование проблемного зуба, свет от лампы, боль от бур-машинки, особенно когда она задевала сам кариес. Во рту постоянно пересыхало, была пыль, воняло кальцием, ватка намокала и вызывала дискомфорт, а лампа продолжала светить прямо в глаза. Оторвав глаза от источника света, он замечает толстенькую записную книжку, где были записаны использованные инструменты, материалы, на что это уходило, что получалось, что нет. Говоря простым языком — журнал отчёта. Свонси в силу того, что жил раньше столь тотальной цифровизации предпочитал физические носители данных электронным. А что? Книгу не взломают, ей не нужно электричество, книгу нельзя запоролить, для книги не нужен доступ капитана. Это просто бумага, которая стерпит практически всё. — Офигеть, какое старьё. — сказал он себе под нос, увидев журнал. — Отец говорил, что в такие ещё раньше оценки ставили в школах. Пипец. Его фокус сместился с носителя информации на рамку с фотографией. Не жена, не дети, а собака. Наверное, пёс. Молодой, энергичный, чёрный с белыми концами и белой шерстью вокруг глаз. Он смотрел так живо, игриво и резво, что казалось, будто это не статичное изображение, а видео, даже воспоминание, всплывающее в памяти, несмотря на то, что Дайске никогда не видел и не знал эту собаку в принципе. — Этот пухляш на деле, похоже, настоящая булочка, душка. Бли-и-и-н, какая же классная псинка... Почему тут на борту даже кошечки нет, или крыски? Бли-и-и-н, офигенно же было бы... — парень взял рамку и прижал к груди, ощущая тепло фотографии. В это время с громким вздохом Свонси возвращается к хозотсек с чашкой. Ноги ещё заплетаются, кофеин не успел подействовать на мозг. Ещё до командировки он где-то прочитал, что кофе приводит к раннему старению, но альтернативы не было, вряд ли можно было назвать ту противную смесь из автомата настоящим кофе, да и он успел так пристраститься к этому дешёвому удовольствию за некоторое время командировки. Оказавшись в хозотсеке, Свонси не сразу соображает, что его интерн копается на его столе, но стоит ему увидеть фотографию своего любимого пса... — Ты что забыл у моего стола, сосунок? — он чуть не отбрасывает кружку от резко наплывшего раздражения. Дайске резко оборачивается, приподнимается от страха и прячет рамку за спину, как будто мужчина заметил юношу не за разглядыванием фотографии его питомца. Свонси быстро подходит к нему, с грохотом ставит, почти кидает кружку, и, хватаясь за плечо Дайске, сжимая гибискусы на его рубашке, другой рукой отнимает у него любимую рамку. — Что ты здесь надеялся увидеть, шкет ты ебучий?! — Свонси хмурится, стараясь не переходить на крик, ладонь сильнее сжимает чужое плечо. — Я-я... Мне... Мне захотелось поискать, с чем я могу помочь и... — одно ясно точно, интерну было тяжело врать. — Я обратил внимание на твоего пёсика! Свонси тяжело вздохнул. Ему нужно было привыкнуть, что Дайске в силу юных лет всё ещё достаточно любознательный, чтобы совать нос в чужие вещи. По крайней мере, в комнате, в которой он разделял ночлег со своим боссом. Он повернулся плечом к плечу к своему интерну и показал ему фотографию: — Это Джексон. Мой лучший друг. Он очень умный и воспитанный. Не то что некоторые. Юноше не очень понравилось такое сравнение, и он виновато склонил голову. — Он попался мне спустя пару лет как я бросил пить. Мы через многое прошли, несмотря на частые командировки в этой кампании. Выпуск детей из школы и колледжа, каждую мою диспансеризацию, каждый выезд на природу. Знал бы ты, сколько рыбины мы наловили. — Свонси рассмеялся. — Я всегда так радуюсь, когда возвращаюсь. В первые дни мы вообще друг от друга на отходим. Дайске посмеялся вместе с ним. Он впервые видел Свонси с улыбкой. Несмотря на все морщины и стянутое к зрелости лицо, она шла ему куда лучше, чем недовольная рожа, раздражаемая чуть ли не каждым неправильным действием юноши. — Я ни разу не был на рыбалке. — грустно улыбнулся Дайске. — Отец никогда никуда не брал меня с собой. — Тогда по возвращении отправимся к ближайшему озеру. — мужчина приобнял своего интерна за плечо. — Да??? — глаза Дайске засияли. Один только их блеск мог заставить Свонси смягчиться, однако тот не терял своего лица. — Если этот вентиляционный люк когда-нибудь починится... — он переводит взгляд в другой угол комнаты, вспоминая о работе на сегодня. У Дайске созревает идея.

***

Кровь пульсирует в висках и отдаёт противной вибрацией. Он придерживает закинутый за собственную голову топор, у Свонси есть несколько секунд, чтобы принять окончательное решение. Что-то в голове кричит ему отбросить топор, попытаться найти ещё один путь в медотсек и отыскать чудом оставшиеся антисептики и бинты. Что если юноше действительно станет легче со временем и мужчина сможет извиниться перед ним за потерю бдительности? Как никак, это он поддался зверю в человечьей шкуре, несправедливо занявшему место бывшего командира, который превратился в живой труп. Сознание возвращается к происходящему в данный момент. Один лишь вид его интерна помогает ему прийти к выводу: иного выбора у Свонси всё-таки нет. Только так Свонси может искупить свою вину, чтобы юноша больше никогда не страдал. На небе зажигается новая звезда.

***

Кёрли разорался ночью. Ему больнее всех на борту. Он может только наблюдать, слушать и мыслить. Нос сожжён — обоняние следом, рук и ног нет, как и кожи — осязание следом, шею сожгло, связки повредило, теперь только хриплые звуки и крики, бесконечная агония. Почему ему позволяют жить дальше? Ему это не нужно, это очень жестокое издевательство над ним то ли от Джимми, то ли от судьбы, то ли от всего в сумме. Надо было брать конфетку раньше, пока были ручки. Свонси сидел в главном зале и пялился на импровизированный закат. Нежный оранжевый свет приятно освещал заполненное отходами, мешками и пеной помещение. Глаза уже устали от этого статичного изображения. Кудрявый всегда менял его в зависимости от времени на Земле или по запросу экипажа, но теперь всё уничтожено. Статичное изображение звезды, которая была так близко и так далеко. Они пролетели уже полпути, но нет, метеорит всё изменил. Капитан сменился, судно неуправляемое, запасы жесточайшим образом ограничены, а в изобилии лишь ополаскиватель для рта. Жесточайшая ирония. Он берёт бутылочку мятной жидкости и делает глоток. Жжёт. Она сама по себе сладкая, напоминает очень отдаленно ликёр, но освежающий вкус мешает. — А ведь правда, я не пил 15 лет. 15 лет, а это почти столько, сколько Дайске живёт. Ну, может, на несколько лет ошибся, но это неважно. А сейчас снова начал! Сначала это было моё проклятье, а теперь мой покой. — он делает ещё один глоток. — Сколько этой Бурды я уже выпил? Явно недостаточно! Он делает ещё один глоток и прижимается к стене сильнее. — Джексон, старый ты кобель, как ты там? Я уже не вернусь отсюда, ты только не беги за мной, не будь как та японская псина, ты у меня умный мальчик, ты такой хренью маяться не будешь... Придёшь домой, ляжешь в углу и будешь спать... Эх, Хатико, как же меня трогал этот проклятый фильм. Дайске подполз к Свонси. Он положил руку ему на голень, оперся на неё и привстал: — Босс, мне тяжело уснуть из-за криков капитана... — Капитан молчит. Во, спит возле Полли, чуть ли не хрюкает со своей кобылой. Знаешь, когда я не мог уснуть ночью, моя матушка наливала мне стопочку другую, я пил и засыпал таким хорошим сном... И когда зубы болели она делала так же... — Так ты бухал по-чёрному ещё в яслях, да? — улыбаясь, спросил он, после чего неаккуратно прилег головой ему на бёдра. — По-чёрному бухали твои родители, когда тебя производили, а меня так лечили. Других методов тогда не знали, да и когда ребенок молчит и не ноет родителям лучше. Не замечал, что к тебе не лезут, когда ты молчишь, да? И я о том же. — Свонси снова берёт бутылку, берёт колпачок и наливает полный для ассистента. — Для доброго сна. Прошу тост. — Э...Чёрт, я никогда ничего такого не говорил. Ну, наверное... — он выпрямился, поднял эту импровизированную стопку и загнул: — Чтоб долетели в целостности и сохранности! Он пьёт и по привычке начинает полоскать рот, после чего вспоминает, что эту гадость нужно пить. Глоток, он кашляет и ложится рядом со Свонси. — Долетим, да. Обязательно долетим, парень. Ещё погладишь старину Джексона. У него такая шерсть, особенно когда его хорошо вычесать... Тебе бы тоже расческой хорошенечко по волосам проехаться — будет замечательно. — Хочешь сказать, что у меня запутанная причёска? — Дайске крутит волос на пальце, смотря на мужчину снизу вверх. — Можешь расчесать, если так хочешь. Свонси цокнул и что-то пробормотал, однако запустил пальцы в волосы юноши, пытаясь провести по макушке до кончиков, но те всячески застревали. — Не делай так резко! — Дайске чуть не захныкал от резкой боли, схватившись за его пальцы. — Зачем ты отрастил такую шевелюру, если даже не можешь за ней ухаживать? — мужчина стал пытаться распутать эти лохмы. — В моё время парню с такими страшно было на улицу выйти. Что за времена пошли... Дайске закатил глаза и стиснул зубы, попытавшись тем самым отвлечь организм от боли. Он всё ещё придерживал ладони рядом с руками Свонси, которые пытались "причесать" юношу, на случай если снова ощутит, что ему выдирают половину головы с корнями. — Цыц! Хоть бы расчёску взял с собой, придурок. Мне в твоё время гребешок вообще не был нужен. Действительно. Свонси был не таким, как Дайске. Дайске не нужен алкоголь. Дайске остаётся жизнерадостным несмотря на любые жизненные трудности, даже если произошла такая страшная авария. Дайске похож на солнышко, когда как Свонси мог лишь пытаться отражать его свет. — У тебя ещё вся жизнь впереди. — голос мужчины стал чуть тише, а попытки распутать волосы юноши превратились в поглаживания. — В отличие от меня. — Босс, что Вы говорите? Ты в самом расцвете сил! — Дайске рассмеялся. Свонси лишь хмыкнул, однако уголки его губ приподнялись, что происходило крайне редко. Неудивительно, что юноша был единственной причиной его улыбки, даже когда только у одного из членов экипажа оставался гарантированный шанс на спасение. Свонси никогда не расскажет причине своих улыбок, что этот шанс он охраняет только для неё. Импровизированный закат неожиданно сменяется на звёздное небо.

***

— Ты... Ты чудовище! Я мог бы спасти его, выходить! Если бы все просто заткнулись на минуту и дали нормально подумать! — шокировано говорил Джимми, пятясь назад, готовясь бежать напролом в сторону медотсека. С этим старым психом лучше иметь оружие при себе. Джимбо точно помнил код от сейфа, эти три простые цифры. Вообще, он мог бы и успеть подобрать код, если бы заперся с одним окончательным трупом и другим, ещё живым. — Завали своё ебало. Я только сейчас начал понимать. — Мужчина вытирает кровь с топора о свою майку. — Кто нас всех загнал в это положение? Я думал, пока выжирал ополаскиватель. Кёрли бы ни за что не врезался в метеорит просто так, только с чужой помощью, кто-то подстроил это, не так ли? Я разговаривал с Аней... — он смотрит через плечо в сторону медотсека, краем глаза замечая труп девушки. — На твоих руках уже три человека. Дайске, Аня и тот, кого ты обрёк на смерть внутри неё. Может, мы с капитаном следующие? Плевать. У меня на корабле есть всё, что мне нужно. Залезай в свою ебучую капсулу. Заслужил, ублюдок. — Я... Я всех спасу. — судорожно начал повторять, подобно молитве, дрожащий "капитан". — Я всех спасу. Да, я всех спасу... Я всех нас спасу...

***

Красный свет в комнате отдыха давил на сознание. Сидя за диваном можно было отвлечься от почти вечного статичного изображения заката и в который раз рассматривать уцелевший обеденный стол. Стойка, стены и потолок — всё было в пене. Создавалось ощущение, что она с каждым днём только разрасталась, вытесняя остаток разума в сознании членов экипажа. Свонси опирался о заднюю спинку дивана, бросая взгляд на стол. Сколько им ещё осталось? Бутылки с ополаскивателем заканчивались, еда в автоматах перестала быть такой же пригодной. Можно было ничего не говорить и про кофе, державшее мужчину в состоянии бодрости ещё до аварии. Мужчина прекрасно знал, что он не вернётся, однако у него оставалась лишь одна мотивация продолжать бессмысленное существование. Сидевший рядом Дайске смотрел в пол. Взгляд опустел, улыбка спала. Несмотря на красный свет, казалось, что гибискусы на его рубашке потускнели, как и её носитель. Свонси не привык видеть юношу в таком состоянии, в состоянии полной опустошённости. Последний луч света в жизни мужчины постепенно угасает, и это кажется необратимым. — Я хочу домой. — в один момент Дайске расплакался. Юноша упал на бок своего босса, утыкаясь лицом в его плечо. Свонси ничего не оставалось, как завести руку за шею своего интерна и погладить тому волосы, пытаясь как-то успокоить. — Мы ещё вернёмся. Твои родители будут гордиться, что их сын вернулся целым и невредимым. Свонси врал, и он это прекрасно знал. Скорее всего, в течение двадцати лет родители Дайске будут полагать, что их сын бросил их и улетел на другую планету за новой жизнью. По крайней мере, им самим будет легче так думать, чем знать, что их ребёнок постепенно погибал из-за безответственности капитана. — Мне одиноко здесь. — хрипло выдавил Дайске сквозь всхлипы. — У меня дома было немало друзей. Мы часто ходили играть в автоматы, затаривались в секонд-хенде. С ними было так весело. А сейчас я даже не могу связаться с ними! Свонси переместил ладонь на плечо Дайске, другую руку положил ему на пальцы, переплетая со своими. Юноша пытался расслабить тело, но тот был слишком напряжён, почти дрожал. — Кёрли никогда не было дела ни до нас, ни до меня в том числе. Аня приятная собеседница, но она всегда казалось мне слишком закрытой, а после аварии вообще не могу наладить с ней контакт. Про Джимми я вообще ничего не хочу говорить. — он согнул колени и попытался прижать их к туловищу. — Здесь никто никому не близок. Даже до аварии, все эти посиделки носили не более чем формальный характер. Я здесь совсем один. — Не один. — Свонси прислонился своим лбом ко лбу юноши. — Мне тоже одиноко здесь. Я скучаю по Джексону. Ещё с первых командировок я каждую ночь думаю, как он там. Скучаю по детям. Хотя я смог застать их выпускные, из-за этой кампании я не могу встречать с ними каждый их день рождения, каждый наш новый год. Скучаю по бывшей жене. Эта ебучая кампания мешала нашему браку, былая страсть утихла у нас обоих. Но она отличная подруга, и мы всё ещё жили вместе. Более того, с разводом наши ссоры прекратились. Но этот ебаный Пони Экспресс! Ебаный "Тулпар"! Дайске получилось немного расслабиться, и когда его всхлипы стихли, он полностью взял мужчину за руку. — Я просрал свою жизнь. Даже будучи трезвым я не нашёл своего счастья. А теперь мне осталось гнить на этом полудохлом корабле! — Свонси казалось, что он сам сейчас собирался расплакаться. Ненависть к кампании смешивалась с отчаянием, что отчасти он сам довёл себя до такой жизни. Заметив дрожь в крике Свонси, Дайске выпрямился и обнял его за плечи, уткнувшись носом в его лоб. Покинутые и потерявшие надежду, только они оставались друг у друга. И Свонси хотел как можно дольше держать своего интерна рядом, хотя однажды он затолкает Дайске в эту ебучую криокамеру, которую он каждый день сторожит от Джимми. Во что бы то ни стало он не позволит гадкому ублюдку воспользоваться ею. — Ты сказал, что ты разведён. Ты никогда не тосковал по любовным утехам после этого? — Дайске тяжело вздохнул. — Тосковал и до развода. Здесь, вдали от города. Но я не мог её мучать. В делах сердечных нам обоим нужна была свобода. — взгляд Свонси оставался таким же пустым. — Она красавица, я уверен, что за ней до сих пор бегает немало мужчин. Это я должен сожалеть, что из-за работы потерял шанс быть любимым. Поэтому я никого и не стремился искать после развода. Обрёг бы другого человека на ежедневные страдания, а так меня и по такой "одёжке" никто не встретит. — Глупости. Я ведь уже говорил, что ты в самом расцвете сил. — уголки губ юноши приподнялись. — А сам-то с таким, как я, пошёл бы? — Свонси усмехнулся. — Почему бы и нет? Ты очень серьёзный и ответственный, странно что новым капитаном стал не ты. Более того, твоя сила есть часть твоей привлекательности, да и в целом ты кажешься опытным партнёром. — Дайске взглянул в глаза мужчине. — Будь я постарше, я бы влюбился в тебя. Свонси заметил привычный блеск в глазах Дайске. Он всегда напоминал ему возвращение домой, радостные крики ещё не подросших детей, приветственный лай Джексона. В этот момент, глядя на юношу, Свонси словно заново переживал первые светлые дни трезвости после лечения от алкогольной зависимости. Он вспомнил знакомство с женой. Почти такой же блеск был в её глазах, за что Свонси так полюбил её в своё время. Вот только сияющий взгляд Дайске, словно звезда, всё ещё освещал ему оставшийся путь, пусть и бессмысленный, но мужчина был уверен, что рядом со своим интерном ещё будет способен на существование. Дайске напоминал о всей светлых моментах жизни Свонси. Эта солнечная, юношеская беззаботность уже давно не вызывала у мужчины негативных чувств. Лишь желание отдать всё, что у того осталось. Желание уберечь от любого зла, от гибели на этом проклятом корабле, от такой же, как у Свонси, потраченной жизни. Именно в этот момент Свонси поклялся себе, что Дайске больше никогда не будет плохо. Он останется преданным ему, как лебедь, пока не затолкает его в криокамеру. Мужчина берёт Дайске за подбородок и притягивает к себе. Глаза полуоткрыты, дыхание тяжёлое, прерывистое. Юноша не против: кажется, что его глаза сияют ещё ярче. Губы в миллиметре друг от друга, Свонси теряет контроль: — Закрой глаза, Дайске.

***

Джимми оббегает Свонси, скорбно согнувшегося над трупом, как лебедь. Он никогда не отличался птичьей грацией, не был столь сильно предан, да и перьев как таковых не было, но эта жестокая, территориальная птица являлась для механика тотемной. Он восхищался его полетом, тем, как он грациозно плавает, тем, как он защищает своих птенцов и свою самку... О, лебедь, птица высочайшего полета. — Для меня всё кончено. Для этого "капитана" — тем более... Спи спокойно, Дайске, я сделал действительно всё, что мог... Я люблю тебя. Свонси встаёт с колен, вытирает слёзы с лица и берет топор. Ни одна капля крови Дайске не попадёт на Джимбо, он этого не достоин. "Капитан" врывается в медотсек. На пару секунд он шокирован трупом медсестры, но его прерывает смех Кёрли, лежащего на койке. От него ничего не осталось, кроме мяса, болеутоляющие закончились, но этот хрипящий смех кажется до боли живым, живее самого Джимми. Смех заполнял комнату. Капитан, наблюдавший за смертью своего экипажа и не сумевший поделать что-либо с этим, задыхался от смеха. Он насмехался над Джимми, который от страха забежал медотсек и закрылся, который судорожно искал пистолет, что был у него прямо под носом, который вновь ударит его, как когда давал таблетки, чтобы Кёрли заткнулся. — Я всех спасу... Я спасу нас всех... Нет... Мы спасём всех, друг... Мы будем... Будем героями... Смех затихал, и из-за двери был слышен тяжелый шаг, переходящий в бег. Джимми уже ничего не слышал. Он оглох. Всё завершилось: он не говорил о зле, он не видел зла, он не слышал зла. У него получилось только творить его, причём осознал он это только сейчас, поняв, что он на грани жизни и смерти. Револьвер найден, патроны заряжены. Мощная штука, такого слона должна повалить, если правильно целиться. Джимми подходит к двери, дёргает рычаг, она медленно открывается... Разъярённый лебедь бежит мстить за свою лебёдушку. Он совершает последний рывок, размахивает крыльями и бьёт клювом гуся в голову. Птица уходит на дно, а защитник улетает в небо, оставляя след из перьев, опавших при взлете. Свонси сидит с Дайске в надувной лодке, они рыбачат на закате, комары бушуют, но вокруг так тепло, а в душе ещё теплее. Они есть друг у друга, в руках у них удочки, а вёдра полны рыбы. Благодать. Вкус ополаскивателя давно сошёл с губ и языка, теперь всё как у людей? — Клюёт? — заботливо спросил механик у своего спутника, повернув голову к нему. Дайске был в удобной шляпе с кучей перьев и крючков на ней, он по-настоящему увлекся рыбалкой и природой. После трагедии это так расслабляло и успокаивало, покой находился только в этом спорте, в этом развлечении. — Да... — начал парень, после чего протянул руку в сторону Свонси. Заговорил уже «Капитан», весь окровавленный и в слезах. — Я всех спасу. Пистолет был в уже чужой руке. Курок ударил по капсюлю. Пуля вылетела прямо в голову, Свонси упал с лодки и начал тонуть в озере с мятным вкусом. На небе зажглась вторая звезда. Вместе с первой они завершили созвездие гордого лебедя с цветком в клюве.