Мотылёк в паучьей сети.

      Его утро начинается не с кофе. Уже давно. Он бросил эту привычку, перейдя на относительно чистый кокаин ещё тогда, при жизни. Его последний год столь краткой жизни пролетел как миг – краткий, полный эйфории, боли и раздражённой слизистой миг. Валентино умер около трёх, может чуть меньше, лет назад, но вот она зараза – смерть с каждым его новым днём забирала память о прошлом. Или это он сам отдавал его в попытке справиться с тем ужасом, что пережил.       Ему было около двадцати пяти лет перед тем, как приблизиться к точке невозврата. И тогда у него было всё, о чём только можно было сейчас мечтать: собственный «бизнес», свобода, связи и статус, что имел значение в особых, узких кругах, но имел огромное значение для тогдашнего сутенёра.       Попав в ад простым грешником, тогда как подобные ему становились владыками он всё больше жалел о сказочном проёбе – из-за всего одной ошибки он сумел потерять всё, к чему шёл столь долгое время.       В те года Вэл часто встречался с одним парнем, что злоупотреблял кокаином. Отмахиваясь от предложений, вроде как любовника – они не обсуждали статус своих встреч, но Валентино нравилось считать их парой, он всё же раз поддался. Всё было до ужала сумбурным, странным, пьяным, затуманенным. Валентино помнит лишь пакет с белым порошком, дурманящие глаза напротив и дикое желание слиться в поцелуе. В страстном, удушающем поцелуе. Перебирать меж собственных длинных пальцев его каштановые завитки, он бы сделал что угодно в тот момент. В тот момент Валентино осознал – всё зашло слишком далеко, остановиться уже не получиться.       Они разделили ту жгучую сладость на двоих. Сейчас безымянный, но когда-то любимый, что лишь тенью являлся в кошмарах преисподней, высыпал щепотку снега на язык и притянул Вала к себе. Он навсегда запомнил тот поцелуй. Его не стёрла даже смерть, фантомный след навсегда отпечатался на губах. Теперь он был частью мотылька, его воплощения, терзания, страдания.       Но ничто на земле для них было не вечно, а особенно – жизнь. Валентино ушёл вслед за любовником и корил себя за это каждый новый день в чёртовой пентаграмме. Вспоминая тот злосчастный вечер мотылёк медленно начинал себя ненавидеть. Он мог спасти и себя и его. Мог не поддаваться, мог вытащить из этой ямы их обоих. Но не сделал. А теперь бывший сутенёр здесь, в самой пучине отчаянья и не способен ни на что, кроме одного обещания, данного себе сразу после смертельной дозы - он боялся вновь начать употреблять, клялся сам себе, что не вернётся к этому. Теперь его наркотиком стали сигареты. Он, конечно, утешал себя, что никотин - не кокаин, но всё же временами ненавидел своё отчаянное желание выкурить целую пачку.       Единственное обещание было предано всего пятью часами ранее. Но он не знал. Лишь ворочался, не в силах вновь уснуть. Он проснулся около часа назад. Все в студии спят, должны спать. А Вэл не спит, Вэла пробирает крупной дрожью в, уже собственной, постели. Свернувшись под одеялом в калачик, обхватив себя всеми руками он видит проносящиеся в памяти обрывки воспоминаний – его в аду, выживающего лишь пользуясь телом, его при жизни – статного, амбициозного, добивающегося; его крах – злосчастный поцелуй, его смерть у могилы любимого. Паранойя сковывает, страх душит, назойливые слёзы миниатюрными каплями, до безумия медленно катятся из глаз.       Разве этого он желал? Естественно нет.       Перед глазами вспыхивает образ бывшего любимого – его глаза, такие яркие, наполненные, дурманящие, манящие. Воспоминания наслаиваются друг на друга снежным комом, мешая понимать происходящее, ему кажется, будто кто-то следит, наблюдает, ощущения возвращают на съёмочную площадку, вспоминается этот до ужаса знакомый теперь взгляд Энджела – наполненный странным туманом участия, желающие большего, манящие неуверенную пташку к себе. Затем он вспоминает их разговор на крыше. Надежду в ярко-розовых глазах. Это воодушевляло, придавало желания стараться, лишь бы увидеть этот взгляд вновь, пропитаться им, раствориться в нём. Мысли убивают – говорят, что это всё было ложью. Будто Валентино – лишь игрушка, мотылёк, летевший на свет и так глупо не заметивший хитрую паучью сеть.       И вновь страшно хочется курить.       Захватив сигарету, оставленную Дастом, Валентино выходит из номера, тихо прикрыв за собой дверь.       Куда идти? В подсобку, где не разогнуться? В гостевую, – а вдруг там этот парень опять. Выйти на улицу? К этим спермобакам? Ну нет, на такое он бы сейчас не пошёл. Осталось всего одно, известное ему место – крыша. Та самая, на коей он и дурманящий одним лишь взглядом Оверлорд сидели с пару-тройку часами ранее.       Коридор. Лифт. Массивная дверь. Прохлада.       Он медленно ступает на подрагивающих ногах; глубоко вздыхает и вновь ощущает чужой взгляд на себе.

***

      Дождавшись того, как Валентино поджог сигарету и затянулся, Энджел, воспользовавшись служебным выходом, исчез раньше, чем грешник открыл глаза.       Ледяные стены заставляют в секунду задрожать. Его дело сделано – долгожданная подпись поставлена, теперь он может быть свободен от этой мозгоёбки. Но что-то всё ещё не так; что-то навязчиво шепчет в его сознании, сбивает. Какое-то предчувствие, сомнения, возможно страх. Что-то непонятное и странное тревожит его. Паук прикрывает глаза, делает глубокий вздох, шаг, ещё один. Переступает порог и толкает тяжёлую дверь.       -Всё готово. Можешь забирать. Но не торопи, если через 10 минут не выйдет сам, то иди за ним.       -Вы же не?.. – Чертёнок стоял в явном замешательстве, предполагая единственный худший вариант.       -Да. – Энджел лишь угрюмо смотрит в большие глаза подчинённого.       -Но… как вы это?       -Просто сигарета, ничего серьёзного, поломается чуток и все дела. И прекрати так на меня смотреть. Раздражает. – показательно закатив глаза и приложив два пальца меж бровей он подошёл к лифту. – Напиши как уведёшь его. - и двери закрылись.       Через пол часа на телефон Оверлорда поступило краткое сообщение «Ушли.»       Взяв на одни из рук Наггетса, на другие повесив корзину с покоившийся в ней бутылкой, почти в половину пустого розового вина и плед, паук вышел из комнаты и побрёл по длинному коридору, что освещали, лишь кое-где мигающие светильники.       И вот всё почти как обычно: прижав розовый шевелящийся комочек он стоит, облокотившись о заборчик и задумчиво смотрит в даль. Жидкость в толстом стекле буйствует, находясь во власти покачивающейся руки. И что-то ведь точно не так, но что? Что-то мешает сосредоточиться, какое-то шестое чувство, интуиция, что-то кричит безысходностью в немой мольбе. Но о чём оно ему молиться? Что пытается узнать? Чего оно боится? Так ли всё просто, когда сам себя понять не в состоянии?       Глоток. Ещё один следом.       Не помогло. Снова попытка, снова четная. Будто что-то должно было измениться…       -Нагги, ну ты чего? – поросёнок в его руках начинает вырываться в попытке спрыгнуть на холодную крышу. – Ну эй-эй, всё хорошо, малыш, замёрз? – будто в ответ на это порось звонко прихрюкивает. – Ладно-ладно, уже и правда поздно, тебе пора спать, пойдём.       Энтони до чёртиков любит Наггетса. При жизни у паука совсем не было домашних животных, хоть тот и таскал иногда в дом котят, после чего они, естественно, всегда оказывались на улице, не без помощи его отца конечно. Появившись тут, в аду, свободный от гнёта отцовского, он наконец почувствовал свободу, которой ему так не хватало. Крошечный хряк был лишь вопросом времени, и когда оно пришло больше не было ничего важнее, чем это чудо. Да, он точно его любит, иногда, прям как сейчас, он засыпал, наблюдая за сном любимца. Сам Энджи не видел в этом никакой проблемы, сейчас, как и много раз до, он просто захватил корзину и пошёл обратно на крышу. Мыслей было слишком много для этих четырёх стен, нужно было развеяться, хоть немного.       Сигареты, вино и вновь сигареты. Снежный ком из вопросов самому себе никак не хотел исчезать. «Что не так-то?!» - он не понимал. Но что-то явно тревожило.       Стоя там уже будто вечность он вдруг услышал шаркающие шаги, а за тем и высокий силуэт, издающий эти звуки.

***

      -Извини, а… какого хуя?! Ты что здесь забыл? – то, что сейчас Энджел разозлился, сказать можно было только если ну очень мягко. Он был просто в бешенстве – мало того, что его единение нарушили так нагло, к тому же это был просто работник, да к тому же НИКОМУ без его позволения выходить на последний этаж и крышу было нельзя. Так что да, даже «бешенство», плюс плохое, пусть и больше меланхоличное, настроение было чертовски мягко сказано. Энджел требовал к себе уважение, а подобное он расценивал как плевок в алчную и расколотую душу. -Я… сюда разве нельзя? – голос Валентино хриплый, сорванный, болезненный. Алые глаза опухли и появились даже маленькие, еле-еле-заметные зрачки.       Мотылёк всё ещё трясётся, ему больно, грудь сдавливает, он будто в тесках. Вэл смотрит на Энджела, надеется на милость, боится ещё больше, видя в паучьих глазах лишь злость и пренебрежение, но надежда умирает последней, даже в аду.       -Прости, я не знал куда пойти, я… я… наверное мне стоит уйти, да? – надежда в его глазах начинает собираться в уголках крупными каплями. Никогда он бы не позволил себе подобного. Никогда. Но, как говорят все, кому не лень – никогда не говори «никогда». Просто не выдерживает. В венах будто копошатся мошки, вновь. Голова идёт кругом, вновь. Тело изнывает от переутомления и недосыпа, в ушах звенит, и теперь всё уж точно идёт не по плану, когда в сознание расстилается пелена, а ноги подкашиваются.       Ну почему же это происходит на его глазах? Энтони успевает поддержать падающего грешника. Он под чем-то кроме сигарет с той микродозой кокаина, что Энджи ему предложил? Такого ведь не было ещё… наверное… теперь он точно признался себе, что ни разу не видел тех, кому предлагал подобное спустя столь короткое время. Сколько часов прошло, три, четыре, пять?       Паук не знал, не хотел знать. Это ведь ад, здесь то и времени нет, – Даст вновь бросил взгляд на бушующий город. – да, время здесь и впрямь не имеет значения.       Значение, по непонятно-странным причинам имело нечто другое, а именно – обездвиженное тело на его руках. Бросить здесь и уйти, а лучше вообще не подхватывать было бы идеальным вариантом. Но грёбанные рефлексы, грёбанная ночь – обнажающая личину, рвущая эмоциональным порывом душу, заставляющая сделать «правильно» хоть эту мелочь. Энджел колеблется, смотря на застывшее лицо мотылька; тушь размазалась, одежда смялась, глаза припухли, грудь, еле-еле вздымаясь, напоминает о ещё совсем недавнем, но таком тяжёлом и сбивчивом дыхании. Оверлорд вглядывается сильнее, пытается подметить детали, изучая каждым миллиметр такой бледной, серовато-пурпурной кожи. Опускает глаза ниже, замечает каждый шрам, изгиб, недавно зажитый синяк от, видимо, удушья на шее. Это начинает смутно напоминать ему о чём-то далёком, давно забытым и оставленным в прошлом.       Это напоминает ему его самого.       Того себя, что только появился в аду, до которого дошло, что два раза от передоза не помрёшь. Он испробовал тогда всего и побольше. Денег тогда не было. А зачем они ему, когда есть сперматоксикозники? Обдолбанным всё равно ничего не почувствуешь, а если и почувствуешь, то не вспомнишь.       Паук медленно, почти аккуратно кладёт Валентино на пол. Не знает, что делать дальше. А должен ли он вообще что-либо делать? В его праве ведь оставить накаченную не пойми-чем горе-шлюху, а потом и зарплату отобрать за трату времени. Но он не уходит, не оставляет его, только лишь отворачивает голову в попытке не думать об этом. Ночь – плохое время для принятия решений. Чертовски плохое.       Так он и стоит, так бы и простоял: обхватив себя руками, потупив взгляд, весь в своих мыслях. Да вот только кряхтение где-то внизу его прервало. Должно быть Вэл очнулся.       Послышались уже явно осознанные шевеления и попытки встать.       -Что ты принял? – голос холодный, отстранённый, почти пугающий.       Валентино сбивает вопрос, он в непонимании смотрит на его силуэт. Видит размыто, пытается понять настроение, боится попасть под горячую руку. Его глаза болят, во рту сушит, мыслить нормально не выходит. Блядство.       -Я ничего не принимал. С чего ты…вы взяли? – спутанно поправив самого себя он попытался встать.       Пошатываясь, всё же подходит ближе к Энджелу, опирается руками на заборчик крыши и опускает голову вниз.       -Во мне уже давно не было ничего помимо никотина и алкоголя. Ну, может за редким исключением ещё и трава.       Энджел не отводит взгляда от ночного города. Мысли, воспоминания – всё вихрем проноситься в его голове. Думать о последствиях становится тяжко. Не сейчас. Потом он ещё позаботиться о своём статусе. хочется просто спросить.       -Насколько давно? – так же холодно слетает с уст Даста.       -Ну, как попал в ад это точно.       «Как попал в ад»…       «Как попал в ад?»…       «С момента, как попал в долбанный ад?! В рассадник грехов? Он не вкусил всего и сразу, поддававшись желанию?» - Мысли кружатся. Сбивают с толку.       -Почему?       Пустота в проданной душе начинает наполняться печалью. Воспоминания вновь       наступают. Терзают. Сбивают.       -Один мой… знакомый… ещё при жизни подсадил меня на эту дрянь, собственно, так-то я и умер… - голос не дрогнул ни на мгновенье, он выдержит, это просто. – и он тоже. – тихо, почти сам себе, шепчущее пробубнил Валентино.       Наконец паук поворачивается к Вэлу. Смотрит в его алые и наполненные тоской глаза своими розовыми и опустошёнными извечной борьбой с желанием пасть сейчас прямо с крыши. Лететь долго и мучительно – меланхолия сегодня убивает. Слишком много и одновременно мало эмоций, и у него, и у мотылька. Энджелу это не нужно, хоть и глубоко внутри нечто обрывисто кричит, моля о понимании. Он заткнёт это. Выжжет. Сломает. Желать чувств нужно было при жизни, здесь до них дела нет, по крайней мере не должно быть.       Секунда, другая, вечность. Он собирается с духом.       -Что-ж, тебе уже лучше? Тогда можешь идти, я тебя не держу.       -То есть я могу и остаться? – быстро хлопает глазами. Аккуратно, нужно быть очень аккуратным с подобными просьбами.       -А на сколько ты думаешь, тебе можно оставаться на личной территории Оверлорда? – сложив руки на груди Энджел деланно-нетерпеливо, больше для вида, вскидывает бровь, попутно косясь на Вэла, слегка улыбаясь его наивности. Почти даже истинно. Да, теперь он уверен, что с него хватит всего этого эмоционального шквала и скорее нужно идти в номер, обнять Наггетса и уснуть дня так на два.       Валентино уже куда спокойнее себя чувствует. Расслабился, привык? Или думает, что останется безнаказанным за что-угодно сейчас. Возможно ловит нотку веселья в голосе Оверлорда, во всяком случае, не в силах сдержаться, он всё же решается ответить.       -Оу, ты ведь пустил меня сюда на какое-то время, не так ли? Ещё и так щедро угостил меня сигареткой. – Вэл хитро щуриться, демонстративно вытаскивая из кармана сигарету, когда улавливает раздражение в глазах напротив. Теперь ему кажется, что он перегнул. – А, впрочем, да, уже пора идти. – он разворачивается, уже у двери всё же оглянувшись и прикрикнув: «спокойной ночки» - уже вновь лукаво улыбнувшись. Ему по-забавному легко.       Спустившись в номер, он тут же провалился в сон. Он даже и забыл, что что собирался курить.