Жалкий

Все кажется дуростью. Одно короткое, сыпучее «отпустил» остается единственным невесомым в его непроглядной тьме. Хочется спросить «когда он успел?». Когда же Даст, дышащий Блу, как спасительным воздухом, просыпающийся под солнечным светом его яркой улыбки, живущий искрами громкого голоса в своей голове... это упустил? Хочется раскрошить себе голову. Гадкий и колючий ком осознания изнутри рвет, отчаянием схлопывая попытки дыхания в груди, и пускаются мысли дрянной башки на самотек. Он ничтожный. Неспособный удержать близ даже то первое, то единственное, то нужное, как самое-самое особенное, дорогое, ценное. Даст разрушается, и Даст знает, насколько это заслужил. В голове оглушающий тишиной звон, эхо последнего, но не прощального «я буду рад тебя видеть», и проникшая уже, уже заразившая ядом невозврата мысль, что и прощание Даст проебал. Так небрежно и халатно, не обернувшись ни к одной неоновой табличке предупреждающей красной опасностью, он проебал абсолютно все: каждый аварийный выход, чтобы успеть выйти раньше, чем взлетит самолет безысходности чувств его полной любви нужды, долетая до высшей точки. И Дасту не остается ничего, кроме как разбиться. Опадающий снег тихий, холодный, наверное даже промозглый. Магия отказывает, и Даст не знает, что происходит вокруг. Темнота давит ощутимо бесконечной, полной пустоты стеной потому, что их обволакивает зимняя ночь? потому, что гаснут зрачки? или все же потому, что его сердца нет больше рядом? Забывается его же поникшая поза, не ощущаясь положением костей и тела. Как он сидел, уже не помнит. И забывает о Киллере рядом – бесшумном, безучастном, едва нужном. Не слышно ни ветра, ни дыхания Киллера, ни тления дешевой сигареты в чужих руках, и не чувствуется тоже ничего – ни холода зимы, ни ткани одежды, ни болезненной муки. Снег только, вот. Был. Шел, пока Даст не отключился здесь, глотая скорбь самоуничтожающейся души под мыслью, а расстроился бы Блуберри? Что Даст не пришел. Нет, что снег начался именно в день, когда он улетает. Улетел. А расстроился бы Блуберри, что Даст не пришел? Его, возможно, друг. Его собеседник – неактивный, молчаливый, холодный, слушавший тихо и внимающий каждому слову, но заботящийся о том лишь, чтобы сложить их, отливающие богатством дорогих камней, в душу себе, под замок в неподступный сундук. Тот самый Даст, который заслужил теперь разрываться от боли только один. Который отдал бы все, но думал, что не имеет ничего. Который никогда не понимал, в чем его главная проблема. Блу всегда был рядом. Неважно почему: благодарный за спасение, обязанный чувством вины или желающий Даста хоть как-то искренне, – это не он должен был ради него, неясного, стараться. Любимый, ценнейший, дорогой Блу был сном, который Даст, проснувшись, очарованный, записал, не осознав, что, будучи в нем, как в реальности, не попытался сделать ничего. Ни разу. Жалкий. Заслуживший пожинать плоды отсутствия своего труда, старания и надежд. Он хранил Блу инверсией внутри себя, не делая ничего с его участием в действительности. Даст виноват в том, что сдался еще тогда, когда понял, что больше без Блуберри не может. — Ты кретин, если думаешь, что не заслужил, — пробивая толщу воды, толкает мысль Киллер то ли в реальности, то ли в поехавшей дастовой голове – и только понимание, что себя Даст, разве что, лишь сильнее закопает, рисует вывод, что все же первое, — Паршиво проебался ты, но шанс есть. Нескоро последовавший удар по голове болезненный, точный. Киллер не жалеет силы, отвешивает пинок специально такой, чтобы кости у Даста в реакцию застучали, пробуждая магию. Зажигая зрачки. Он понимает, чего хочет, возможно, Киллер. Тем Даст смешон до иронического абсурда: нужно же было в последние три дня убить в себе все до абсолюта, связав бесконечности вероятностей, исходов и сюжетов своей жалкой жизни, не попытавшись при этом ни в один узелок, пока не потерял. И потому необидно совсем от того, как гадко Киллер над ним сейчас смеется. Килл не знает просто, что Блу его не хотел. Блу не ждал ни верного приятельства, ни крепкой дружбы, ни большего чего-то, о чем Даст и задумывать не надеялся, как сильно бы ни любил. Верно, когда-то, может, год еще назад, может два, Блуберри и грел эту мысль хоть как-то, как клеймом отпечатал в себе Даст, но сейчас уже было поздно. Блу ведь, если бы хотел остаться с ним – апатичным всегда, безэмоциональным, отстраненным – говорил о навечном переезде на другой конец мира за ничтожные три дня? Зрачки тухнут снова, мигая, словно сломанная лампочка, отдающая и в кости еще импульсивно болью. Это Киллер ему вхерачил ногой безжалостно по черепу снова, крича что-то вновь ушедшему в мысли Дасту уже не со смехом, а беззлобной командой. Перед лицом чем-то трясут. Ярко бьет через мутную пелену свет экрана киллерова телефона, неприятно слепящий для непривыкших к свету глаз. И только знакомые очертания родной улыбки от маленькой аватарки в углу заставляют проснуться. «Пожалуйста, передай, что мне жаль» «Я просто наделся, что ему нужен»