Что скрывает дождливая ночь?

— Он… здесь!  Раздался протяжный скрип громоздкой двери, вой ветра и шорох дождя, который длился уже целую неделю. Со стороны входа вдруг повеяло холодом и сыростью. Последние числа октября — это тебе не шутка. По прогнозу вот-вот должен был выпасть первый снег, но липкая слякоть всё никак не хотела отступать — наверное, поэтому Пина охватила привычная ему, осенняя тоска. Навязчивая меланхолия. Тоска по родным краям, по его детству, проведённому по колено в снегу. Вне зависимости от времени года. Зима, лето — какая разница? Пока в других странах, по неведомым песчаным пляжам люди расхаживали в бикини, он щеголял в пуховике на пару с валенками. Это было привычно для северян. Пин отложил чертёж в сторону и с удивлением посмотрел на незваного гостя. Хотя, незваного — это сильно сказано. Обычно он никогда не возражал визиту своего друга — слегка рассеянного, простодушного. Хотя, слово «друг» здесь тоже было неуместно. В данном случае оно действовало как сильное преуменьшение. Всегда было это неопределенное «хотя» между ними, как бы он ни желал от него избавиться. Слишком близки, хоть и под статусом «друзья». Не вместе, хоть и влюблены. А может, особая связь между ними и вовсе являлась некой фантазией Пина. Плодом его воображения. Теплые взгляды, чуть более долгие, чем следует. Прикосновения, чуть более трепетные, чем было позволено. Он не был уверен. Он — механик. В его деле важна точность, рассчитанная до миллиметра. Одна ошибка, и сложный механизм встанет, часы выйдут из строя. Но сейчас не было времени размышлять о несправедливости судьбы, ведь на пороге стоял промокший до нитки, с лицом, выражающим высшую степень отчаянности, Лосяш. Старина Лосяшь в своём тёплом, безразмерном пальто с множеством пуговиц, к слову, расстегнутых, что отнюдь не обрадовало Пина. С шеи небрежно свисал шарф, как забытое под дождём белье, а покрасневшие костяшки пальцев были сжаты в кулаки. Ни зонта, ни дождевика.  «Хорошо хоть не голый», — подумал Пин, вскакивая с кресла и подбегая к своему другу, с которого уже натекла лужа. Он потянул на себя тяжёлую дверь и закрыл её на щеколду — интуиция отчаянно кричала, что не к добру всё это, а к советам интуиции Пин предпочитал прислушиваться. Его мать была очень суеверной — наверное, передалось от неё. Пин потянулся к Лосяшу и схватил его за плечо, развернул к себе лицом. За спиной горела лишь настольная лампа, — Пин не был горазд тратить электричество зря, — она смутно выхватила бледное лицо, скулы, нос, но даже так удавалось различить нездоровый оттенок кожи. Как будто профессор работал без сна всю ночь. К слову, Пин не удивился бы — этот мог вытворить всё что угодно, чертов уникум. Голубые глаза просканировали всю дрожащую фигуру с головы до ног. Лосяш дрожал. Сжатые в кулаки руки цеплялись за подол пальто, взгляд колебался, перескакивая с предмета на предмет, как стрелка поломанного компаса.  В целом, весь образ излучал испуг и крайнюю нервозность. «Совершенно не свойственные ему эмоции», — отметил про себя Пин. Он поманил рукой, без слов приглашая войти, и как бы случайно — на всякий случай, — обхватил плечи друга. Чтобы растяпа между делом не покалечился — выглядел он так, словно вот-вот лишиться чувств и свалиться прямо здесь, в прихожей. Пин со вздохом посмотрел себе под ноги — с промокших насквозь кроссовок успела натечь огромная лужа. Хорошо хоть он предпочитал алюминий хрупкому паркету — металлические пластины были весьма холодными и неуютными по мнению окружающих, но очень практичными с точки зрения уборки. Можно было не бояться, что пол отсыреет, вздуется, потрескается. То что нужно для мастерской, коей и являлось его скромное жилище.  Лосяш напротив жил в собственной домашней библиотеке. Засыпал, окружённый ветхими фолиантами, вёл бесконечные беседы с картами и диаграммами, коими были обвешаны стены. Пин удивился бы такому образу жизни, если бы сам не общался с каждой шестерёнкой, как со своей родной дочерью. Он привык. Наблюдал за Лосяшем с тёплой улыбкой, пока тот рассказывал о прочитанном. Много рассказывал — так, будто его единственный слушатель может исчезнуть в любой момент. Два чудака, делящих между собой один маленький мир. Лосяш уселся на узком, потрёпанном жизнью диване, а Пин забрал у него промокшую одежду, сунул в руки клетчатый плед, который собирался выбросить ещё год назад. В одном из углов пледа красовалась прожженная паяльником дыра. Но Лосяш не жаловался — он разулся и забрался на диван с ногами, дрожа всем телом, будто листок осины под натиском ветра. С каштановых волос ручейками стекала вода, попадая ему за шиворот.  Пин схватил кроссовки и пристроил их поближе к батарее, выкрутил температуру на пару градусов, затем уселся рядом с другом. Обогреватель был предусмотрительно придвинут им ближе, почти обжигающе. Он бы ещё предложил чаю, но сейчас было не до того. Не хотелось на долго оставлять этого дрожащего, уязвимого профессора. — Он нашёл меня, — прошептал Лосяш почти беззвучно. — Что случилось, родной? Кто тебя нашёл? — настороженно спросил Пин, в тщетных попытках скрыть беспокойство за ласковой улыбкой. Хоть один из них должен быть сильным в критический момент. Он украдкой накрыл ледяную руку, стискивающую край пледа, своей широкой и чуть грубоватой ладонью, как позволял себе довольно редко. А жаль. Иногда так и хотелось убрать за ухо непослушную каштановую прядь, вылезшую из небрежного пучка профессора. Лосяш вздрогнул и попытался спрятать бегающий взгляд. Уловивший это Пин схватил его за округлый подбородок и осторожно повернул к себе. Профессор выглядел измученным, под глазами расцвели тени, а губы казались яркими и пухлыми, будто их терзали в порыве бешенства. Лосяш затравленно молчал. Пин невольно нахмурился. Интуиция кричала, размахивала руками и бесновалась в черепной коробке, словно ужаленная кем-то очень ядовитым. В последний раз он чувствовал себя таким взволнованным, когда сидел в гостях у Совуньи и Карыча, и спохватился, что забыл выключить мусоросжигательного робота. Тот разгуливал по его двору по-хозяйски, как собака без поводка. Пин сильно любил своих подопечных, привязывался абсолютно к каждому, и иногда это выходило ему боком. Он забывал, что мусоросборная машина — никакой не пёс, а робот-пылесос — не котёнок. Но этот страх был каким-то другим. Липким и противным. Лосяш по-прежнему молчал, когда Пин заметил отчетливое бордовое пятно, прикрытое высокой горловиной свитера. Оно стало видным лишь потому, что Пин приподнял профессора за подбородок — в ином случае не возникло бы и мысли заглядывать под одежду. Хотя… кого он обманывает? Иногда в глубине самого естества возникало такое дикое желание сорвать с профессора этот мешающий кусок ткани, что усидеть на месте становилось просто невозможно. Сразу появлялась потребность занять чем-то руки и разыгравшееся воображение. Сколотить табуретку, или вкрутить лампочку на худой конец. Пин вздрогнул, не в силах отвести взгляд. Его сознание охватил туман, а руки совершенно перестали слушаться. Он бессознательно потянулся и подцепил горловину бежевого свитера пальцем. Багровое пятно предстало во всей своей красе, а по соседству с ним, к ужасу Пина, оказалось ещё несколько таких же, только поменьше. Свитеры, — как он внезапно вспомнил, —некая страсть Лосяша. Они тёплые, плотные и безразмерные. Под ними очень удобно прятать разного рода «недоразумения». — Кто он? — совершенно пустым, обескураженным голосом осведомился Пин. Где-то глубоко, под грузом шока и неверия в нем уже теплилась, как закипающая магма, ярость, способная сжигать города. Ярость, которая словно змея-искусительница шептала на ухо подорваться с места и переломать кости уюлюдку.  Кто? Кто в их крохотном поселении мог сотворить такое? Пин знал в лицо каждого жителя Ромашковой долины, и все как один были порядочными людьми. Любой заступился бы здесь за девушку, попавшую в беду, протянул руку уронившему трость дедушке. Молодёжь колебалась между отметками «добропорядочность» и «легкое озорство», а взрослые оставались добрейшей души людьми. Они негласно считали друг друга своей семьей, так кто посмел бы… Его мысли прервал жалобный всхлип, вырвавший из состояния полного аффекта. Он мгновенно нашёл глазами Лосяша, его лицо, припухшие губы. Его колотило крупной дрожью, он весь сжался и выглядел будто лось, попавший под свет фар. Загнанный, осознавший свой конец. — Это какая-то ошибка… Я не… — Ну-ну, родной, успокойся. Дыши, — Пин попытался вернуть его в реальный мир, сжав ладонь крепче, но Лосяш уже не слушал. Перед его глазами будто проносились кадры прошлого, настолько ужасного, что хотелось закрыть глаза и забиться в угол. Взгляд остекленел, как у куклы. Так бы он наверное и поступил, если бы Пин не удерживал его стальной хваткой. Пин всегда был физически сильнее — годы тяжёлой работы механиком сделали своё дело, а Лосяш, на протяжении всей своей жизни не державший в руках ничего тяжелее книги, уступал ему. Хотя… если рассуждать логически, то мозг тоже своего рода мышца, и развита она была у профессора лучше, чем у кого бы то ни было в Ромашковой долине. — Лосяш? — он принял последнюю попытку обратить на себя внимание, но провалился. В ответ ему посыпались только нервные обрывки фраз, похожие скорее на оправдание. Бедолага не понимал, кто перед ним, а слова становились уже истерическими. — Я тут не при чем! Я не хотел! Я был против, а он… — Oh mein Gott… Пин, не давая себе ни секунды на раздумья, притянул профессора к себе так плотно, как только мог, и заключил в усмиряющие объятия. На короткую секунду ему даже показалось, что Лосяш сейчас попытается пихнуть его локтем и в панике оттолкнёт, но тот лишь задушено всхлипнул и прижался к широкой груди, как к своей последней надежде на спасение. Цепкие пальцы впились куда-то в спину, пока под ухом раздавалось тихое, прерывистое дыхание. У себя на плече Пин внезапно почувствовал горячую влагу, и растерянно осознал — Лосяш плачет. По-настоящему. Просто не выдержал и позволил слезам вырваться наружу. Ещё никогда раньше на его памяти он не… Усилием воли Пин заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, после чего руки, лежавшие на спине Лосяша, стали медленно, успокаивающе поглаживать. Одна ладонь осторожно забралась в гущу каштановых волос, а другая начала выводить неровные круги по спине и плечам. В данной ситуации он мог позволить себе только это. Ничего больше, пускай и хотелось покрыть всё лицо профессора своими обжигающими поцелуями, собрать губами каждую слезинку и зализать каждую отметину на бледной коже. Он был уверен — этих багряных пятен таилось ещё множество там, под вязаной тканью свитера. У Лосяша имелся свитер на каждый случай жизни. Совершенно любых моделей и расцветок. Одна их хорошая знакомая — соседка из третьего дома, — как раз занималась вязанием, и вследствие с этим задаривала профессора плодами своих трудов. Тот был этому только рад. Совунья и Пину сначала предлагала, но он наотрез отказался, так как ненавидел жару и одетый во что-то вязаное сильно потел. Да и неудобно это — копаться в засаленных механизмах, когда на тебе новенький свитер. Неэтично. Он честно пытался первое время, но Совунья, однажды зашедшая проведать его, когда узрела это безобразие, чуть не схлопотала сердечный приступ. Новенький, белый кардиган оказался безбожно заляпан машинным маслом. Смелое дизайнерское решение? Нет, скорее этот рукав зацепился за ржавую гайку. Пин зарылся своим орлиным носом в волосы Лосяшу, и шептал что-то ласковое, бессвязное, пока тот бессознательно вжимался лицом ему в куртку и медленно успокаивался. Пина раздирала адская боль, которой он никогда раньше не испытывал. Словно сотня волков разрывает его грудную клетку изнутри. Боль, сначала острая, а затем тягучая, густая, как кисель, заполняющая собой всё естество, тяжелая и неподъёмная. Он не знал что делать, и это было самым страшным. Неизвестность всегда пугала. — Alles wird gut, я с тобой, — неловко пробормотал он, понимая, как, должно быть, нелепо выглядит со стороны. Он не умел успокаивать, за что теперь ругал себя последними словечками. Машины — не люди, им нежности ни к чему, а практиковаться на ком-то живом ему не приходилось, увы. Ему не ответили, как и ожидалось, и тихие слова растворились в стенах комнаты. — Mein Schatz, я не дам тебя в обиду, — продолжил Пин, сам того не замечая. Подсознательно он понимал, что нужно отвлечь Лосяша от дурных мыслей, как это делает мать со своим ребёнком, когда тот разобьёт коленку об асфальт. — Всё будет хорошо, всё пройдёт. Помнишь ту книгу, который я одолжить у тебя в понедельник? Если бы не тикающие в каждом углу приборы, — с право тарахтел холодильник, за спиной шумно текла по трубам вода, — тишина была бы почти оглушающей, но он не обращал на это внимания.  — Ту книгу, произведение Медведовского Владимира… Как там его? Про кислород. — Исаевича, — поправили его тихим, дрожащим голосом. — Ja, natürlich, Исаевич, — согласился Пин, выдыхая, и чувствуя как с этим выдохом из него выходит и всё напряжение.  Теперь, когда он точно знал, что его слушают, становилось легче. — Очень интересная. — Спасибо. — Не нужно благодарностей, дорогой, — улыбнулся Пин, прикрывая глаза и утопая в привычном запахе. Запах книг, шерстяных ниток и чая с молоком. Уют. Безоговорочный и такой родной. Этот запах окружал его, когда он наведывался в гости к профессору. Наверное поэтому он искренне полюбил делать это. Иногда Пин покидал свою мастерскую, — свою неприступную крепость, — и позволял себе просто насладиться атмосферой. Шелест книг обычно успокаивал, а сосредоточенное бормотание хозяина этого книжного царства забавляло. Он мог бы часами сидеть рядом с ним, если бы не работа. Проклятая работа, которую Пин, к сожалению, страшно любил. Ковыряться в сложных механизмах, как он думал, было его призванием. Все так говорили. — Я серьезно, — отчаянно прошептал Лосяш, цепляясь за края кожаной куртки. — Мне так с вами повезло, друг вы мой недогадливый. Если бы не вы… Я не знаю, где бы я сейчас… Наверное, он был прав — мало ли что могло случиться, если бы профессор в таком состоянии отправился разгуливать по округе. Неизвестно, какие навязчивые мысли могли возникнуть в его голове. Пин старался не думать об этом. — Ну-ну, успокойся. Нет необходимость торопиться, — улыбнулся Пин самой своей ласковой улыбкой. — Да, конечно… Пин на минуту завозился, пытаясь устроиться поудобнее на узком диване, откинулся на спинку и затащил Лосяша почти что к себе на колени. Ситуация позволяля. Не забыл, впрочем, и замотать его в клетчатый плед с головы до ног. Не хватало ещё, чтобы заболел. Какая жалость. Аж на языке становилось горько от осознания, что он столько лет мечтал об этом, и теперь вдруг ни с того ни с сего сидит здесь, сжимая в объятиях такого желанного человека, дрожащего и сломленного. Пользоваться ситуацией, пока человек в таком состоянии… Чувство неправильности быстро забралось под кожу, как ворох красных муравьев, но он отогнал его до поры до времени. Самоедство может и подождать. Они помолчали ещё какое-то время, пока Лосяш не успокоился до такой степени, чтобы говорить ровно и без дрожи в голосе. Он расслабленно откинул голову Пину на грудь и сладко зажмурился, когда тот пропустил каштановые пряди сквозь пальцы. — Спасибо. — Не стоит, дорогой. — Но вы же прекрасно понимаете, что произошло, разве нет? — некое напряжение проскользнуло в этих словах, и Пин непонимающе заморгал. А что тут, собственно, понимать? — Я вступил в… — он замялся на секунду, а затем пристыжено отвернулся. — Интимного рода связь с другим мужчиной. Я думаю, вы и сами прекрасно всё поняли. Пин не знал, что ему сказать. Разве это так называется? Вступить в добровольную интимную связь с мужчиной, и быть изнасилованным тем же мужчиной — абсолютно разные вещи. Даже он знал, хоть и терялся в этих сложных словах. — Я понял, — нехотя согласился Пин. Всё-таки неприятно было снова и снова рассусоливать тот факт, что над его любимым человеком кто-то надругался. — И что с того? Настал черёд Лосяша непонимающе глазеть на него. Пин невесело усмехнулся, откидывая голову назад и убирая с глаз смоляную чёлку. — Меня должно волновать то, что тебя изнасиловать именно мужчина?  — Но это же… Неправильно?  — Насилие, вот что неправильно, — раздраженно гаркнул Пин, закатывая глаза. В самом деле, как можно быть таким умным, но в тоже время таким глупым? — Какая разница, каков пол у насильника? Мужчина, женщина, разве это иметь значение? — Конечно нет, но… — Das ist es, меня больше волнуешь ты. С тобой всё хорошо?  — Что? — Лосяш сложил губы в удивлённое «о». Его глаза трогательно блестели в свете настольной лампы. Делая этот момент более сокровенным. Узкий, неудобный диван, тонкий плед, который они разделили на двоих. Тьма, окружающая их плотным кольцом. Холодные, нежные ладони, которые Пин сжимал в своих руках. Странное, хрупкое доверие, образовавшееся между ними. — Дело не в этом, — глухо пробормотал Лосяш. Было видно, что ему тяжело говорить об этом. — А в чем же? — Я не сопротивлялся. — Что? — нечто хрупкое со звоном оборвалось в мыслях у Пина. Метафорическая струна, натянутая до предела. Лосяш с болью посмотрел на него, и отсел на другой конец дивана. Руки были осторожно высвобождены из хватки. — Наверное, в это трудно поверить, — криво усмехнулся он. — Но в юности я был тем ещё хулиганом. Знали бы вы, что я вытворял в свои детские годы… Естественно, никто не хотел дружить со мной, и мне было очень одиноко. Но я был умён, и применив знания в естественных науках, создал своего клона. Свою точную копию, подобие… Мы стали настоящей шайкой. Страшно вспоминать.  Лосяш судорожно выдохнул и запустил руки в волосы. Его хрупкая фигура сжалась и стала покачиваться из стороны в сторону, как маятник. На это было больно смотреть. — И что? — потрясенно осведомился Пин. Пока что он не видел абсолютно никакой связи. — Дело в том, что клон был создан ещё с одной целью, — скривился профессор. — Я знаю, что отвратителен, и вы, должно быть, сейчас тоже начнёте так думать. Ещё тогда, в годы юности, женщины не привлекали меня в сексуальном плане, и я, отчаявшись кого-нибудь найти… Послышались новые всхлипы, новые слёзы текли по округлым щекам, разбиваясь о подставленные ладони, а Пин смотрел, не в силах поверить своим ушам. Он снова чувствовал себя так, будто его сковал шок. Мозолистые пальцы мелко дрожали. Сейчас он бы не отказался поработать кузнечным молотком, обрушить пару сотен ударов на искрящуюся наковальню. — Наверное, я так боялся остаться один, что был согласен на что угодно. На кого угодно, — проговорил он в промежутках между рыданиями. — Но со временем я изменился, правда… А он… нет. Я был вынужден бежать из города, ведь он преследовал меня… куда бы я ни пошёл. И вот однажды мне всё-таки удалось скрыться. Я не слышал о нём с тех пор… — Что же произошло сегодня? — не мог не спросить Пин, хоть и не горел желанием знать подробностей. Он имел примерное представление, и от мелькнувшей в голове картины стало больно. Слова Лосяша так же отдавались болью, они обжигали ушные раковины, камнями ухали в низ желудка, и расходились по телу неприятной дрожью. — И… и вот сегодня… сегодня он наконец нашёл меня… — сказал профессор, с трудом продолжая дышать. — Он з-застал меня врасплох, а я н-не смог дать отпор… Пин осознал наконец — дело тут было вовсе не в физической силе. «Не смог дать отпор» вовсе не значило, что Лосяш не мог оттолкнуть ублюдка в любую секунду. Это значило, что эмоциональный шок, боль и воспоминания действительно имеют разрушительную силу, и даже если ты знаешь, что должен делать — это не всегда так просто. С этим можно бороться, но Лосяш был хрупок, уязвим и одинок в тот момент, придавленный грузом прошлых страхов. Некому было протянуть руку помощи. И почему-то от этого так хотелось кричать… — Лосяш…  Пин подсел к нему поближе и попытался прижать к себе снова. К счастью, профессор позволил ему приблизится, и даже не стал сопротивляться. — Как бы там ни было, — попытался начать он спокойным тоном, но из-за переполняющих его чувств вышло кривовато. Голос едва заметно дрожал. — Я рад, что ты остаться целым. Лосяш поднял на него измученное лицо с парой покрасневших, опухших глаз. Было сложно уловить легкое потрясение в голубых радужках, но Пин ухитрился как-то, и ему захотелось тут же потрепать профессора по голове, что он, собственно, и сделал, не стесняясь. Поколебался только слегка, прежде чем поцеловать в лоб. — Ты голодный? Хочешь чего-нибудь?  Лосяш медленно помотал головой, не отрывая молчаливого взгляда. Таким тихим и покладистым Пин видел его впервые. Не удержался — чмокнул в лоб ещё раз, прямо как ребёнка. И глаза у него, должно быть, в тот момент светились так ярко, так тепло, что могли осветить весь ангар. — Guter Junge, я сейчас постелить тебе кровать. Подожди здесь. Пин похлопал друга по плечу, но стоило ему подняться с дивана, как цепкая рука схватила его за локоть железной хваткой. Отчаянье и паника, отразившиеся в чужих глазах, видимо, придавали силу сжимавшим его пальцам, не иначе. Пин терпеливо застыл, позволяя Лосяшу удерживать себя на месте — интуиция подсказывала ему действовать не спеша, спокойно, к тому же что-то такое было в выражении лица напротив, что Пин невольно забеспокоился. Мало ли, как мог отреагировать на его выходки разум, ещё не до конца отошедший от шока. Взволнованный, и какой-то нерешительный взгляд забегал комнате, будто в поисках чего-то конкретного. Лосяш будто и сам не до конца понимал, что и зачем вообще делает, просто действовал неосознанно. Слепо и отчаянно. — Друг вы мой самоотверженный, знаете, я давно хотел сказать вам… Лосяш замялся, явно подбирая подходящие слова, но не преуспевая в этом. И так он сидел, открывая и закрывая рот, пока руки непроизвольно сползли с локтей на запястья, и переплелись с пальцами Пина. Тот в свою очередь воспринимал происходящее скорее как странный сон, чем что-то реальное, происходящее здесь и сейчас. Это было так… иллюзорно фантастически? Он до сих пор терпеливо ждал, наблюдая за смущенным профессором. — Вы для меня не просто товарищ. Я всегда питал более глубокие чувства, но не решался… Лосяш острожно поднялся, стискивая пальцы Пина. Плед, как подобие плаща, съехал с его плеч до поясницы и соскользнул на пол, но никто не обратил на это внимания. Они медленно приближались друг к другу, Лосяш неотрывно смотрел Пину в глаза. Такие же голубые, как и его собственные, но на тон темнее, глубже, будто прикрыты слоем тонкого тонированного стекла.  — Я любил вас больше, чем кого бы то ни было. А когда вы говорили, что для вас честь быть моим другом, я был так счастлив, но в то же время мне было так больно. Они подошли так близко, что не осталось ни единого сантиметра между их телами. Грудная клетка у Лосяша вздымалась быстро и круто, в уголках глаз блестели капли застывших слёз, а Пин всеми силами сдерживал дрожь предвкушения. Внутри у него что-то ёкнуло от этих слов, и захотелось немедленно ответить. — Мне тоже, — прошептал он. Ему тоже было тяжело, он тоже боялся потерять всё, и он тоже едва сдерживал слезы, подступающие к глазам. Профессор неуверенно улыбнулся, и коснулся Пина яркими, пухлыми губами. Ему ответили почти мгновенно. Пин обхватил Лосяша руками за талию, и почувствовал, как чужие ладони поднимаются выше по спине. Дрожь пробежалась по всему телу.  Этот момент сладкого единения мог бы длиться вечно, но закончился предательски быстро. Им обоим не хватало воздуха. — Я рад, что всё получилось именно так, — опьянено захихикал Лосяш в губы своему партнеру. Он почти повис на руках у Пина, хватаясь за что придётся — то за шею, то за плечи. Было видно, что он вымотан и разморен от нахлынувших чувств — его едва держали ноги, поэтому Пин решил отложить на завтра все разговоры. — Я тоже, — улыбнулся он, поглаживая своего профессора по голове. — А сейчас давай ложиться спать. Старые, механические часы пробили час ночи. — Я могу лечь с вами, друг мой?.. — лёгкая неуверенность вернулась в голос Лосяша, но Пин поспешил убрать её навсегда. — Всё что пожелаешь.