Lovers

«Это неправильно», — думает Суна, когда чувствует руки Каий под своей одеждой.     «Это неправильно», — думает Суна, когда он прижимается горячими губами к её шее, а пахом — к ягодицам.     «Это неправильно , — думает Суна, когда сама поддевает край его футболки и с удовольствием раздвигает свои ноги для него.   Изменять мужу неправильно. Пусть и нелюбимому.     Особенно, с его собственным кузеном.     Хотя, в принципе, ей уже всё равно.   Не она это первая начала. Всевышний свидетель, она пыталась. Розовые очки о счастливом браке вдали от тирана отца разбиваются аккурат в первую брачную ночь. Осколки режут больно, застревая прямо в сердце, не дают сделать и вздоха. Суне никогда не забыть того унижения, которое она испытала, когда новоявленный муж привёл свою девушку в их номер. В номер для молодожёнов. Ей плюнули в лицо, но она всё равно старается угодить, старается соответствовать вдолбленным в голову постулатам об идеальной жене: терпит вечные измены, хамство, давление со стороны старших Корханов. Она исправно терпит, потому что Ферит хотя бы не избивает и не морит голодом, а всё остальное... Не так уж и плохо, ведь так? Её дорогая свекровь как-то же живёт с Орханом? И она рано или поздно научится. Наверное. Нет, она научится, потому что Суна лучше пустит себе пулю в висок, чем вновь окажется в отцовском доме. В отличие от Сейран, она прекрасно осознаёт простую истину: они с сестрой — живые акции, а их успешное замужество — дивиденды. Если не Ферит, то кто-то другой будет на его месте. Казым не даст ей покоя, измучает всю, не оставит живого места на теле, а потом обязательно снова выдаст замуж. Поэтому Суна красит густо ресницы чёрной тушью, вкладывает свою руку в руку мужа и послушно склоняет голову, мягко улыбаясь. Надо просто потерпеть. Терпеть до тех пор, пока однажды в особняк Корханов не приезжает ещё один внук из Лондона. Главный соперник её мужа — Кайя Сонмез. Ферит запрещает ей общаться с кузеном. Суна делает всё с точностью да наоборот. Рядом с Кайей уютно, голос звучит звонко, а улыбка появляется сама по себе. Его почему-то случайно хочется встретить: на лестнице, террасе или на кухне, а ещё — в непримечательном местечке между домом и живой изгородью, откуда открывается вид на соседний участок. — Вообще-то это моё место. — Когда я пришёл сюда, никакого парковочного диска не было. — Не паясничай. Я тут скрываюсь от домашних. — Значит, теперь будем скрываться вместе. На третьей неделе их знакомства Суна ловит себя на мысли, что она ждёт их украдких встреч. Ферит кричит, что Кайя — чужак и ему здесь не место. Суна с ним абсолютно согласна. От Кайи жизнью несёт за версту, и это, если честно, немного раздражает. Такому, как он, правда, нет места в этом мёртвом царстве. Особняк вместе с жителями прогнили до скелета. Мумии на их фоне и то живее. Суна в принципе-то и сама не особо от них отличается. Она стоит, почти не дышит, а взгляд такой же — в никуда. Кайя Сонмез похож на горячее яркое солнце. От лучей которого совсем не хочется прятаться, хочется закрыть глаза и млеть от удовольствия, слушая его голос или ощущая осторожные прикосновения. То, как он, еле касаясь поправляет прядку её локонов, ведет большим пальцем вдоль скулы, чтобы убрать неведомую соринку. Иногда она сравнивает себя с необласканной дворовой кошкой, что в опрометчивом и несдержанном порыве всякий раз сама льнёт к его рукам. Тянется в попытке урвать себе капельку тепла. Ферит говорит, что Кайе нельзя верить. И она, конечно, не верит, когда он говорит, что она — особенная, но всё равно прижимается губами к его. С жаром отзывается на каждую его ласку. Кайя шепчет ей на ухо, что у него чёрная душа и приехал он не с благими намерениями: он хочет отомстить деду, Фериту, Орхану и всей этой семье. Суна верит, каждому слову верит, потому что иначе быть не может. У него чёрная душа, такая же, как её. По-другому ведь не объяснить, почему заприметив родную сестру, без зазрения совести целующуюся с её мужем, вместо жуткого скандала со слезами и криками Суна сама себе улыбается так, что губы от непривычки начинают болеть, и несётся скорее в особняк. Дверь — нараспашку, три тихих шага по коридору, оглянуться по сторонам и скользнуть в комнату без стука — ей можно. Тяжело дыша, ощущая немой вопрос мурашками по спине, закрыть дверь на защёлку и замереть, пока кожу на плече не обдаёт жаром его дыхания. До него всё было неправдой, мерзкой ложью. До него — вместо удовольствия смиренно считать до десяти и обратно, а потом заново, пока муж не прижмётся всем телом до подкатывающего кома в горле и не вскрикнет что-то ей на ухо. Потом бежать скорее в ванную, зажмурившись, чтобы даже в зеркало не смотреть, скорее подставлять тело под струи воды и щедро намыливать себя, до красных полос растирая мочалкой. С ним — подставлять ключицы под шальные губы, распалять его желание, проводя ноготками вдоль позвоночника до поясницы и уверенно притягивать к себе, ластиться хрупкими ладошками к его щекам и ловить поцелуи на кончиках пальцев. С ним — познать, как удовольствие может полоснуть изнутри огненным шаром и впиться в раскрасневшиеся губы, чтобы заглушить стон. С ним — укутаться в объятия после и чувствовать, как он выводит какие-то узоры по обсыпанной мурашками спине. Отныне с ним и больше ни с кем. Ощущая тепло её руки, под которой гулко бьётся его сердце, Кайя честно признаётся себе, что план его потерпел фиаско. Он лишь хотел в личный списочек мужских побед внести главную — жену кузена. Суна казалась лёгкой добычей. Он украдкой смотрел на неё за столом — она ёрзала на стуле; он делал ей комплименты — Суна, краснея, растерянно благодарила его; он угощал её конфетами — она шутила, что ещё пару таких ночных дегустаций и вместе с конфетами ему придётся обновить ей гардероб. А потом она, скрестив руки на груди, строго сказала, что между домом и изгородью её место и что-то внутри него в этот момент щёлкнуло. Суна говорила о себе —  он кожей чувствовал каждое её слово; она звонко смеялась над его шуточками — ему хотелось шутить вновь и вновь, лишь бы слышать этот смех. Ему хотелось касаться её фарфоровой кожи, пропускать между пальцами волнушки её волос. Кайя непозволительно часто разрешал себе думать о ней, ждал, когда закончится ужин, чтобы как можно скорее, закинув в карманы толстовки парочку печенек с предсказаниями, оказаться в их месте. Суна была особенной, в этом не было сомнений. Как-то она призналась ему, что он хороший человек, несмотря на то, что говорят окружающие. Он, не выдержав, притянул Суну к себе и честно сказал, что сюда приехал с дурными мыслями и душа его чёрная. Она не отстранилась, смотрела своими большими глазами в его, искала на дне его души правду и нашла. Правда несдержанно прижалась к её губам. Теперь они намного больше, чем безобидные комплименты поутру или раскрошенное печенье с предсказанием. Теперь они украденные у работы минуты, забытое после душа обручальное колечко в его комнате, спрятанная багровая отметка страсти за чёрной водолазкой в майский солнечный день. Кайя прикасается губами к её виску и говорит, что с него хватит, — он не сможет больше вынести того, как она засыпает не с ним, как она каждый раз сбегает из его объятий. Пусть будет, что будет, ему плевать на месть, счета, компании, машины и прочее. Он не готов делить любимую женщину. Она льнёт к нему всем телом и почти шёпотом просит потерпеть ещё недельку. В отцовском доме Суну, правда, воспитали прекрасной женой. Сговорчивой, покорной, удобной. И продолжают воспитывать в мужнином, цепкой, наманикюриненной алым рукой наставляя на нужный путь. — Если не можешь кусать, не показывай зубы, — говорит ей Ифакат в самом начале брака. Суна ученица не самая лучшая, но трудолюбивая. Поэтому Суна слушается, прикасаясь узкой ладошкой к плечу мужа и с мягкой улыбкой опуская голову. А затем кусает. Со всей мочи. Вгрызается в плоть и не собирается отпускать. Суну, правда, воспитали прекрасной женой, просто не для Ферита. Больше не для него. Для него Суна станет крахом. И ей почти даже не жаль сестру. Пора бы и Суне самой приставить пистолет к уже не своему виску. Толстая папка с красочными фотографиями любимого внука и Сейран, которые тонут в поцелуях и друг друге, станет для главы семьи ударом под дых. Суна картинно подотрёт платочком раскрасневшиеся глаза и смахнёт слезинку со щеки. Скажет, что, несмотря на подлость ситуации, не хочет скандала, что позорить родную сестру на весь белый свет она не готова, но и молчать ради чести и достоинства коварного мужа, бессовестно разбившего её сердце на кусочки, она не собирается. Суна выставит ультиматум: 25% акций компании и запуск её собственной линии. Возмущение господина Халиса разойдётся по комнате глухим звуком трости о паркет и растворится в смиренном кивке головы. Наконец, она получает заслуженное: слишком смелый, как для консервативного общества, поцелуй от любимого мужчины, когда она показывает ему подготовленные документы о разводе с Феритом. Два билета в страну, в которой солнечные очки сменяются зонтом, уютный домик на двоих, изящное колечко ручной работы на безымянном пальце, слияние собственных акций с акциями мужа и бренд «Корхан» запускает производство новой линии — «Сонмез». Суна ощущает полученные дивиденды запахом тотальной свободы, когда дышится легко и на всю ширину грудной клетки, а ещё смазанным поцелуем и шёпотом на ухо о сокровенном, о том, что чувствуешь кожей.