Соединяются в созвездия веснушки

      Дазай ненавидел всё, что связано с Чуей Накахарой. С самой первой встречи в трущобах Сурибачи он испытывал отвращение и к тону голоса, становившемуся хрипловатым в приватных деловых разговорах, и к мерзким визгливым ноткам, прорывавшимся в те моменты, когда пытался вывести Чую из себя. Какую бы тупость ни выпалили эти пухлые губы, всё будет бесплодно и гадко.       Отвратные рыжие волосы, блевотно отливающие медью в полумраке укрытия и блестящие золотом под солнечными лучами, были бельмом на глазу.       Чёрт, а глаза? Боже, эти ужасные глаза. Кристально прозрачные, пугающе светлые и пустые, как у глупой рыбины, выброшенной на сушу. В темноте они сверкали тошнотворно голубым, самым омерзительным оттенком на свете.       А его стиль? Эта глупая несуразная шляпа… Чуя, должно быть, думал, будто она визуально делает его выше. Безвкусная цепочка на ней бесила до скрежета зубов, что хотелось постоянно за неё тянуть. Ещё этот собачий чокер, только поводка из цепи не хватало. Совершенно по-идиотски выглядели и перчатки на тонких изящных пальцах. Иногда — вообще-то, почти всегда — хотелось их переломать.       Но больше всего Осаму выводили из себя веснушки на бледной коже. С наступлением весны они становились всё заметнее, и вот уже при взгляде на Чую он не мог оторвать от них глаз. Чужое уродство всегда привлекает внимание, да ведь?       — Фу, ну и мерзость, — фыркнул Осаму и отвернулся от Чуи. Тот лишь молча приподнял бровь и лениво выпустил дым изо рта. — И как ты с ними живёшь? Я бы застрелился, будь у меня что-то такое.       На высоте складских крыш уже вовсю припекало майское солнце. Дазай весь день промучился от жары, таскаясь вместе с Чуей по докам в своём неизменном чёрном пальто, но упрямо отказывался его снимать. Даже когда напарник стянул пиджак и перекинул его через предплечье, разгуливая по порту в одной белой рубашке, что соблазнительно трепал и поддувал снизу, словно парус, лёгкий ветерок.       Теперь же бинты под одеждой пропитались потом, а мокрая рубашка неприятно липла к пояснице, да ещё и тупица этот рядом раздражал. Всё раздражало.       Чуя расстегнул верхние пуговицы и щурился от солнечного света, выпуская кольца дыма в небо. Его нос — конечно же, с гадостными яркими веснушками — совершенно безобразно морщился. Осаму болтал ногами, свешенными с крыши склада, будто это хоть как-то помогло бы вновь обрести внутреннее душевное равновесие. Но один метод всегда работал безотказно.       — Тебе только повод помереть дай, — проговорил Накахара. — О чём ты, придурок?       — Об этих твоих веснушках, — ответил Дазай. Он помахал ладонью перед чуиным лицом и скривился. — Будто баллончиком краски на лицо брызнули. Бр-р-р.       — Не нравится — не смотри, — усмехнулся он.       — Я не могу, они… — Осаму напрягся, подбирая слова. Ему было жизненно необходимо объясниться, чтобы Чуя понял, насколько один его вид заставляет страдать. — Они бросаются в глаза, я даже твоё глупое лицо за ними разглядеть не могу!       — Зачем тебе, блядь, меня рассматривать? Ещё слово, и я тебе второй глаз выбью нахуй.       Дазай хмыкнул и поправил растрепавшуюся марлю на правом глазу. Мог бы — и левый забинтовал, лишь бы это не видеть. К сожалению, зрение всё ещё нужно, чтобы доползти до штаба и отчитаться Мори по миссии. Хотя, надо сказать, перспектива сослепу врезаться в столб и свалиться в реку была куда заманчивее.       — Может, ты просто умыться с утра забыл? — ехидно спросил Дазай, с напускным безразличием разглядывая свои ногти. — Куда псинам до личной гигиены…       — И это ты будешь мне говорить о личной гигиене? — прошипел Чуя. — Да от тебя несёт, как от мусорного бака за версту!       — Я не виноват, что на улице пекло. — Дазай невозмутимо поправил растрепавшуюся чёлку на лбу. — Да и вообще, ты знаешь, что такое гормональная активация потовых желез? Все подростки воняют. И ты, кстати, побольше меня. Чуя такой тупица.       — Ты воняешь, потому что закутался в свои ебучие бинты и пальто как капуста. Будто так никто не заметит, насколько ты тощий. Свои комплексы на меня не перекидывай, — ответил Чуя. Он поднялся, отряхивая ладони от пыли. — С моей самооценкой всё в порядке.       Развернувшись, Накахара активировал Смутную печаль и с грациозной лёгкостью перепрыгнул на соседнюю крышу. Предпочёл добраться до штаба на своих двоих — что ж, так даже лучше. Дазаю не придётся лицезреть его противную недовольную рожу, сидя на заднем сидении мафиозной тонированной Тойоты.       По дороге в штаб, прислушиваясь к тихо играющей попсовой песне в салоне, Дазай надеялся, что Смутная печаль внезапно подвела её хозяина, и Чуя разбился насмерть, прыгая с очередной высотки. Он перебирал в уме сотни вариантов, как это могло бы произойти — от внезапного сердечного приступа в полёте до удалённой не внезапной активации Исповеди. Осаму знал, что последнее без прямого касания невозможно, но всё равно порой вместо сна пялился ночью в потолок и выдумывал сотни способов, как это провернуть.       Если бы Чуя просто испарился по дороге в штаб, было бы даже лучше, чем снова встречаться с ним и даже не иметь возможности поиздеваться в присутствии Мори — всё равно ведь не даст, а начнёт читать нотации о приличиях и манерах.       В кабинете босса Осаму со скучающим видом складывал из рисунков Элис оригами, пока Чуя распинался о потерях со стороны вражеской организации. На столе уже стояли бумажные птички, драконы и лягушки — ими вряд ли можно было удивить такую маленькую леди как Элис. К превеликому сожалению Осаму, он понятия не имел, как складывать из бумаги висельницу. Это бы её наверняка впечатлило, судя по тому, как яростно она вспарывала скальпелем Мори плюшевое пузо медвежонка, сидя на полу в окружении пышных юбок розового платья.       Заметив чёрный фломастер, лежащий в куче цветных карандашей, Дазай хитро ухмыльнулся и сложил очередной лист. Он нарисовал на бумаге два глаза и нос, надел оригами на пальцы и с гордостью продемонстрировал Чуе своё последнее творение — собачью морду. Накахара нахмурился и в отвращении скривил губы, вернув своё внимание Огаю.       Дазай удручённо вздохнул. Он ненавидел находиться рядом с Чуей в одном помещении, а особенно — когда тот не обращал на него никакого внимания. Ску-ка.       Позже Мори задал Дазаю пару вопросов, услышал в ответ что-то невразумительное — серьёзно, о чём вообще может быть разговор? Это утомительно, они завершили миссию быстрее, чем босс успел щёлкнуть пальцами, — и отпустил Двойной Чёрный восвояси. До следующих распоряжений.       Когда тяжёлая дверь кабинета за их спинами закрылась, а охрана вернулась на позиции перед входом, Чуя тяжело вздохнул и размял шею, устало шагая по коридору к лифту.       Осаму закатил глаза. Придётся торчать вдвоём в лифте, пока они не приедут на этаж общежития, однако он всё-таки собирался извлечь из этого пренеприятнейшего события хоть какую-то выгоду.       — У Чуи в комнате что, зеркала нет? — проговорил он, оперевшись спиной о стену кабины лифта.       — Чего?       Накахара нажал на кнопку этажа, и двери захлопнулись.       — Ну… — Дазай помахал ладонью перед своим лицом. — Они тебя разве не бесят?       — Нет? — Чуя прищурился и поджал губы. — Да что ты доебался до моих веснушек?       — Я же сказал, они уродливые! — воскликнул Осаму, будто это очевидно.       Боже, это ведь и правда очевидно. Глупый, глупый Чуя.       — А у тебя лицо уродливое, но ты же с ним как-то живёшь.       — Неправда, — надулся Дазай. — И вообще, моё лицо хотя бы не выглядит так, будто в меня грязью брызнули…       — Ага, зато ты именно так и пахнешь.       — …или дерьмом.       — Отличное сравнение. Ты и правда пахнешь дерьмом.       Кабина медленно приближалась к нужному этажу, и Дазай чувствовал, как желчь всё сильнее скапливается в горле, угрожая вырваться наружу в виде жалящих слов. Нужно успеть, нужно поторопиться, иначе придётся ждать до следующего дня, потому что Чуя, как всегда, запрётся в своей комнате. А Осаму так и не успел получить достаточную дозу дофамина от чужой злости.       Хотя, кажется, достаточно никогда не будет.       — А они у тебя только на лице или… — протянул он, бросив взгляд в потолок.       — Блядь, отъебись!       — Нет, правда…       — Дазай…       — Должно быть, тяжело жить с таким безобразным отклонением.       — Ты тупой?! — наконец, взорвался Чуя. — Я же сказал, — процедил по слогам он, — отъебись от меня.       Кабина остановилась на этаже.       — Всё-таки не в порядке, — хмыкнул Дазай, с упоением следя за тем, как лицо Накахары покрывается алыми пятнами злости.       — Что? — рыкнул Чуя.       — С самооценкой у тебя.       Осаму щёлкнул языком и проскользнул в раздвинувшиеся двери лифта, спиной чувствуя, как напарник раздувается от ярости. Вот так, превосходно, замечательно, идеально. Как и должно быть, как всегда будет.       Он почти физически чувствовал, как по телу разливается восторг. На этом ощущении можно было жить, это могло легко заменить сон, питание и воду. Эмоции, чувства, страсть — вот, что заставляло ссохшееся сердце снова качать кровь.       — Пошёл ты, — холодно бросил Чуя ему в спину.       Тогда Дазай не придал этому значения. Подумаешь. Настроение напарника часто скакало от абсолютного гнева до ледяного презрения за считанные мгновения.       Вместо размышлений о внезапной перемене Осаму плюхнулся на кровать в своей комнате и посвятил всё свободное время выдумыванию новых изящных издевательств по поводу веснушек.       «Ты что, попал под вентилятор, на который бросали дерьмо?»       Нет, было.       «Это какой-то новый вид дерматита? Ты не заразен?»       Осаму задумчиво почесал подбородок. Можно отложить в голове и покрутить.       «Чуя так часто сидит за бумагами в штабе, что заржавел?»       Он ухмыльнулся. А что, неплохо.       Но каждая новая шутка — даже самая искромётная и креативная! — не встречала никакой реакции, а позже Дазай и вовсе заметил, что веснушек больше и… нет. Не могли же они вот так взять и пропасть, верно?       Сбитый с толку, он поинтересовался у Гин, как так могло выйти, но в ответ получил только молчаливо приподнятую бровь и безразличное пожатие плечами. Коё на удивление оказалась куда разговорчивее, поэтому Осаму поинтересовался у напарника, не пользуется ли тот косметикой. Всё, чего он смог добиться от Чуи, — лилового синяка под глазом и язвительно брошенного: «Тебе косметика теперь куда нужнее, ублюдок».       И это до странного задело. Неужели он всё-таки надавил на ноющую мозоль? Нет, Дазай прекрасно знал, где располагались болевые точки Накахары, но понятия не имел, что тот может по-глупому комплексовать из-за такой мелочи как черта внешности.       Надо признать: то, что мнение Дазая, очевидно, имело для Чуи вес, было приятно. Но приятность эта — с ноткой горечи.       Теперь Осаму откровенно бесило уже отсутствие веснушек на бледных щеках и носу, а их подлое исчезновение почему-то воспринималось как настоящее предательство, как нож в спину.       Конечно же, из-за того, что поводов для издевательств над Чуей стало чуть меньше. И только из-за этого.       Воспоминание об уже такой далёкой глупости из прошлого настигло Дазая, когда он остановился в коридоре Вооруженного детективного агентства, услышав тихо произнесённое Кенджи: «Накахара-сан».       Нечасто услышишь имя портового мафиози, сказанное таким почтительным тоном. Он замер у буфета и прислушался.       — Да, представляешь, мою шляпу унесло ветром, а он помог поймать. Я решил его отблагодарить и сводил поесть гюдон, — с воодушевлением сказал Миядзава.       — Да ну?! — послышался голос Ацуши. — И что потом?       — Ничего, мы славно пообедали. Он спрашивал, как там Кёка. Я сказал, что у неё всё в порядке. Рассказал, как дела у Дазай-сана. Хотел угостить его, но он всё равно за себя заплатил. — Кенджи задумчиво вздохнул. — Наверное, все городские такие щедрые…       — Обалдеть… — За дверью звякнули фарфоровые чашки, а затем Ацуши, понизив голос до шёпота, сказал: — А я всегда знал, что Накахара-сан очень крутой. Я, конечно, немного его побаиваюсь, но мне кажется, у него доброе сердце. Я как-то от Акутагавы слышал…       Такое искреннее восхищение от самых невинных душой членов детективного агентства вызывало улыбку. Дазай даже почувствовал капельку гордости, как будто имел какое-то отношение к тому, что Чуя, между прочим, его Чуя, такой замечательный, и даже детективы не могли этого не подметить.       Осаму не выдержал и толкнул дверь буфета — мальчики тут же притихли, а Накаджима принялся усердно собирать грязные чашки и приборы со стола.       — Ну и что же ты там от Акутагавы слышал, Ацуши-кун?       — А? — переспросил он. — Да нет, ничего.       Ацуши так сильно не умел врать, что Дазай мог бы рассмеяться ему в лицо, если бы у него вот прям сейчас не появилось настроение драматично поиграть в сэмпая.       — Ацуши-кун, если у тебя есть какая-то секретная информация, которая касается наших врагов, ты обязан немедленно доложить об этом Фукудзаве-доно, — как можно более серьёзным тоном сказал Дазай. — Хорошо, что тебя Куникида-кун не услышал, сидел бы ты сейчас в кабинете директора и вещички собирал.       Для пущей важности он сложил руки на груди и постарался нахмуриться. Накаджима так разволновался, что чуть не выронил чашки и на всякий случай вернул их на стол.       — Да ничего там… важного… — Он почесал затылок и потупил взгляд. — Я, наверное, пойду. Там Кёка… помощь, вот.       Ацуши настороженно проскользнул мимо Осаму к двери. Кенджи невозмутимо поднял горящий взгляд от своего обеда:       — Дазай-сан, а можно про Накахару-сана спросить?       — Валяй.       Он плюхнулся на кресло и закинул ноги на столешницу, скрестив лодыжки. Краем глаза заметил, как Ацуши замешкался в проходе — любопытство взыграло.       Дазай ожидал любого невероятного вопроса, вроде тех, что задавали зелёные рекруты в порте.       «Это правда, что Накахара-сан может швыряться небоскрёбами и чёрными дырами?»       «А если он уменьшит вес своего тела до минимума, сможет улететь в космос?»       «А чёрные дыры Порчи способны поглотить весь земной шар?»       — Скажите, а это правда, что он вес шляпы гравитацией увеличивает, поэтому её ветром не уносит?       Осаму на мгновение завис, а затем громко расхохотался, да так, что живот свело. В отличие от других, Кенджи задавал практичные вопросы — о том, что его действительно волновало.       Смахнув выступившие слёзы с уголков глаз, Дазай с улыбкой ответил:       — Да, в этом весь секрет.       — Кру-у-уто! — мечтательно протянул Миядзава. — Вот бы с ним на какое-нибудь расследование сходить.       — Кенджи! — шикнул Ацуши, оглядываясь по сторонам.       Осаму хихикнул. Если бы это услышал Куникида, у него точно бы случился инсульт. И инфаркт. И всё вместе.       — Не думаю, что это возможно. К тому же, из Чуи не такой уж и хороший напарник.       — Правда? — нахмурился Кенджи.       — Просто ужасный. Вечно всё портит, орёт и путается под ногами.       — Дазай-сан, вы ведь врёте, — с сомнением сказал Ацуши.       — Я?! — воскликнул Дазай. — Ни-ко-гда.       Стоило в коридоре послышаться грозным шагам Куникиды, Осаму вскочил с места и поспешно вытолкал мальчиков за дверь, лишь бы самому до конца рабочего дня не попадаться на глаза. Доппо, заметив прохлаждающихся детективов, тут же взял их в оборот и стал раздавать поручения, а Дазай облегчённо вздохнул и сполз спиной по двери.       Пусть отчёт за него пишет кто-нибудь другой. У него сегодня другие планы.

И, чтоб родиться звёздам, нужны миллиарды лет

У нас нет времени их ждать

А потому я провожу меж рыжих точек

Сотни линий, чтобы сто новых созвездий

Осветили всё вокруг, и я видел куда бежать

      Зайдя домой, Дазай тут же бросил взгляд на гэнкан и ожидаемо не заметил там кожаных ботинок Чуи. Опять перерабатывает или разбирается с какой-то срочной задачей от Мори.       За окном уже вечерело, и на Йокогаму потихоньку спускалась темнота. Осаму бросил тренч на вельветовый чёрный диван в гостиной — Чуя будет очень недоволен бардаком — и остановился перед панорамными окнами пентхауса.       Он всё ещё иногда по привычке называл квартиру чуиной. Например, когда пытался засунуть уродскую мохнатую зелёную сидушку для унитаза в корзину для покупок со словами: «Она отлично подходит интерьеру твоего дома». Накахара тогда бросил её обратно на полку и лишь сказал: «Нашего дома».       С тех пор Дазай постоянно ловил вот-вот слетающее с языка твой, заменяя на наш. Трудно было привыкнуть к тому, что у них появилось — казалось, ещё немного, и всё обязательно разрушится. В жизни Осаму редко надолго задерживалось что-то хорошее: оно либо погибало, либо он осмотрительно оставлял это сам, чтобы не сломать и любоваться откуда-то издалека.       Чуя, впрочем, как и всегда, оказался исключением. Он вновь ворвался в его жизнь стремительно и бескомпромиссно, не оставил выбора. Осаму не особо-то сопротивлялся: устал или, возможно, просто повзрослел и успел поверить, что, может быть, хотя бы чуть-чуть счастья вселенная ему задолжала.       Вообще-то, честно сказать, это он был тем, кто ворвался в жизнь Чуи. После встречи в подземелье порта просто не мог отказать себе в удовольствии увидеть его снова, ведь эта чёртова игла так и манила к себе.       Он узнал его новый адрес спустя два звонка, а через час уже прислонялся лбом к холодной двери и стучал. Хотя, скорее, заскрёбся в неё, словно побитый пёс. Чуя даже не стал спрашивать, как Осаму обошёл кучу охраны в небоскрёбе и камеры видеонаблюдения, бесполезно ведь — он знал все трюки бывшего напарника как свои пять пальцев. Точнее, что они всегда у него отыщутся.       Дазай поднял голову, готовясь к удару по лицу или оглушительно захлопнутой двери перед носом. И потерялся, потому что впервые за столько лет наткнулся взглядом на когда-то ненавистные веснушки.       Чуя выглядел по-домашнему, совсем как тогда, когда они жили в общежитии в штабе: в домашних трениках, толстовке, с неаккуратным пучком на затылке. Ни чёртовых перчаток, ни чокера, ни опостылевших чёрно-белых тонов. Уютный, слегка растерянный, но всё ещё Чуя — между бровей тут же образовалась задумчивая складка. А на носу и щеках — россыпь родных медных веснушек.       И зачем он их прятал, вот же тупица.       Дазай склонился к его лицу и выпалил первое, что пришло в голову:       — Дракон.       — Чего? — переспросил Накахара. — Ты под кайфом или напился?       — У тебя на щеке созвездие дракона. В курсе?       Накахара растерянно коснулся кончиками пальцев кожи, а затем слегка округлил глаза, когда понял, о чём речь.       — Придурок, — ответил он, но всё равно сделал шаг назад, давая понять: Дазай может войти. — Что ты здесь делаешь?       — Соскучился, — после паузы сказал он.       Легко с губ Осаму слетала только ложь, правду всегда необходимо было подталкивать. Чуя, ожидаемо, фыркнул — не верит. Он захлопнул дверь и прошлёпал босыми ногами на кухню.       На островке под низко свисающими с потолка лампами стоял одинокий бокал с коктейлем. Без лишних вопросов Чуя достал второй бокал и стал творить магию, а Дазай, без особого интереса разглядывая квартиру, присел на барный стул. Интерьер был минималистичным, ничего особенного, в стиле Чуи, как-то так он себе его жилище и представлял. Хозяин дома интересовал его, конечно, куда больше.       Накахара молча поставил коктейль на стол и сел напротив.       — Что это? — спросил Дазай, скептически разглядывая жидкость.       — Пьяная вишня. — Чуя пожал плечами. — Виски у меня для тебя нет.       — Я не привередлив, — ухмыльнулся Осаму.       Он залпом опрокинул коктейль и закинул в рот вишню. Накахара, прищурившись, внимательно рассматривал его — так он всегда смотрел только на врагов, просчитывая варианты возможного нападения, стратегию отступления, предполагая, в какие болевые точки можно ударить.       Отчего-то в груди кольнуло осознанием: они теперь действительно враги. И ещё сильно хотелось… чего-то. Всего минуту назад Дазай толком не мог объяснить, зачем вообще сюда пришёл. Но вот увидел и понял: он желал всего и сразу. Той остроты, тех эмоций, той иглы, на которую подсел, ещё будучи нескладным тощим подростком, совсем не понимающим своих чувств. Нет, он не хотел возвращаться в Портовую мафию. Но он хотел вернуть себе Чую.       — Как ты узнал мой адрес? — спросил он.       — Ориентировался на свет, — с глупой улыбкой ответил Дазай.       — Свет?       Чуя приподнял бровь.       — Ага. Созвездия подсказали путь, — сказал Осаму. Он протянул руку и осторожно, не касаясь кожи Чуи, провёл невидимые линии между точками. — А вот и Орион. Почему ты теперь их прячешь?       — Мне так больше нравится.       Накахара сделал глоток и отвернулся. Ладонь Осаму упала на стол между ними и сжалась в кулак. Он должен был сказать так много всего. Как сильно скучал по ним двоим, по Чуе, его голосу, его глазам, этим чёртовым веснушкам. И вовсе они не уродливы. Просто один глупый подросток давным-давно всё испортил, потому что не знал, куда девать бушующие внутри чувства. Но вместо этого он, криво улыбнувшись, сказал:       — Они красивые.       «Нет, ты красивый, Чуя».       — Раньше ты считал по-другому, — чуть покраснев, хмыкнул он.       — Мы были детьми.       Вот так просто. Дазай пожал плечами, поднялся из-за стола и прошёл в гостиную, бросив взгляд в панорамное окно. На Йокогаму медленно и тягуче спускалась темнота.       Позже Чуя приготовил новый коктейль, а потом ещё и ещё. В эту ночь они много смеялись и спорили, вспоминали былое, пытаясь накормить годами изголодавшуюся друг по другу тоску. А затем Осаму выводил уже не призрачные, а вполне ощутимые линии на чужом лице, называя вслух созвездия. На правой руке он обнаружил Скорпиона, на левой — Малую Медведицу. На шее языком очертил Змею, а под шумные вздохи, слетающие со рта, кончиком носа под рёбрами нарисовал Октант.       Он навсегда запомнил первый поцелуй и вкус Пьяной вишни на столкнувшихся губах, отлил в граните своей памяти момент, когда послал всё к чертям и отдался Чуе на этом чёрном вельветовом диване. На нём было так тесно и жарко, что после секса они голышом улеглись на пушистый ковёр на полу, так и не добравшись до спальни. Дазай всё время держал Чую за руку, словно опасался, что тот ускользнёт, а когда его сгребли в крепкие объятия, пьяный — то ли от алкоголя, то ли от чувств — прошептал:       — Больше никогда их не прячь.       И Чуя не прятал.       Он моргнул, и воспоминание рассеялось.       Теперь этот дом действительно принадлежал им двоим. Об этом говорили и пачки бинтов в ванной, и очень скромная размером — по сравнению с Чуей, конечно, — зона с одеждой Дазая в шкафу, и пополнившийся бутылками виски бар, и консервированные крабы в холодильнике, к которым он давно пристрастился. И единственное дорогое фото из вечера в «Люпине» на дне ящика прикроватной тумбы.              Оборачиваясь в прошлое, Осаму даже не мог отследить, в какой момент это произошло. Просто случилось, будто так и было предначертано где-то между звёзд, приведших его обратно. В один момент он засыпает в кровати Чуи, лениво перебирая рыжие завитки — они чуть тоньше ближе к шее, — а в другой… Просыпается от того, что в уже их спальню из кухни коварно пробирается аромат свежесваренного американо, а Чуя в его — или уже их? — футболке, болтающейся до колен, шипит из-за обожжённого о горячую турку пальца. Дазай оставляет мягкий поцелуй на покрасневшей подушечке и обещает, что скоро всё пройдёт — будто Накахара не мафиози, у которого на теле больше шрамов от битв, чем у Осаму, а впечатлительная барышня, — но Чуе это нравится.       А Осаму нравится узнавать, что нравится Чуе.       Он вернулся позже, чем обычно, усталый и злой — это слышно по тяжёлой походке в коридоре. Дазай никогда его не встречает, предпочитая по звукам определять, в каком настроении Чуя вернулся домой, чтобы за считанные секунды выбрать наиболее выигрышную стратегию поведения. Это похоже на игру: Накахара всегда первым делом идёт в горячий душ, чтобы смыть с себя пот, кровь и запах улиц.       В зависимости от выбранной стратегии в спальне его ждёт либо обнажённый и готовый на всё Дазай, либо ароматный свежезаваренный чай и тёплые объятия, либо бокал вина и интересная книга, которую Осаму, конечно же, уже прочитал и оценил. Чуя никогда не знает, что будет ждать его завтра и послезавтра — и это ему тоже нравится.       Таким хитростям Дазай у него и научился. Он никогда не знал, что лежит дальше, за рубежом секса, когда ты уже живёшь с кем-то.       И очень удивился впервые оставленному на кухне завтраку с запиской: «Поешь, иначе за шиворот затолкаю». Осаму был уверен, будто не заслуживает какой бы то ни было… заботы. Но потом Чуя купил ему дорогущий брендовый шарф, который наверняка стоил месячную зарплату всех детективов в агентстве, потому что заметил, как Дазай с наступлением холодов чихает и приподнимает воротник пальто озябшими пальцами. Иногда, когда выдавался редкий выходной, Чуя весь день валялся в постели, а вечером выползал из своего подушечного логова в гостиную и умело разминал затёкшие плечи Осаму, засидевшегося за работой в ноутбуке. Дазай знал, что это коварный план, и в конце он окажется затащенным в постель. Но никогда не препятствовал — как Чуе вообще можно в чём-то отказать?       В этот раз Осаму решил действовать по наитию. И когда из приоткрытой двери в ванную показался сначала пар, а затем и Чуя, он отложил книгу на прикроватную тумбу и проводил его облачённую в шёлковую юкату фигуру взглядом.       — Трудный день?       — Что-то вроде того, — глухо пробормотал Накахара.       Они никогда не говорили о работе дома. Это единственное правило, которое не смел нарушать даже Дазай — а он ненавидел правила.       — Ты, кажется, благотворительностью занялся. Чужие шляпки ловишь, детей подкармливаешь. Так и до работы в агентстве рукой подать, — усмехнулся Осаму.       Чуя вздохнул.       — Уже донесли.       — Просто услышал, что у Кенджи появился новый кумир — крутой Накахара-сан.       — Да заткнись ты, — фыркнул Чуя.       Он присел на край кровати и утомлённо помассировал переносицу. Дазай выпутался из покрывала и подполз к нему, кладя подбородок на плечо.       — Близнецы? — тихо спросил он.       Накахара лишь мягко кивнул. Это тоже было чем-то вроде игры: Осаму уже давно успел изучить каждый сантиметр тела Чуи и составил свою личную карту звёздного неба. В переводе с их языка это означало: «Можно поцеловать тебя в плечо?»       Трепетно стянув юкату до локтей, он оставил невесомые поцелуи там, где веснушки вырисовывали созвездие Близнецов. Кожа Чуи пахла привычно — розами, его любимым гелем для душа. Дазай втянул носом родной запах и, наконец, определился, по каким координатам сегодня снова будет искать звёзды.       Он подцепил край юкаты, всё ещё прикрывающей правое плечо, и потянул вниз. Шёлк с лёгкостью заскользил по телу, и Чуя выпутался из рукавов, оставляя ткань лежать на бёдрах — слабо завязанный пояс всё ещё помогал юкате прикрывать нижнюю часть тела. Пускай, у них впереди целая ночь.       Дазай собрал ещё влажные пряди, рассыпавшиеся по спине, и перекинул назад. Он нежно заправил выбившуюся кудряшку за ухо и поцеловал мочку, спускаясь ниже, к шее — там, где на коже белела полоска от чокера. Чуя коротко вздохнул и запустил пальцы в пряди Осаму на макушке, задавая направление поцелуев, контролируя, где задержаться подольше. Дазай и сам прекрасно всё знал, но не мог не подыграть.       Чуя откинул голову на плечо Осаму и склонил её вбок, подставляясь под чужие губы. Дазай понял намёк: продолжил ласкать губами и языком впадинку между шеей и плечом, мягко покусывать ключицы — да, сегодня он выбрал быть нежным, но как тут удержаться? Чуя задышал тяжелее, и тогда Осаму просунул руки под его локтями и провёл ладонями по чувствительной груди, намеренно задевая соски.       Такие моменты для них были редки. Обычно они предпочитали заниматься сексом грязно, пошло, быстро и жёстко. Как будто всё ещё в мафии, словно кто-то вот-вот войдёт и застукает, поэтому всегда надо было торопиться, успеть урвать, пока ещё можно.       Дазай не любил боль, но когда её причинял Чуя — о, это исключение из любого правила. Ему нравилось, с какой силой изящные пальцы сжимались на шее, когда Чуя вбивался в него до такой степени, что на ягодицах оставались красные пятна. Боль, смешанная с удовольствием, о чём ещё можно просить?       В те мгновения, когда у Осаму было настроение подоминировать и оттрахать Чую — желательно, на том самом диване в гостиной, на кухонном столе или, о боже, в тачке, — даже тогда Накахара не переставал командовать, чем ещё больше заводил. Только он мог с членом в заднице в приказном тоне шипеть: «Если ты не поторопишься, я тебя убью, ублюдок».       Почти всегда так и очень редко по-другому.       Но вот они здесь, Чуя тает от хрупких поцелуев и деликатной ласки, жмурится и тихо вздыхает, стоит подушечкам пальцев пройтись по соскам. И каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждый выдох, скользнувший по фарфоровой веснушчатой коже — всё для него, кричит и воет любовью.       Они никогда не говорили три заветных слова вслух, но всегда каким-то образом знали, что это она и есть. Она была, когда Дазай, будучи подростком, плевался ядом и искренне считал, будто ненавидит всё, что связано с Чуей. Она крепла, когда он укладывал бессознательное после Порчи тело на колени и вытирал своими бинтами вымокшие в крови огненные пряди. Она горевала и засыпала, когда он сжигал чёрное пальто и уходил в никуда. Она проснулась, будто и не было четырёх лет, стоило услышать знакомую поступь по лестнице подвала.       И в крепкой хватке каштановых волос, и в шумных вздохах, и в дрожи по телу Чуи струилось ответное, уверенное ялюблютебя.       Он не сдержался первым: развернулся в руках Дазая и набросился на его губы, придавливая к матрасу. Пояс юкаты совсем развязался, и Осаму, откинувшись на спину, с лёгкостью стянул ткань с тела Чуи. Он глухо простонал в рот, почувствовав на губах вкус вишнёвого бальзама. Как в их первую ночь, как с той самой Пьяной вишней, не могущей напоить сильнее.       Чуя потёрся ягодицами об уже давно твёрдый пах Дазая, пока скрытый бельём. От резких, рваных поступательных движений головка члена Чуи лишь слегка касалась его собственного живота, обеспечивая слабую, но хоть какую-то стимуляцию.       — Какой же ты нетерпеливый, — вздохнул Осаму, разрывая поцелуй.       Он облизнул губы, ощутив сладкий вкус на языке, и обхватил бедра Чуи ладонями.       — У меня был дерьмовый день. Имей, блядь, совесть.       Накахара откинул волосы за плечи наклонился, чтобы вновь поцеловать. Когда между ними оставались миллиметры, Дазай прошептал:       — А у меня на тебя другие планы.       И ловко перевернул Чую, нависнув над ним. Тот охнул от неожиданности, но быстро принял правила игры и вытянул руки над головой, укладывая их на подушку. Словно демонстрируя всем своим видом: ну, давай, вот он я.       — Если будешь копаться…       — Знаю, ты меня убьёшь. — Дазай оставил самый невинный в мире поцелуй на кончике носа и потянулся к тумбочке. — Чуя постоянно забывает, что так только сделает мне одолжение, — пробормотал он, выуживая из ящика тюбик смазки и упаковку презервативов.       В ответ услышал только раздражённый цок языком. Чуя ненавидел разговоры о смерти и самоубийстве, постепенно отучивая Осаму даже шутить об этом. Ему хватило пары случаев, когда приходилось тащить Дазая с распоротыми запястьями к Мори посреди ночи и пихать пальцы в его рот, чтобы вызвать рвоту. Так что Осаму всё чаще старался сдерживаться. Он всё ещё учился быть рядом.       Накахара тоже кое-чему учился. Например, без сопротивления принимать ласку и не хмуриться, когда Дазай показывал своё искреннее восхищение его телом. Постепенно на Чуе не осталось ни миллиметра, которые бы Осаму не покрыл поцелуями. Потому что он этого заслуживал. Потому что почитать его, любить его, отдавать всего себя и даже больше было так же естественно, как и дышать. И именно этим Дазай хотел заняться сегодня ночью.       Он оставил смазку и презервативы в складках покрывала и вернулся к Чуе.       — Придётся потерпеть, — прошептал Осаму в его ухо. И чтобы заглушить возмущённое бормотание, принялся оставлять дорожку мокрых поцелуев от виска к скуле, от скулы к щеке, от щеки к чувствительной шее и ключицам, не переставая шёпотом произносить названия обнаруженных созвездий: — Хамелеон. Эридан. Дракон. Орион. Змея. Ох, Секс-тант…       Пальцы Чуи вновь зарылись в волосы на макушке, царапая кожу ногтями. Он всем телом льнул к Дазаю, жадно выгибал поясницу, пытаясь быть ещё ближе, ощутить каждое касание губ. И тихо хрипло простонал, когда Осаму, наконец, вобрал в рот сосок.       — Дазай, — выдохнул Чуя.       — Терпение, мой дорогой Чуя, — ответил он, медленно обводя языком другой сосок. — Терпение всегда вознаграждается.       Вопреки собственным словам, Осаму уже и сам не мог терпеть, но очень старался не отходить от своего плана. Он обходительно и невесомо поглаживал ладонями любимое тело: крепкие бицепсы рук, подтянутые бока и напряжённый живот, где под кожей прощупывались твёрдые мышцы. Он кончиком языка, как и тогда, в первую ночь, соединял влажными линиями в созвездия веснушки, рассыпавшиеся по коже прямо над пупком.       Иногда созвездия на теле Чуи пересекали шрамы. Один от предательского клинка Ширасэ, второй, побольше, остался со времен Войны Драконьих голов. А вот этот, на левом боку, Дазай оставил сам, когда они, дурачась, поспорили, будто он точно промажет с расстояния семи метров. Клинок прошёл по касательной, он промазал нарочно. Шрамов было так много… И все они тоже были картой — картой их общего прошлого.       Осаму как-то прочитал, что Орион — самое яркое созвездие на ночном небе. Но был уверен, будто где-то там есть плеяда ещё ярче, ещё совершеннее, ещё горячее — и, будь он астрономом, непременно назвал бы это созвездие именем Чуи. Услышав такую отвратительно романтичную глупость вслух, тот бы точно фыркнул, но всё равно очаровательно покраснел.       Старательно игнорируя истекающую смазкой головку члена, Осаму устроился между разведённых коленей Чуи и отполз назад. Хватка на волосах исчезла, и Накахара уронил руку на простыню, комкая ткань в кулаке. Его грудь тяжело и быстро вздымалась, а губы искривились в требовательном оскале.       — Какого хрена?       — Чем больше ты будешь возмущаться… — проговорил Дазай, обхватывая ладонью лодыжку и приподнимая ногу, чтобы оставить поцелуй на косточке. — Тем медленнее я буду подбираться к твоей заднице, так и знай.       — Ты…       — Невыносимый мудак.       Он прошёлся губами по голени вверх, не обделив вниманием острое колено, и подобрался к бедру — одному из самых чувствительных мест на теле Чуи. Здесь стоило задержаться подольше, тщательно зацеловать внутреннюю сторону, не забывая круговыми движениями поглаживать внешнюю — и остановиться ровно на впадинке между бедром и лобком, где начинаются аккуратные рыжие завитки. И — о! — бинго. После тихих стонов предвкушения раздался злой рык, и Чуя топнул ногой по матрасу.       — Дазай!       В его голосе уже слышалось абсолютно не скрываемое нетерпение и дорогие Осаму те самые капризные нотки. Он непонимающе приподнял брови и как бы невзначай обдал горячим дыханием дёрнувшийся член с такой соблазнительно выступившей капелькой смазки. Очень хотелось её слизать, но рано. Его собственный член уже изнывал от нетерпения и стоял колом, но сегодня речь вовсе не о нём.       Дазай принялся ласкать языком и губами внутреннюю часть другого бедра, всё ещё поглаживая ладонями оба. Он, словно кот, потёрся щекой о кожу. Чуя закусил губу и заёрзал на кровати, прекрасно понимая: никакие мольбы, капризы и даже злость не заставят Осаму отступить от задуманного — он сделает всё, что хотел.       Дазай нежно прикусил бедро.       — Не дёргайся, хуже будет.       — Сука, — зажмурившись, прошипел Чуя в потолок.       — Ты ведь можешь потерпеть, верно? — бормотал между поцелуями Дазай, спускаясь к колену. — Побудь хоть раз хорошим мальчиком.       Напоследок он не удержался и укусил Чую за косточку на лодыжке, услышав нетерпеливое бормотание. Что-то про крышесносный минет, который Дазаю больше точно не светит за такие выходки. Он хмыкнул. Что ж, это стоило того.       Осаму потянулся к тюбику смазки, и Чуя слегка успокоился в своём стремительно нарастающем рвении получить то, что ему по праву положено. Обильно смазав пальцы, Дазай вновь устроился между коленей, которые Накахара послушно развёл шире. Их взгляды встретились, и Дазай ощутил, как сердце глухо ухнуло и ударилось о рёбра. Раскрасневшийся, с зацелованными губами и растрёпанными волосами, замерший в предвкушении ласки, Чуя выглядел великолепно.       — И правда, ярче Ориона.       Осаму понял, что произнёс это вслух только тогда, когда Чуя растерянно переспросил:       — Что?       — Ты красивый, — с улыбкой сказал Дазай.       — Хватит уже болтать.       Сколько бы раз он это ни говорил, тот всегда смущался. Словно считал, что это ложь, сказанная из жалости или лучших побуждений. И если миллиона раз будет недостаточно, он скажет миллиард — лишь бы Чуя сам в это поверил.       Смазка согрелась от тепла рук. Дазай мягко и успокаивающе обвёл влажным пальцем вход, заставляя мышцы расслабиться, и, поймав шумный выдох Чуи, аккуратно толкнулся внутрь. В нём было чертовски узко, но так горячо, что его член дёрнулся в боксерах, напоминая о себе. На серой ткани уже растеклось тёмное влажное пятно, но Осаму сжал зубы, медленно выдохнул и приказал себе не торопиться.       Он нежно, но уверенно поглаживал внутренние стенки, подготавливая для себя Чую. И как только заметил хмурую складку между бровей, тут же стал покрывать лёгкими поцелуями длину члена — от самой головки до мошонки, не стимулируя, но отвлекая от первых неприятных ощущений.       — Дазай, я не хрустальный, — хриплым голосом произнёс Чуя.       Он кинул быстрый взгляд на Осаму и подмахнул бёдрами навстречу его руке, давая понять, что готов принять больше.       — Я прекрасно это знаю, — ответил Дазай. Он легко нащупал простату, и Чуя вздрогнул, громко простонав. Конечно, он не хрустальный, он куда драгоценней. — Ты бы слышал, как звучишь, просто чёртова песня.       — Тогда, ох… — Осаму медленно добавил второй палец, искренне наслаждаясь, как Накахара резко откинул голову на подушку, прогибаясь в пояснице. — Сделай так, чтобы я, блядь, звучал громче.       — О, именно это я и собираюсь сделать. Чуя такой умный, так быстро разгадал мой план. — Дазай развёл пальцы внутри, чувствуя, как податливо растягиваются мышцы. Он лишь слегка прошёлся по простате, но Чуя уже заметался по простыни, изо всей силы комкая ткань в кулаке. Продолжая двигаться внутри, Осаму позже добавил третий, понимая, что готов позорно кончить в трусы уже от того, какие звуки издаёт Чуя и как горячо и соблазнительно его пальцы с хлюпаньем смазки входят внутрь. — Какой же ты невероятный, чёрт…       Он наклонился, чтобы прикусить внутреннюю часть бедра, пройтись языком по привлекательным изгибам ягодиц, ни на секунду не переставая удерживать темп. Его хотелось взять, поглотить, заклеймить. Мой, мой, мой.       Не в силах дальше терпеть, Осаму вытащил пальцы и с хищным удовлетворением оглядел свою работу: из разработанного, пульсирующего входа приглашающе вытекали капли смазки. Он потянулся к презервативу, однако услышал тихое, но твёрдое:       — Нет.       Чуя, приподнявшись на локтях, уверенно и открыто смотрел на Дазая. И от этого взгляда по спине прошла горячая дрожь. С трудом сглотнув, он — что было отнюдь ему не свойственно — не нашёл слов и просто кивнул.       Подрагивающими руками Осаму, наконец, стянул с себя бельё и обильно смазал член. Он закинул одну ногу Чуи на плечо и, расслабляюще поглаживая его кожу, пристроил головку ко входу.       Дазай медленно толкнулся внутрь, едва не зашипев от ощущения тесноты и жара. Ощутив напряжение в чужом теле, он стал покрывать влажными мелкими поцелуями колено.       — Д-давай, — выдавил на выдохе Чуя.       И Осаму продвинулся дальше, не сумев сдержать собственный стон. От того, как Чуя восхитительно сжимался вокруг его члена, как сладко и часто дышал, сносило к чертям крышу. Он вошёл до конца и закинул вторую ногу на своё плечо, упираясь ладонями в кровать по бокам Накахары.       — Восхитительный, — почти в беспамятстве от нахлынувших ощущений пробормотал Осаму. — Ты просто восхитительный, Чуя Накахара.       Такие слова произносились только во время секса, хотя называть это сексом, пожалуй, было кощунством. К Дазаю всегда возвращалась его привычная болтливость, когда они занимались любовью. Раньше ему казалось, что это выражение звучит слишком высокопарно и претенциозно, обычный физиологический процесс, сброс напряжения, взаимопомощь — что угодно, но не любовь.       Оказалось, что он по-глупому ошибался. Заниматься любовью — это ловить ртом чужие вздохи, переплетать пальцы, сцеловывать капельки пота с висков и дрожать от невесомых касаний кончиков пальцев к лицу. Вот как сейчас.       — Осаму, — одними губами прошептал Чуя, ведя костяшками по щеке.       Он никогда не закончит фразу, но Дазай знает. Когда с губ вишнёвого вкуса слетает его имя, это значит ялюблютебя.       Когда Дазай вслух перечисляет созвездия, это значит ятебятоже.       Движения плавные, неторопливые. Он давал Чуе привыкнуть к ощущениям, а себе — подобрать нужный темп. Они не отрывали друг от друга взгляда, словно оба до сих пор опасались, что этот сон когда-нибудь закончится. Чуя проснётся в одиночестве в своём пентхаусе, а Дазай — в общежитии агентства в окружении пустых бутылок из-под виски.       Но только это вовсе не сон, и в подтверждение этому Осаму услышал слишком реальный надрывный стон, за которым последовал ещё один, и ещё, и ещё с каждым толчком. Чуя оторвал взгляд первым, запрокинул голову и прикрыл веки, позволяя самым родным рукам вновь и вновь изучающе бродить по своему телу.       — Вот так, детка. Я обожаю слушать, как ты стонешь, — в полубеспамятстве бормотал Дазай. Он отлично знал, как Чуя в тайне млел от такого обращения. — Обожаю смотреть, как ты жадно извиваешься, кончаешь подо мной.       Прикосновения Чуи же были беспорядочными: он то царапал ногтями слишком чувствительную без привычных бинтов шею, то оттягивал корни волос, то скользил ладонями по плечам, рукам и груди — там, где навсегда остался шрам от косы бывшего босса.       — Ничего лучше в жизни не видел. Такой очаровательный, прекрасный, бесподобный…       Дазай не позволял себе полностью отдаться инстинктам и сохранял рассудок, жадно вглядывался в выражение лица, подмечая крохотные изменения — вот так, вот сейчас идеально, потому что Чуя слишком знакомо сморщил нос и по-особому закусил губу, как обычно делал, когда ему было слишком хорошо. Дазая ведёт, когда Чуе хорошо.       Понимая, что долго так не протянет, Осаму обхватил ладонью его член и провёл по длине, срывая этим последние предохранители.       — Дазай, я…       Чуя, абсолютно потерявшись в ощущениях от сверхстимуляции, вцепился в плечи Дазая до боли, до белых пятен, что потом наверняка превратятся в синяки.       — Идеален, — между мелкими смазанными поцелуями шептал Дазай, — чертовски совершенен. Давай, детка, кончай.              Ещё пара толчков, движений рукой, и вязкая тёплая сперма брызнула на пальцы и ладонь, всё ещё ласкающие член, и одновременно с этим Чуя протяжно застонал, ставя точку и для Осаму.       Он, крупно вздрогнув, кончил внутрь, уткнувшись лбом в мокрую от пота, часто вздымающуюся грудь. Оглушающий звон в ушах исчез, и он лениво улыбнулся, почувствовав, как Чуя под ним зашевелился. Когда к нему вернётся ясное сознание, наверняка будет ворчать — ещё бы, Дазай такой беспорядок устроил. Но ворчать будет недолго и скорее для вида, сам ведь предложил.       Осаму не выходил из него, наслаждаясь моментом, восстанавливая сбитое дыхание, упиваясь тем, как быстро в груди Чуи колотилось сердце, как правильно он под ним ощущался, как ласково его пальцы ерошили спутанные каштановые пряди на затылке.       — Дазай.       — М?       Он приподнял голову, размещая подбородок на сложенных ладонях. Чуя, раскрасневшийся и утомлённый, но довольный, приподнял бровь.       — Мы потные, липкие и все в сперме.       — О, а я и не заметил.       Накахара на это лишь фыркнул. Дазай, закатив глаза, приподнялся на локтях, медленно вышел из него и откатился в сторону. Тот собрался было встать с кровати, чтобы принять душ и сменить постельное, но Осаму коварно разрушил его планы: обхватил за живот и притянул к себе, сгребая в объятия.       — Фу, мерзость. Дазай, отпусти!       Он, не очень-то стараясь, попытался вырваться, но Дазай на это только рассмеялся. Если бы Чуя действительно хотел, он бы мог и конечности переломать, чтобы освободиться от захвата. Это была одна из маленьких шалостей — необходимое притворство, призванное показать: я тебе не потакаю, у меня вообще-то всё под контролем, но иногда ты всё же достоин моего снисхождения, несмотря на гнусные пакости.       — Мы всё равно потные, липкие и в сперме, так какая разница? — пробормотал Дазай в его ухо.       — Болван.       Чуя не нашёл подходящий аргумент — а скорее, просто устал — и лениво вздохнул в его руках. Осаму натянул покрывало до пояса и, устроившись на подушке, опустил взгляд на его спину.       Прямо от вьющихся рыжих завитков на шее, и до поясницы, бледная кожа была усыпана веснушками. Подушечкой пальца он стал соединять крохотные рыжие точки, прислушиваясь к тому, как сонно выравнивается дыхание напротив.       Да, где-то однажды появится скопление самых ярких во вселенной звёзд, и оно непременно соединится в созвездие. В созвездие, что носило бы его имя.