Вишлист

Несколько стопок соджу быстро дали о себе знать: Рюджин совсем потеряла способность фокусироваться на друзьях, всё активнее покушавшихся на её праздничный кошелёк. «Кто празднует, тот и платит», — с горечью вспоминала Шин, каждый год пересчитывая оставшееся после праздника. И, как нетрудно догадаться, итог неизбежно оказывался плачевным. Пока Рюджин в который раз за вечер глубоко сожалела, что знакома с этими курицами с детства, Юна, Черён и Лиа не упускали возможности посмеяться над ней, с показным усердием изучая меню для людей высшего класса. Да, издеваться друг над другом в день рождения — крепчайшая традиция их женской компании. И, может быть, Рюджин была бы не прочь присоединиться к привычному для них веселью, да только всё внимание Шин приковала очаровательная брюнетка в углу стола. Её с недавних пор девушка — Хван Йеджи. Та смущённо улыбалась и прятала покрасневшие щёки за бокалом, когда Рюджин на неё смотрела. В этом году всё кардинально изменилось: у Шин Рюджин появились отношения. Не изменяя самой себе, Шин отмечала свой день рождения всё так же пьяной, но при этом список её желаний кардинально отличался от прошлогоднего. К слову о желаниях, Рюджин насчитала всего два: 1. Покинуть наскучившее заведение. 2. Отлизать Хван Йеджи. Вторая мысль постепенно сводила Шин с ума. Смех поднимал настроение, но глупых шуток подруг было недостаточно, чтобы утолить то, что она чувствовала. Больше всего на свете она желала тело своей девушки. Рюджин решила, что будет честна с собой, и наконец признала: полгода поцелуев по углам их общей квартиры — больше чем недостаточно. Если говорить об отношениях между Шин и Хван, то всё было предельно ясно: они жили вместе, гуляли за ручку, обнимались при просмотре фильмов, готовили по рецептам из тиктока и всегда поддерживали друг друга. В общем, стабильность. Эти моменты Рюджин отмечала как несомненно приятные. Даже очень и очень приятные. Но всё-таки в сексуальном плане Шин испытывала разочарование. Благо времяпрепровождение с любимой всегда было достаточно интересным, чтобы отвлечь её от непристойных мыслей. Сейчас, когда Йеджи сидела так близко, дикое желание одолевало Шин, моля прикоснуться. Рюджин растворялась, почти тонула в ощущениях каждый раз, как Хван оказывалась рядом. Хотелось прижимать её к себе и не отпускать, подарить оргазм, позволить ей расслабиться, отпустить себя, будучи окутанной безоговорочной любовью. Рука на бедре Йеджи — как якорь. Удерживает от падения в пропасть, которую Рюджин видит перед собой. — Девчонки, мне кажется, нам пора, — Юна метнула беглый взгляд к ладони Шин, поглаживающей бедро Хван опасно близко к краю чёрной мини-юбки. Черён, наблюдавшую за парой с лёгкой улыбкой, фраза Юны позабавила: ведь каждый за столом прекрасно понимал сексуальный подтекст этого комментария. — Да, я согласна, — послышалось от Лии, пока она проверяла сумочку на наличие блеска для губ. Юна, Черён и Лиа делили общую комнату в общежитии, и в назначенное время соседки обязывались быть в комнате полным составом, а лучше — в кроватях, видя десятый сон. И, кажется, влюблённым это только на руку. Поздравив Рюджин ещё раз пятьдесят, девочки ушли, при этом тихонько хихикая и называя Шин «пьяной развратницей». «Кто бы говорил», — подумала виновница торжества, ведь никак не могла гарантировать отсутствие вибратора в одном из подарков от подруг. Но то, что она была под недурным градусом, никак нельзя было оспорить. — А что мы будем делать? — Йеджи выглядела так, словно даже примерно не представляла возможный ответ Рюджин. А Шин могла и, тем более, хотела ответить грязно. Рюджин не раз допускала мысль, что её желания — это слишком. Слишком для такой молодой пары и такой невинной Хван. До их романа Йеджи даже не целовалась. Она была скромна и очень серьёзно относилась к отношениям. Месяцы совместной жизни наглядно очертили границы дозволенного, что вынуждало Шин отказывать себе во многом. Но, конечно же, она никак не хотела давить на свою любимую девушку и потакать исключительно собственному влечению. Если разговоры когда-то и заходили о сексе, то уже казались неправдой. В последний раз пара возвращалась к ним при переезде около пяти месяцев назад. Тогда Йеджи чётко дала понять: пока не готова. Поэтому, по крупицам собирая остатки самоконтроля, Рюджин и не смела вспоминать об этом вслух. Хван была запретным плодом, который находился в опасной близости, будто нарочно провоцируя его попробовать. — Вернёмся домой? — предложила Рюджин. Даже не посягая на тело Хван, молча пить чай, не отводя от неё взгляда, уже представлялось Шин идеальным завершением дня. Рюджин грезила о каждой минуте, проведённой вдвоём. И вдруг с удивлением поняла: желание обладать Йеджи — не просто похоть. Шин впервые по-настоящему любила, и так сильно, что порой не могла совладать со своими чувствами. Хван была достойна удовольствия, которое Рюджин мечтала предложить. Но всё же, переступая через себя, она проявляла толерантность к Хван, старалась не давить. Йеджи окинула её неоднозначным взглядом — Рюджин не смогла его прочитать — и закусила губу, сомневаясь, стоит ли говорить то, что она хочет. Отбросив сомнения, аккуратно начала: — У меня есть ещё один подарок для тебя. Я думала об этом целую неделю и пришла к тому, что ты заслуживаешь большего. То есть я бы хотела подарить тебе больше. Если бы Рюджин умела читать мысли, она бы точно начала с Йеджи. Но, к сожалению, нет. Любопытство съедало. Но она, предсказуемо, едва ли была способна мыслить трезво. — Хорошо, как скажешь, — Рюджин согласилась бы на всё, что бы Йеджи ни предложила. И когда речь зашла о подарках, никак не хотела противиться заботе и вниманию от любимой. Хван одарила Рюджин милейшей улыбкой, а потом открыла телефон, собираясь вызвать такси. Машина встретила их за считанные минуты, и вот пара уже направлялась домой под мотивы какой-то популярной попсы на вкус водителя. Рюджин то и дело поглядывала на Хван, пока та что-то печатала, отвернув от неё телефон. Йеджи во второй раз за день вводила Шин в любопытство, но не позволяла никоим образом его утолить. Звук уведомления, адресованного Рюджин, прозвучал как раз тогда, когда весёлая песня прекратилась. Она ещё раз взглянула на Хван: та смотрела в окно. На стекле остался лёгкий след от её дыхания. На удивление, писала Йеджи, что только подогревало интерес Шин. Особенно забавляло то, как Хван поглядывала на неё, тщетно пытаясь подавить улыбку. «Милая», — среагировала на это явление Рюджин. Открыв чат с возлюбленной — с её же фотографией на обоях переписки — Шин чуть не подавилась слюной. «Ты бы хотела получить этот подарок?» — гласило сообщение. А ниже — фотография девушки в очаровательном нежно-розовом комплекте кружевного нижнего белья. Рюджин перестала дышать. Этого не могло быть. Йеджи, которая даже на пляже купалась в шортах? Прислала это. Сама. Розовое кружево, их лампа, её бедро, изгиб талии. На фото Йеджи лежала на боку, игриво приподняв розовую прядь, открывая вид на грудь, мягко собранную лифом. Золотистые блики от лампы ложились на её ключицы, делая кожу похожей на нагретый мёд. «Ты подаришь мне себя?» — написала Рюджин дрожащими пальцами. Остальные слова исчезли, не желая складываться. Она перевела взгляд на Йеджи и поймала блеск её глаз — влажный, решительный, испуганный одновременно. Время потянулось вязко. Как жвачка во рту Йеджи сегодня — вишнёвая, клейкая, не оторваться. Тот самый запах, которым она облилась из ярко-розового флакона, заполнил салон. Сладкий, тяжёлый, он смешивался с соджу на губах Рюджин, с вибрацией мотора, с теплом, которое вдруг стало некуда девать. Машина не замедляла хода, но Рюджин могла бы поклясться: они еле ползут. Они приехали. Шин не догадывалась, что произойдёт. Или она уснула в туалете ресторана, перебрав с алкоголем? Обойдя машину, Йеджи подошла к ней. Кончиками пальцев задела предплечье. Дразня, провела по открытой майкой коже — прохладными подушечками, едва ощутимо. Рюджин замерла, ловя этот мимолётный след. Хван хотела увлечь за собой, а Шин отчаянно грезила поддаться. Йеджи молча двинулась вперёд, будто не она затеяла эту наглую игру. Для Рюджин задач не оставалось: сегодня Хван взяла инициативу. Игра, правила которой принадлежали только ей. Чёткий план её хитрой девочки. Так на неё похоже. В лифте не слышалось ни шороха. Только напряжение, густое, как сироп, и сердце Рюджин — оно колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках. Йеджи стояла рядом. Не касалась. Но от неё исходил жар — Рюджин чувствовала кожей, каждой клеткой. И запах. Тот самый. Вишнёвая жвачка, нагретая телом. Она хотела вдохнуть глубже, но боялась, что это будет слишком громко в тишине. Двери распахнулись. Шаг. Порог. Сумочка Йеджи на привычном месте. А потом спина прижата к двери, и губы Хван на её губах. Йеджи целовала так, будто хотела забрать себе всё — каждый вздох, каждую секунду, каждую мысль. Губы Хван мягкие, настойчивые, невозможные. Во рту привкус соджу и вишни — и что-то ещё, глубокое, только её. Язык Рюджин скользнул по нижней губе Хван — сладко, пленительно, как тот самый леденец, который они делили в парке месяц назад. Отстраниться, чтобы вдохнуть, — пытка. Дышать? Необязательно. Есть запах её духов, жар тела, стук её сердца — или это своё? Рюджин уже не отличает. Ноги больше не держат — или держат, но она не спешит проверять. В реальности Йеджи не просто позволяет собой наслаждаться. Она напирает. Делает шаг навстречу. Робко, но с каждым разом смелее. Возвращает каждое прикосновение, каждую дерзость. Будто весь вечер только и ждала, когда можно будет перестать сдерживаться. Обувь летит в стороны с глухим стуком. Куртки сброшены на пол. Руки путаются в одежде — и это бесит, но одновременно заставляет улыбаться в поцелуй. Они целовались у двери — жадно, сбивчиво, словно догоняя полгода запретов. Руки Рюджин скользили по спине Йеджи, сжимали ткань топа, тянули вверх, но Хван перехватывала её запястья, смеялась в губы и отстранялась ровно на секунду — чтобы снова припасть, уже нетерпеливее. — В спальню, — выдохнула Йеджи куда-то в угол рта. Рюджин не помнила, как они двинулись. Коридор, три шага. Она ударилась плечом о косяк — даже не охнула. Йеджи тянула её за собой, не разжимая пальцев, потом развернулась, толкнула Шин в грудь, и та полетела на кровать спиной, сбитая с ритма, смеясь, задыхаясь от поцелуев, которые всё ещё не прекращались. Колени Йеджи упёрлись в матрас по бокам её бёдер. Вес — живой, горячий, правильный. Волосы упали на лицо Рюджин, защекотали щёки, и она улыбнулась — не сдержалась. — Ты как так быстро научилась? — прошептала Шин, глядя снизу вверх на затуманенное лицо Хван. — Представляла этот момент, — серьёзно ответила Йеджи. И улыбнулась — смущённо, пьяно, невинно и развратно одновременно. Рюджин задохнулась. Потому что это была её Йеджи. Которая училась для неё. Смотрела, запоминала, ждала. А потом Йеджи снова её поцеловала — и это был уже не тот робкий девичий поцелуй у двери. Другой. Глубокий, жадный, с языком, с прикусами нижней губы, с тем, как она провела ногтями по ключицам Рюджин сквозь тонкую майку — оставляя белые полоски, которые тут же розовели. Белый топ с рюшами, который так шёл Йеджи в ресторане, теперь только мешал. Плечи оголены — но этого мало. Каждый миллиметр кожи был жизненно необходим. Рюджин хотела видеть всё. Памятью. Навсегда. Рука Хван упёрлась ей в грудь, отстраняясь на секунду. Топ полетел на пол. Полупрозрачный розовый лиф. Тот самый. С фотографии, лишившей Рюджин здравомыслия. Конечно, Йеджи надела его специально. Знала. Хитрая. Застёжка поддалась легко. Лиф скользнул вниз — и Рюджин замерла, потому что вдруг стало страшно. Не от того, что делает. А от того, как сильно этого хотела. Она провела пальцами по ключицам Йеджи — медленно, почти благоговейно. Кожа под подушечками была горячей, с лёгкой дрожью. Потом ниже. Обвела грудь, не касаясь сосков, просто контуром — чувствуя, как Хван выдыхает, как её дыхание сбивается ещё до того, как началось. Губы Рюджин нашли сосок — неспешно, чуть слышно. И Йеджи застонала. Тихо, растерянно, будто сама от себя не ожидала. Боже. Какая же она. Какая же она. Рюджин хотела запомнить этот звук навсегда. Втянула глубже, слушая, как сбивается дыхание, как пальцы Хван запутываются в её волосах — сжимают, но не останавливают. Никогда не останавливают. Даже в самых смелых мечтах Шин не представляла их первый раз таким. Что Йеджи будет цепляться за неё, выгибаться, позволять наслаждаться собой. Что она будет такой открытой. Такой своей. — Господи, — шепчет Рюджин ей в кожу, в тепло, в солоноватый привкус, который останется на губах до утра. — Какая же ты… Слов нет. Их не существует. Только движения. Только то, как Йеджи ведёт бёдрами, не прося, а требуя. Губы смещаются на другую грудь, пальцы гладят шею, ключицы — там, где золотились блики на фотографии. Йеджи сжимает тёмные пряди сильнее, когда Шин задевает особенно чувствительное место. Одобрение — в том, как тело подаётся навстречу. В том, как бёдра сжимают её бока, не давая уйти. Ласки становятся глубже. Медленнее. Рюджин спускается ниже, оглаживая живот — и чувствует, как мышцы напрягаются под пальцами, как Йеджи задерживает дыхание. Каждый поцелуй — за ночь, когда хотелось, но нельзя. Каждое прикосновение — за утро, когда просыпалась рядом и только сжимала простыню, боясь сделать лишнее движение. Живот Хван дрожит. Кожа горячая, с мурашками — они бегут под пальцами, как мелкие волны. Пальцы Рюджин тянутся под пояс юбки — замирают на секунду, спрашивая. — Пожалуйста, — шёпот, сбивчивый, почти неразборчивый. Выдох, который пахнет соджу и желанием — острым, терпким. Рюджин смотрит вверх. Затуманенные глаза Йеджи. Пальцы, сжимающие простыню так, что побелели костяшки. Губы приоткрыты, грудь вздымается — и вся она, вся, здесь, сейчас, для неё. Она ждала. Вся дрожала от нетерпения. Разве можно передумать? Юбка скользит вниз — Хван приподнимает таз сама, без слов. Кружевные трусики почти прозрачные, ничего не скрывающие. Но этого мало. Рюджин проводит по краю резинки кончиками пальцев — чувствует, как Йеджи вздрагивает, как её бёдра непроизвольно приподнимаются навстречу. Она медлит. Смотрит. Наслаждается тем, как Хван кусает губу, чтобы не застонать громче. Как закрывает глаза, а потом открывает — и в этом взгляде всё: и «да», и «пожалуйста», и «если ты сейчас остановишься, я никогда тебя не прощу». Пальцы тянут резинку. Бёдра Йеджи дрожат — крупной, неконтролируемой дрожью — но не отстраняются. Только простыня под пальцами сжимается туже. Ниже. К бёдрам. Губы касаются внутренней поверхности бедра — медленно, почти невесомо. Рюджин чувствует, как под её губами напрягается мышца, как Йеджи ловит воздух ртом. Кожа здесь особенно горячая, особенно мягкая. Пахнет мылом и, едва уловимо, мускусом — тем самым, от которого кружится голова. Вдох — сорвавшийся. Пальцы в волосах мёртвой хваткой сжали и замерли. Рюджин дразнит. Нарочно. Потому что можно. Потому что Йеджи дала согласие. Потому что она хочет слышать, как та просит. Губы скользят близко, но не туда. Снова и снова. Каждый раз чуть ближе, каждый раз недостаточно. Зрачки Йеджи расширены, губы приоткрыты, дыхание сбито — каждое движение Рюджин отзывается в теле Хван дрожью. — Пожалуйста, — громче, с хрипотцой, почти с болью. Проси. Давно хотела услышать, как просишь. Рюджин ловит этот звук — и он идёт по ней током, от затылка до кончиков пальцев. Ещё поцелуй. Чуть выше. Тело Йеджи выгибается навстречу, имя Рюджин срывается с губ — сбивчиво, умоляюще, как молитва. И когда губы касаются самого центра — наконец-то, наконец — Йеджи замирает. Вся. Даже дышать перестаёт. А потом выдыхает громко, с дрожью, с всхлипом, который разбивается где-то в груди Рюджин. Вкус. Солоноватая сладость, тающая на языке, как мороженое, которое забыли в машине. Тёплая, живая, своя. Жар, текучесть, влажность — и запах, который теперь въестся в память навсегда. Пряный, острый, живой. Рюджин пробует медленно — языком, губами, всем ртом. Слушает каждый вздох Хван. Когда дыхание сбивается — ускоряется. Когда пальцы вцепляются в волосы — замедляется, дразнит, ласкает, заставляет просить снова. Влаги становится всё больше, и Рюджин скользит легко, без сопротивления. Она находит то место, от которого Йеджи выгибается всем телом, — и бьёт туда снова и снова, языком, губами, ритмом. Она внутри — медленно, с вопросом. И чувствует, как Хван раскрывается, принимает, отвечает. Бёдра сами подаются навстречу, ловя ритм, которого ещё не было. Два пальца — в такт дыханию. Губы не отпускают её. — Не останавливайся, — хрипит Йеджи. — Пожалуйста, не останавливайся. Не привыкла отказывать. Быстрее. Глубже. В такт каждому движению, каждому сбивчивому «ещё». Наконец тело Йеджи выгибается дугой. Она замирает на секунду — вся, до кончиков пальцев — и выдыхает. Долго, с дрожью, с именем Рюджин на губах. Пальцы разжимаются в волосах. Тело обмякает, тяжелеет, падает в простыни — и Рюджин ловит её, не даёт уйти, прижимается ближе. Тишина окутывает резко, без предупреждения. Только тяжёлое дыхание. Только пальцы Йеджи, всё ещё запутанные в тёмных прядях, но уже без силы — нежно, расслабленно. Только жар, разлившийся в груди у обеих. Рюджин поднимается, скользит выше, прижимается к ней. Йеджи обнимает слабо, но сразу, ни секунды сомнения. Кожа Хван влажная, горячая. Пахнет потом, сексом, вишнёвой жвачкой — всё смешалось в один пьянящий коктейль, и Рюджин вдыхает его, запоминая каждую ноту. — С днём рождения, — шепчет Хван куда-то в ключицу. Рюджин улыбается в её волосы. Не находит ответа. Только зарывается лицом в шею, вдыхает, чувствует, как бьётся сердце Йеджи — ещё быстро, ещё не остыло. Она думала, что хочет двух вещей. Покинуть ресторан. Отлизать Хван Йеджи. Теперь этот список казался смешным. Всё, что она хотела на самом деле, лежало в её руках и тихо дышало.

***

Утро встретило сухостью во рту и тупой болью в висках. Соджу напоминал о себе с особой жестокостью. Рюджин облизнула губы — вчерашний привкус. Вишня. И Йеджи. Всё ещё Йеджи. Кажется, этот вкус въелся навсегда. Шторы пропускали первые лучи — бледные, ещё холодные. Рюджин не открывала глаз, просто слушала. Дыхание Йеджи рядом — ровное, глубокое. Её тело под одеялом горячее, расслабленное. Пахло сном, постельным бельём и, сквозь это всё, тем же сладким флаконом, который теперь въелся в подушку. Рюджин разлепила веки, потянулась к телефону на тумбочке. Экран резанул яркостью. Первое уведомление от Юны. «Юна, 08:12: Ну что, отлизала?» Шин усмехнулась. Рядом пошевелилась Йеджи, что-то прошептала во сне и прижалась теснее. Рюджин уткнулась носом в её макушку, вдохнула и не ответила. Потому что правильный ответ был неприличным даже для неё.