Сильнее соли

С самого рождения четырнадцатый год подряд Хан Джисон считает зубами ступеньки. В сыром подъезде пахнет мочой и мёртвыми крысами, что трупами сгущаются в одну смесь рвоты какого-то бомжа, которому снова негде переночевать. Джисон не чувствует этого запаха уже давно, ведь слился с потрескавшейся шпаклёвкой ярко-зелёных, облёвано-разрисованных стен. За дверью квартиры, откуда за волосы его выкидывает отец, слышится лишь крик матери и побои, пока она пытается защититься. Джисон лежит на ступеньках, барабаня по бетону какой-то новый ритм, что всплывает в голове на фоне таких привычных криков. В подъезде безумно холодно: его выгнали в одной лишь футболке. Он садится на ледяной бетон, во рту вкус железа: он сплёвывает накопившуюся слюну и поднимает голову вверх, чтобы остановить кровь из носа, ведь удары отца, как всегда отбиваются не только ритмом очередной песни в голове. Джисона клонит в сон, но если он уснёт здесь — сдохнет, как крысы и бомжи в этом морге. Крики стихают. Отец уснул? Он ударяет себя по щекам, достаёт разбитый телефон из кармана треников и ищет нужный контакт. — Мам… — с дрожащей хрипотой говорит Джисон. — Мне очень холодно, мам. Впусти… Мама ничего не отвечает, сбрасывает звонок. Щелчок входной двери доносится где-то сзади — она уходит сразу же, не проронив и слова. Джисон через боль в костях поднимается с лестницы, молча заходит в место, где лучше умереть, чем жить. На пороге — осколки от побитых бутылок, в коридоре на стене — выбитые отпечатки от кулаков и его засохшая кровь. Он переступает через стекло, быстро прошмыгнув на кухню за аптечкой. Отец уснул, мама призраком сидит на диване, смотря какую-то программу по телевизору и заливая в себя очередную бутылку. Джисон делает вид, что его не существует, молча ищет ватку, достаёт пачку пельменей из морозилки и бежит в комнату. В грязном зеркале его встречают две струйки крови и опухший нос. Он прикладывает холод к переносице, заталкивает вату в ноздри и считает. Джисон не плачет уже очень давно, а боль снимается лишь порезами от отцовской бритвы и сигаретами, что он крадёт из маминых карманов. — Я ночую у тебя, поэтому либо съёбывай к друзьям, либо спи на диване. Моя спина не выдержит спать на кухне, — мама в полудрёме кидает эту фразу, после чего, шатаясь, плюхается на его собственную кровать. Только вот у него нет друзей. Джисон выдыхает, считая до трёх. Он кладёт ватку в карман, возвращает пельмени в морозилку, и идёт обратно в комнату, которую снова придётся убирать от блевоты утром. — Я на секунду, — отрезает Джисон, взяв чёрную толстовку со стула. Мама даже не услышала его. Далее выученный сценарий: ключи — на комоде, куртка наверняка валяется где-то в коридоре на полу в осколках, мамина пачка — на кухне на подоконнике около мёртвого цветка, краски — в портфеле в шкафу у входа. Джисон бродит по квартире бесшумно. Даже когда ногой ступает на стекло, что с болью утыкается в носок, он и писка не произносит. Лишь аккуратно откидывает его в сторону. Сигареты у мамы закончились, но около подоконника лежит что-то похожее на них. Самокрутки отца: видимо, больной мозг не дошёл до них. Курить хочется невозможно, поэтому Джисон забирает смятые бумажки. — Похуй, — шепчет он себе под нос. У отца всегда русская рулетка вместо решений. Табак там или трава — Джисону плевать. Он накидывает на себя пуховик и выходит из ада. В школьном портфеле звенят баллончики краски, в ушах просто звенит. Звук открывшейся железной двери пищит на весь район, а в лицо бьёт снег. Панельки вот-вот съедят его, но, надев дешевые проводные наушники, сбежать от этого легче простого. Джисон поджигает самокрутку отца, сжигая падающие снежинки и сливаясь с дымом от труб какого-то завода вдалеке. Он выдыхает через нос: слизистую приятно разъедает. Эффекта пока никакого. Сигареты как сигареты. Снег под ногами выедает подошву ботинок, пока музыка выедает все мысли из головы. До ближайшей железки идти около двадцати минут, поэтому крутить любимый плейлист, напялив воротник пуховика по глаза, можно до бесконечности. Баллончики от краски звенят где-то за спиной, пока Джисон шагает по мокрому белому полю: срезать через безлюдные места стало его привычкой. Грозные дома, что вот-вот задушат до смерти, становятся всё меньше и меньше, скрываясь за пеленой режущей метели. Его трясёт, а точка ближайшей станции, находящейся прямо перед ним, немного расплывается. Приятно. Вкусно. По-новому. Джисон доползает до любимого тайного места, к чьим стенам ещё никто никогда не прикасался. В туннеле под путями намного теплее, тут никогда никого нет, только свет от фонарей немного освещает края. Он ставит фонарик напротив стены, рассматривая весь туннель. Джисон достаёт баллончики, опираясь на бетон. Мозг расплывается как желе, вырывая из реальности. Ладно, не просто сигарета. Приятно. Вкусно. По-новому. В голову вьюгой влетают новые картинки, которых до этого никогда не было. Музыка стимулирует поток эмоций ещё больше, поэтому он не теряет ни секунды и начинает творить. Творить ли? Или просто убегать из дома каждый раз, когда голова снова встречается с обшарпанными стенами, а зубы считают ступеньки, глотая пыль с привкусом чьей-то мочи? Джисон истерично смеётся, вырывая все внутренние органы наружу. Хочется кричать, смеяться, раскрошить собственные руки лезвием. Но есть только пустая стена, расплывчатое сознание и бесконечный поток идей разукрасить туннель. Тот самый ребёнок, что просто лепит себя из жёлтого грязного снега, потому что остальной попросту растаял. Тот самый ребёнок, что первый раз видит столько всего перед собой, поэтому быстро выводит сознание на стену. Получается коряво, скудно и ни капли не красиво. Для Джисона сейчас красиво всё. Стоит поднять руку чуть выше, как в череп снова стучится отцовская самокрутка, подкидывая ощущения, которых не было никогда. Приятно. Вкусно. По-новому. Туннель, ранее украшенный только трещинами, вырисовывается разноцветным калейдоскопом в расширенных зрачках, пока Джисон опирается на край стены, смотря на снежинки около уличного фонаря. Светает. На дне розовых облаков — лицо незнакомой ему бездны. Ещё немного — он провалится в сон, упав лицом в грязный снег. — Не плачь, — шепчет Джисон, вглядываясь то в своё первое искусство, то в рассветные лезвия, — это всего лишь ещё один день. Обида стирается внезапным порывом истерического смеха. Сознание расходится на несколько частей. Приятно. Вкусно. По-новому. Нужно вернуться домой. Да, домой. Он смазано помнит, как добрался до дома: помнит только как упал лицом в лужу, зацепившись за разваленную плиту тротуара. Кажется, в воду летит птичий помёт, когда он вглядывается в разноцветные облака, наполняя пуховик мерзостью. Приятно. Уже не очень вкусно. Но всё ещё по-новому. — Чёртова сука! — доносится до ушей аж с третьего этажа, пока Джисон считает ступеньки, специально замедляя шаг, чтобы попасть домой как можно позже. Кости ломит, череп трещит, а на душе весело до чёртиков: отцовская самокрутка не отпускает до конца, полностью выедая бдительность и концентрацию. Звук разбитой бутылки доносится уже с четвёртого этажа: Джисон даже под травкой может различить, какое именно стекло ударяется об пол или стены. Последний лестничный пролёт сопровождается побоями, входная дверь как всегда открыта нараспашку. Ему многого стоит незаметно проскользнуть через очередные истеричные крики. Он аккуратно ставит школьный портфель в коридор, снимая пуховик. А потом… Видит, что отец завалил мать на кухонный диван, приставив лезвие к горлу. — Где она, отвечай?! — ядовито плюёт он ей в лицо. Джисон молча смотрит на эту картину, выискивая что-нибудь под руку. Краска. Он быстро возвращается в коридор к рюкзаку, взяв самый большой баллончик. — Да как же ты заебал! — замахивается он, ударяя отца по затылку. Только вот силы маленького хрупкого ребёнка не хватает, чтобы отключить сознание конченого наркомана. Отец разворачивается, смотря своими тёмными красными животными глазами. Джисону не выжить: хватка перекидывается с матери на него, пока лезвие от бутылки упирается в горло. Умереть от отцовских рук — самая жалкая смерть, которую он не заслуживает. Умереть — лучший подарок, который сделает ему Бог. Только вот Бога нет, а сквозь крики его мозг расщепляется на тысячи вселенных: он не слышит ничего, что желчью пускается из отцовского рта. Лишь чувствует запах перегара вперемешку со сладковатым отливом порошка. У отца желтый язык, красные глаза и синяя кожа. У Джисона ноль причин противостоять, поэтому он просто ждёт, пока стекло, наконец, воткнётся ему в глотку, и он больше не проснётся. — Давай, убей своё жалкое подобие, — с хрипотой шепчет Джисон. — До чего же ещё можно опуститься за дозу? Отец сдавливает горло сильнее, остриё утыкается куда-то в подбородок. «Сейчас. Давай. Убей меня сейчас, прошу». Что вообще нужно чувствовать, когда ты четырнадцать лет живёшь в чужой желчи, зализывая побои каждый раз, стоит тебе только пискнуть? Страх? Желание выжить? У Джисона нет ничего. От отца всегда воняет то мочой, то травой, то солью. От матери всегда воняет дешевым табаком и алкоголем. От Хан Джисона воняет отсутствием сил бороться. В глазах кромешная тьма, он перестаёт слышать, улавливая лишь последний женский крик. Мама бьёт разбитой бутылкой отца по и так изувеченному черепу, пока Джисон падает на плитку, сталкиваясь зубами с грязным полом. Последнее, что Джисон помнит — то, что мама тащит его в комнату, как мокрого крысёныша. — Спать и не влезать больше в эти разборки! — говорит она, захлопывая дверь. Джисон смотрит на лужу блевоты около кровати, но лишь переступает её, плюхаясь на жесткий матрас, совершенно забыв о том, что он весь мокрый и грязный. Он падает в свой жуткий, тёмный и такой любимый астрал, мечтая не проснуться. «Завтра не должно наступить. Умоляю».

☆・。・。・★

Пятнадцатый год подряд Хан Джисон считает зубами ступеньки подъезда и вылизывает грязь на полу собственной комнаты. Целый год он смакует новый вкус: вкус сожжённой в лёгких травмы, снюхивая остатки дизайнерского ада с родительского стола. — Открывай, выродок! — кричит и колотит в его двери отец, грозясь выбить челюсть. — Я знаю, что это ты украл их! Сегодня маму забирает скорая, ведь она не выдержала чужих ударов, упав с лестницы у выхода из квартиры. Сегодня отец отдаёт последние деньги, откупается от правоохранительных органов, спихнув всё на несчастный случай и воздействие алкоголя. То, что в квартире держат несколько видов наркотиков умалчивают даже врачи: никому не нужна ни лишняя работа, ни очередная семья, что, скорее всего, сдохнет в этой же квартире от синтетики. Про присутствие ребёнка никто никогда не знал. Удары в дверь отбиваются в маленький комод, который Джисон перетянул к ручке, чтобы отец, даже если сломает замок, не смог открыть её. Вскрытые опиаты лежат около его головы, пока он глотает слёзы, бьёт себя по ушам, чтобы не слышать. В комнате пахнет блевотой, кровью и мочой: нос снова начал лить красную желчь, пока он выташнивал все внутренности. По полу раскинуты вещи, отец после срыва сломал его единственную и любимую гитару. Джисон больше не хочет быть здесь. Не может. После рвотных позывов он не может заглотнуть его последний шанс и мечту оказаться там, где его зубы не будут считать ступеньки, синяки не будут космосом развиваться на теле, а боль в рёбрах перестанет ныть. — Умри! — кричит он то ли себе, то ли отцу, который грозит вырубить дверь кочергой. — Пожалуйста, умри сегодня… — уже шепчет. Точечный зрачок, не реагирующий на свет, смотрит в бездну фиолетовых лучей рассвета за щёлочкой между шторами. Дыхание поверхностное, он пытается дышать всё реже и реже, но так и не умирает. Нужно ещё. Ещё. Ещё. Ещё. На столе стоит недельный недопитый заплесневелый чай. Это единственная жидкость, которую он может себе сейчас позволить. Через боль и вялость тела Джисон трупом доползает до чашки. Раз. Лёгкие сжимает всё сильнее. Два. Кровь из носа смешивается со слезами под угрозы отца. Три. Полумёртвым мусором он тянется к чашке. Стены комнаты трясутся и молят его покинуть этот ад. В штанах ужасно мокро, ведь сходить под себя намного легче, нежели выбираться из своей коморки. Вина и отвращение к себе кричат о том, что он не имеет права жить, раз ступил на тропинку, вытоптанную самым ненавистным ему человеком — отцом. Таблетки летят в рот — плесень вызывает новый поток рвоты, но Джисон сглатывает. В последний раз. Посиневшие губы вырезаются в жалкое подобие улыбки: он вот-вот закончит эти мучения. Комната сжирает его без остатка, инсультом смакуя каждый кусок изувеченных грязных мозга и сердца. Отцовский опиум даёт ему последний шанс, но плесень от чая уже выедает каждый орган. Джисона не трясёт — его гвоздями приковывает к полу. Он лежит в собственной рвоте и моче, внутри плесень разрастается, а таблетки опарышами выедают последние детские клетки мозга. Джисон понимает, что ему до безумия страшно. Страшно выжить, когда он находится на грани. — Пожалуйста… — хрипит он, всматриваясь в потолок, где тёмные точки разрастаются в геометрической прогрессии. В этом доме он никому не нужен: ни матери, ни отцу, ни себе. Так будет легче. В первую очередь для него. Точки превращаются в одну большую чёрную дыру. Дыхание вот-вот остановится. Он прикрывает глаза, вдыхая запах последних минут жизни со вкусом дерьма. Ему больше не встать. Джисон хоронит себя в своей же комнате. Он хоронит себя в новой волне, где нет ни отцовских угроз, ни жалобных криков матери пощадить хотя бы сына, ни дыхания, ни сердцебиения, ни его самого. Это был последний щелчок в пробитой голове. Хан Джисон, тот самый ребёнок, что лицом падал в птичий помёт и лепил себя из жёлтого снега, наконец, засыпает. Теперь в своём астральном псевдомире он со смертью на «ты».