Розы и полынь

Ты дарила мне розы - розы пахли полынью…

             Он без повода дарил пошлые розы цвета дорогого вина в дурацкой черно-золотой упаковке. Скалился, перекатывая зубочистку языком от одного уголка губ в другой, и неизменно выдыхал очередную грязную шутку, от которой одновременно хотелось сгореть со стыда и рассмеяться. Нарушал все мыслимые и немыслимые правила этики, забывал о субординации и позволял делать с собой все эти вещи, которые бы не простил никому другому.       Алтану нравилось то, каким особенным он был для него, хоть и не понимал причин этого. Вадим был старше, опытнее и сильнее. Будь его воля, он бы давно уже мог показать себя во всей своей жуткой, почти демонической силе, с легкостью подчинив во всех смыслах хрупкого на его фоне младшего Дагбаева, но не делал этого, терпя и крики, и звонкие пощечины, и вывернутые запястья рук. Казалось, что Дракон уже достаточно изучил его вдоль и поперек, чтобы знать каждую следующую реакцию и предсказывать все последующие события. И почему-то продолжал нарываться. Это бесило и заставляло задуматься.       Алтан не был идиотом, не был глупым или неразумным истеричным ребенком, каким его считали даже в собственном клане. К своему сожалению, он понимал слишком многое во всем происходящем и был слишком чувствителен к событиям, касающимся его самого. А потому быстро соотнес все действия Вадима и вывел для себя собственные правила.       Не забывать, что рядом с тобой тот, кто убьет не задумываясь.       Не давать подобраться ближе, чем он уже был.       Не показывать, что все понимаешь.       Не реагировать никак иначе, кроме как на сильный, но все еще полезный раздражитель.       Не влюбляться.       Каждое такое «не» было выведено тонким лезвием скальпеля на переломанных ногах, а потом перекрыто золотой вязью татуировки. И Алтан, заведомо зная, что уже проиграл, следовал им и делал вид, что он все еще холодный, капризный мальчишка, не способный более ни на что, как раздавать приказы и гонять по мелким поручениям своего лучшего наемника.

…Знала все мои песни, шевелила губами.

Исчезала мгновенно, не сидела в засаде,      

Никогда не дышала тихонько в трубу…

      У Алтана были ухажеры еще до той катастрофы и даже сталкеры, которые страшно выводили его из себя и не удостаивались ничем большим, чем презрительного взгляда. Его сверстники по-глупому надеялись на его снисхождение, пытаясь дарить какие-то абсолютно бесполезные для младшего Дагбаева дорогие безделушки. Алтан не принимал подарков и ухаживаний, гордо вздергивая нос и кривя ухмылки. А после аварии было уже не до этого. Последнее родное и близкое покинуло его, оставив один на один с разодранным в клочья сердцем и с миром, который его ненавидел. И юный Дагбаев научился ненавидеть в ответ.       А потом появился Вадим. Смазливый по своей молодости, мокрый из-за начавшегося дождя и с этой своей глупой ухмылкой. Он терпеливо и со смехом сносил грубости от Алтана и любые, даже самые глупые, задания от бабушки. Израненное сердце вдруг возжелало вновь почувствовать хоть что-то и, игнорируя доводы разума, потянулось к тому единственному, кто был не похож на остальных.       И Алтан бы сдался очень скоро, но… Вадим исчез сразу, как выполнил задание старика Баатара — доставил «неблагодарного мальчишку» в клан. И сердце снова оказалось разбито, а боль, подобно любому химическому катализатору вдруг оказалась отличной силой для того, чтобы окончательно не сломаться.       

…Мы скрывались в машинах равнодушных таксистов,      

по ночным автострадам, нарезали круги.

Ты любила холодный обжигающий виски

и легонько касалась горячей руки…

            Вернувшийся в его жизнь Вадим любил и умел пить. Из всего многообразия алкоголя, который только с легкостью мог предоставить ему Алтан, в его присутствии Дракон неизменно пил только охлажденный, неразбавленный виски. Развалившийся на подушках Дагбаев перекатывал на языке вино и слушал глупые байки со службы, наблюдая с холодным, безучастным лицом за тем, как идеально-прозрачный бокал крутили в сильных пальцах. Алтану виски, да и в принципе весь крепкий алкоголь, не нравился, но ради Вадима выбрал несколько лучших марок и хранил их в особняке.       — Как вы можете пить эту фруктовую кислятину, Ваше Золотейшество? — произнес однажды Дракон, забрав из рук Дагбаева бокал с темно-рубиновым вином и сделав глоток. Лицо его скривилось то ли в притворстве, то ли и правда вкус вина так подействовал на него. Разморенный после тяжелого дня тренировкой, горячей ванной и руками профессионального массажиста Алтан совершенно никак не отреагировал на такое бестактное и бессовестное поведение наемника. Но и бокал обратно в руки он не принял. Смерив Вадима взглядом, Дагбаев демонстративно берет другой бокал и наливает вина больше половины, все так же демонстративно делая глоток.       

…А потом было лето мы прощались и знали,

Мы с тобой одной крови, мы небесных кровей.

Твои драные джинсы и монгольские скулы,

Ты была тайной зазнобой моей…

      Вадим никогда не признается, несмотря на всю свою прямолинейность, что это лето было самым лучшим в его жизни. Алтан ругался на переменчивую питерскую погоду и неожиданно ударившую жару. Даже самые отъявленные трудоголики предпочли отдохнуть в эти дни, а не парится в офисах с не справляющимися кондиционерами. Работы не было.       Дракон сменил свои джинсы на шорты, а от майки вообще избавился. Прислуга и охрана после драконовых слов «худшая охрана — мертвая охрана, Золтейшество», тоже сменили одежду. И только верный себе Алтан до последнего не желал расставаться со своими черными костюмами и сидел под кондиционерами, маясь от натурального безделья. Но сдался и все же откопал где-то светлые брюки и рубашку из натурального хлопка. И, натянув на свои собранные в пучок волосы широкополую шляпу, отправился к басеину на заднем дворе особняка, наслаждаться холодными коктейлями и наблюдать из-под ресниц и темных линз очков за расслабленно плавающим в большом ярко-розовом надувном кругу-фламинго Вадимом, который притащил эту абсолютную безвкусицу дня два назад.       Вадиму вид расслабленного начальства нравился. А еще он прекрасно знал, что ему простят и этот фламинго-круг, и Леди Гагу в машине, и пошлые темно-бордовые розы в глупой черно-золотой упаковке, и тупые шутки, от которых так мило алеют высокие скулы Алтана. Он ведь не тупой амбал, который все решает только силой, как привыкли думать о нем даже в этом прогнившем насквозь клане.       Он сумел разглядеть среди этих пустышек настоящее золото и видел, как безуспешно пытается скрыться за шипением и мнимым раздражением строптивый молодой босс. Он же прекрасно понимал — никому другому его Золотко не позволило бы подобные выходки. Он ведь мог давно получить то, что хотел, но решил терпеливо ждать, пока последнее глупое, по его мнению, «не» рухнет. И поэтому продолжал нарываться на крики, пощечины и вывихнутые запястья, нарушая все мыслимые и немыслимые правила этики, забывая о субординации и позволяя делать все то, за что другим бы давно уже как минимум переломал кости.       — Когда-нибудь, — говорит Алтан, глядя на него из-за очков, — ты подавишься этой своей зубочисткой и умрешь.       Вадим смеется и перекатывает зубочистку языком от одного уголка к другому, тут же выдыхая:       — Заботитесь обо мне, Золотейшество?              

Ты дарила мне розы — розы пахли полынью…