некстати

Сперва ничего не мешало. Бриллинг вернулся домой, сбросил пальто и, не чувствуя вкуса, прожевал ужин, приготовленный хозяйкой приличных меблированных комнат, которые он снял на время остановки в Москве. Вытащил из нижнего ящика письменного стола — он ещё в первый вечер разложился, никогда не любил жить на чемоданах — альбом и, перекинув все наброски до чистого листа, провёл ладонью по шершавой поверхности. Повертел между пальцами карандаш — он не заметил, когда успел искусать верхушку, не лучший знак — и поставил точку среди белого пространства. Из точки вытянулась линия. Но вместо застрелившегося студента, питомца Амалии, вдруг вышел другой мальчишка, студентом так и не ставший. Эраст Фандорин, коллежский регистратор, письмоводитель в Сыскном управлении. Смоляные вьющиеся волосы, светлые голубые глаза, трепещущие длинные ресницы, забавно поджимающийся нос, бескровные по болезни губы и вместе с тем так легко вспыхивающие щёки. Ничего из этого в наброске передать не получилось, однако смущённый взгляд из-под ресниц, он, кажется, поймал. Комнатка с пошлыми обоями за двенадцать целковых, в которой книг больше, чем прочих личных вещей, добродушная хозяйка с щами и микстурами — совсем не худший старт. А что до игры в стойко и благородно исцеляющегося от смертельной раны офицера, — игры, так быстро развеевшейся, только речь зашла о деле — разве сам Бриллинг однажды не желал предстать кем-то другим или хотя бы лучшей версией себя перед особенными людьми? Особенными, хм. Вот, что он чётко понял в комнатке за двенадцать целковых, вертя на мизинце перстень: у Фандорина есть цель и компас, и он не свернёт с избранного пути — это раз. Фандорин с первого взгляда очарован шефом — это два. Корсет, убранный с чужих глаз, вовсе не для защиты и даже не для осанки — это три. Другие легко могли пропустить и, очевидно, пропускали, но Бриллинг знал, куда смотреть и как слушать. Чистый подбородок без следов щетины или бритья. Гладкая шея, на которой не выступает кадык. Голос, в котором слышно, что низкие ноты взяты упражнениями. Наконец, привычная сутулость — приходилось горбиться, раз «Лорда Байрона» поверх швов пока не надеть. А это значило только одно — перед ним человек, мужчина, который в самом прямом смысле сделал себя сам. Как-то выправил нужные документы на имя Эраста — и отчего взял такое… кучерявое? — сокрыл прошлое с платьями и гувернантками и готов был сражаться за будущее. И всё же Фандорин избрал сыскную службу, где каждый день могли раскрыть его самого. «Интересно», подумал Бриллинг. А о том, как часто по ранней юности любопытство приводило его на край пропасти, думать не стал.

***

Поморщившись, Бриллинг обтёр руки мокрой тряпкой: он терпеть не мог меловую пыль на ладонях, но… На пороге помаячила кучерявая голова — рыскающий по кабинету взгляд остановился на нём, и бескровные губы растянулись в улыбке. Фандорину — статному, вытянутому, как спица: неужели только снял швы и вновь в корсете? — удивительно шёл мундир. Другое дело, что в делах, куда Бриллинг собирался его употребить, блестящие пуговицы на грубом сукне были совсем некстати. Ничего, это вопрос решаемый. Надавив на плечо — тянуть руку пришлось высоко — и усадив кучерявую голову на стул, чтобы зря не возвышалась, Бриллинг вдохновенно приступил к своему любимому занятию — болтовне. Про нигилистов вышло особенно хорошо. Он эту породу терпеть не мог — как-нибудь потом расскажет, за что, — но на них так легко было спускать всех собак, всё раздутое полицейское управление. Непринуждённо он выдавал загодя подготовленную речь, а сам поглядывал, как менялось лицо нового подопечного. Потому что Бриллингу правда было интересно. С его способностями было открыто немало дорог — и, быть может, полезнее он оказался бы, избрав политическую стезю, но жгучее любопытство привело его в сыск и, в конце концов, в Третье отделение. Ему было интересно, как люди убивают, как, изворачиваясь, заметают следы или упрямо предстают перед следствием. Но ещё интересней было — почему. Когда Бриллинг убивал, он делал это из необходимости, угрозы жизни или делу. Причины всех прочих рано или поздно сводились к ограниченному списку, но неизбежно обрастали индивидуальными нюансами, которые мог отбросить суд, но не он. Интересно было, как люди, когда у них есть хоть крохотный выбор, хоть его иллюзия, выбирают дело жизни. Отчего становятся художниками, докторами, юристами или идут в сыскной отдел. Бриллингу, наконец, было интересно, как устроен человек, переживший нападение нанятого «Азазелем» убийцы, пусть это и было так некстати. — Мне кажется, ваше высокоблагородие… — Шеф. — …шеф, что вы зря оставляете в стороне леди Эстер. О, разве можно оставить миледи в стороне? И всё же он напрасно надеялся, что Фандорин забудет о завещании. Амалия провернула дело слишком грубо — за ней такое водилось, а расхлёбывать кашу, которую она заварила, теперь остальным. — Ступайте, mon cher. — Ласковое слово легло на язык случайно и естественно, как солнечный зайчик. — Едва ли вы обнаружите след убийцы в доме леди Эстер, но вперёд, думайте своей головой, разведывайте сами! Знакомство в любом случае приятное и полезное. Баронессе поклон. Для кого знакомство будет приятным, он не уточнил, и Фандорин отправился наносить визит вежливости. И только лишь. А Бриллинг остался за столом, где гора документов то и дело сотрясалась новыми белоснежными лавинами, оседающими завалами. Ребёнок бюргера и русской певички, попавшей во Франкфурт с гастролями и так его и не покинувшей, Бриллинг попал в приют в шесть лет. В швейцарский эстернат для девочек — в семь. Он помнил слякоть и клёны в огне, стук колёс — как взрослому, ему сообщили, что они едут в другую страну — и пустые поля, а потом много-много синего неба, жар камина, рельефный глобус с приятными на ощупь Альпами, добрые глаза наставниц, мягкие сарафаны и слабо расцветавшие улыбки воспитанниц. Когда ему исполнилось двенадцать, он постучался в кабинет навестившей приют леди Эстер, и спустя неделю его перевели из швейцарского эстерната в баварский. Для мальчиков. С условием, что сперва наставники помогут ему скрывать… несоответствия, но в дальнейшем маскировка и адаптация в доме, полном мальчишек, на нём. Он и не ждал большего — ему с головой хватало того, что миледи действительно увидела в нём того, кто он есть. Поняла, что природа порой замысловато собирает человека, а не просто лепит, как заготовку, из глины. По пути в Мюнхен Бриллинг с баронессой оказались в купе совершенно одни, и та сообщила, что хотела бы по завершении основного обучения направить его в Россию. И что он волен сам выбрать себе новое имя, пока поезд ещё стучит колёсами. Цепляясь за шершавую ткань форменных брюк, блуждая в тумане эскизных мыслей, он припоминал материны сказки, которые она напевно рассказывала, склонившись над кроватью — и имя, простое и ясное, вдруг вышло к нему на свет. Так он стал Иваном-царевичем, Иванушкой-дурачком, а может, кем-то между — самозванцем по праву рождения.

***

Остаток дня он неспешно разбирал донесения на нигилистов последних недель: от серьёзных сведений о подготовке терактов — вот эту группу он и возьмёт в разработку — до жалоб преподавателей на студентов, в своей комнате после занятий распевавших Марсельезу. Задумавшись, Бриллинг брал в руку карандаш и черкал на обороте отчёта — сперва беседку в некой подмосковной даче, потом полевую птичку по памяти, гнутый подсвечник. А затем вновь — лицо с застенчивым взглядом из-под длинных ресниц. Заполнив лист, прятал под другими бумагами и доставал новый. Пунцовый закат, пробирающийся в кабинет и сквозь шторы, ещё не догорел, как Фандорин перешагнул порог, неловко цепляясь большими пальцами за карманы брюк. Конечно, миледи и её педагогическая теория растрогали его, и он вернулся, раскаявшись во всех подозрениях. Жаль, он не мог взглянуть иначе. В первый и последний раз Бриллинг позволил себе на мгновение задуматься — что было бы, попади Фандорин в эстернат годами раньше? Его чуткая интуиция — он ведь ткнул в леди Эстер не наугад — уже была бы отточенным мечом, крепкий ум — молотом в твёрдой руке, а от юношеской неуверенности, удвоенной отражением, не осталось бы и следа. Что ж, прошлое непоправимо. — Ладно, к делу. — Бриллинг прервал бесполезные размышления. — Возьмётесь за Зурова… Как у вас с картами? — Учитель географии говорил, я делаю успехи. — Лёгкая улыбка расплылась на честном и серьёзном лице Фандорина. Бриллинг вздохнул. Из шкафчика, где отчего-то хранились конфискованные колоды, достал пару и сразу вскрыл, отработанным жестом сжав до треска заклейки. Вообще-то он предпочитал коммерческие, умственные игры, где мог полагаться на себя, а не на случай, но… — Играете? Фандорин не играл, но оказался старательным учеником: едва ли не высунув язык, записывал масти, порядок и карточный жаргон в кожаную книжечку, похожую на ту, что была у Бриллинга. Потом аккуратно вырисовывал на полях сердечки и ромбы. Взял свою колоду, перетасовал: — Шеф? — Да? — Всё равно не понимаю, отчего дама старше валета. — Ну ничего. — Он хлопнул по плечу Фандорина, старательно раскладывающего карты по старшинству. — По крайней мере вы не проиграете жену, раз у вас её нет. — Жену? — Озадаченно тот поднял смущённый взгляд. — Именно так. В начале века один князь, имеющий слабость к азартной игре, сошёлся за карточным столом с одним графом, который воспользовался этой слабостью — раз за разом обыгрывал его, пока не обчистил до нитки, после чего предложил пойти ва-банк и поставил весь свой выигрыш против жены князя. Тот в отчаянии согласился на эту партию — и вновь проиграл. Жена после широкой огласки расторгла с ним брак, вышла замуж за графа и, представьте себе, какой был скандал, посмела быть счастливой! Так, о чём бишь я… — Бриллинг замер, Фандорин, уставившись на него круглыми глазами, снова моргнул. — А, давайте сыграем партию в штосс, сперва я банкомётом. После пятого подряд фандоринского выигрыша Бриллинг едва не пошутил, что везения в любви он может не ждать. Но не стал расстраивать юную душу. — Новичкам везёт. — Ямочки прорезались на щеках Фандорина. — Так и скажете Зурову, если везение вас не оставит, — он усмехнулся. — А мне везёт, что мы играли без ставок, иначе вы бы раздели меня до исподнего. — Довольно заметив, как щёки удачливого понтёра залились краской, Бриллинг потянулся за его картами, локтем сдвинув рассыпанные по столу бумаги. — Обычно играют каждую партию новой колодой, но мы не станем сбрасывать эти под стол — мало ли кто ещё в управлении решит научиться карточному мастерству. Он хмыкнул и, пружиня пятками, отнёс колоды обратно в шкаф, а повернувшись, обнаружил: Фандорин замер, разглядывая что-то в развороченных бумагах. — Это я? — Брови изогнулись над почти комично раскрытыми голубыми глазами. Ч-чёрт. Надо было сразу жечь. — Порой я делаю наброски подозреваемых и прочих причастных к делу. — Бриллинг склонил голову набок, скрестив руки на груди и не приближаясь. — И вас. Как вы могли заметить, в нашей работе оказываются полезными очень разные навыки. — Понадеялся, усмешка вышла не сильно кривой. — Но ведь… — Фандорин в открытую потянулся за листом. — Это не просто навык, это красиво! Он поднял бровь. — Нет, правда, шеф! Пусть портретное сходство не абсолютно… — Бриллинг хмыкнул. — Ой, простите, я не это имел в виду, я хотел сказать, что здесь будто бы важнее нечто внутреннее, что вы поймали что-то моё… — Фандорин окончательно смутился и упёрся взглядом в ладони. И всё же спросил, не поднимая головы: — Я могу взять рисунок себе? — Спасибо, mon cher. — Отчего-то хлопок по плечу вышел слабым, а голос хриплым. — Лучше возьмите в кассе двести рублей на проигрыш. И отправляйтесь — карточный угар ждёт вас. Фандорин исчез, взмахнув на прощание белым шарфом, так похожим на бриллингов. А он вновь склонился над бумагами в газовом свете лампы, и буквы, поплыв на долю секунды, встали на место. Спустя пятнадцать минут он телеграфировал своему человеку у Зурова. Вечер за картами — развлечение для юного сыщика, так пусть погрузится в пробирающий до костей азарт, пока Бриллинг думает, куда направить его неиссякаемую энергию. И всё же. Лучше, если за ним приглядят. Спустя два часа в пробившемся сквозь занавески сумраке Бриллингу передали записку. «Your fledgling is as sweet as his name and is of a great promise, indeed. He bears a certain resemblance of you. What a pity he didn't get to us earlier». Подписи не было, но когда бы он не узнал крупные буквы и завитушки миледи? Они шли путём прогресса, но ради конфиденциальности порой нужно было свернуть на милую аллею старомодности, он понимал. Механически Бриллинг поднёс руку с плотной надухаренной бумагой к свече и поморщился. «A certain resemblance of you». Если бы. Будь Фандорин похож на него, смог бы он любоваться слишком доверчиво раскрытыми светлыми глазами? Записка быстро обуглилась, и он задержал ладонь над свечой, не двигая её ровно столько, чтобы не получилось ожога.

***

Тело ломило, скручивало и влекло к земле; в чужом облике он возвращался в управление, прорезая сероватый рассветный туман. Живот стало тянуть, ровно когда он, переодетый настырным торговцем, шнырял вокруг подмосковной дачи, примериваясь к грядущему штурму — был шанс, что опасные, если верить донесениям, террористы не заметят не только одинокого торговца, но и группу захвата, пока не станет слишком поздно. А на обратном пути, пытаясь сглотнуть слюну пересохшим ртом и запретив себе замедлять шаг, он думал, как редко в его жизни что-то происходит вовремя и кстати. Иван Францевич Бриллинг не испытывал ненависти к собственному телу. Тело натренировалось быть ловким, быстрым и сильным; тело принимало приказы и исполняло их; оно было маленьким, но поджарым, и энергия разливалась в каждой мышце, стоило только их напрячь; а ещё — утешительный подарок природы, сперва давшей Бриллингу на перековку мягкое и девичье — в отличие от Фандорина, у него не было необходимости утягивать себя корсетом. И всё же. Всё же с его работой он предпочитал истекать кровью от ножевого ранения. В управлении, в кабинете за бриллинговым столом головой на бумагах спал Фандорин. И ведь не отправился домой, остался ждать — разве не очаровательно? Кудрявую нечёсанную голову хотелось растрепать — но пока нельзя, сразу проснётся. Вот бы схватить его за плечи, трясти долго и с наслаждением и, пока Фандорин не продрал глаза, дознаться — то ли зло, то ли с участием: «А ты-то как скрываешься, Эраст Петрович?». Тот факт, что после истории с героическим ранением по Сыскному управлению не пошёл шепоток, Бриллинг понять мог: скорее всего, Грушин был в курсе и, оберегая подопечного, настоятельно велел хирургу молчать. Но как выходец из обленившегося дворянства справил себе новые документы — и почему стал Эрастом, отчего это кучерявое сентиментальное имя? Отодвинув бесполезные вопросы, Бриллинг рухнул на стул и взял мелко исписанные листы — отчёт своего человека о вчерашней ночи. И если бы описываемый в отчёте субъект не посапывал напротив, честное слово, он вскочил бы и нервно зашагал бы по кабинету. Дуэль со стрельбой по жребию… нет, надо же Фандорину любое задание превратить в главу приключенческого романа! Вот бы забрать его себе — в смысле, в Третье отделение. Расправиться с нигилистами, покончить с этим спектаклем и увезти Фандорина в Петербург, чтобы тот, не зная ничего о планах шефа, расцветал под его крылом и одним этим уже менял мир к лучшему. Первые медовые лучи пробились через занавески, и Бриллинг стал будить недовольно бормочущего во сне Фандорина. Пока тот умывался, он сменил костюм, распорядился о завтраке и устроился в кресле, едва заметно выдохнув от удовольствия. От горячего чая и вида довольного птенчика, карманы которого распирали банкноты, он совсем разомлел и быстро в уме начеркал план на день: выслушать рассказ о ночных похождениях, отправить Фандорина домой отсыпаться, а потом и самому прикорнуть на кушетке пару часов — и снова нигилисты до поздней ночи, но с необъятным чувством удовлетворения оттого, что сюжет закономерно движется к развязке. И какой красивый расклад выходил: Зуров не при чём, до Бежецкой так просто не добраться, а значит, пока она может подождать… — Не может она обождать! Приятное удивление — Фандорин впервые, не колеблясь, ему возразил — почти погасило волну раздражения. Он поджёг сигару и затянулся. Медленно выдохнул дым, сделал глубокий вдох. Подвинул Фандорину поднос с бубликами. Выдвинул пару язвительных аргументов против — английские происки, ну надо же, какой свороток на пути мыслей юного сыщика! — ведь сарказм охлаждает молодость хлеще фактов. Но Фандорин, бездумно схвативший бублик и скрестивший руки на груди, был непреклонен. — Шеф, ну я всё равно поеду, я чувствую: дело в Бежецкой! Достойное качество, но не сейчас. Бриллинг потушил сигару о ладонь, не отрывая взгляда от пожара в глазах мальчишки. Короткая вспышка боли, сжатые зубы. Он всё равно поедет. Что ж. — Вы больше пригодились бы мне здесь, ну да ладно. Насильно мил не будешь. — Нечаянно дёрнулся уголок губ. — Едва ли Бежецкая приведёт вас к тайному обществу бриттов, но… прокатитесь, посмотрите на Европу. В конце концов, вы заслужили право на ошибку. — Странно было говорить это, когда сам Бриллинг никогда такого права не имел. — И дипломатическую почту захватите, чтоб не с пустыми руками ехать. Вам билеты за казённый счёт приобрести, или вы сами, за добытые средства? — С обречённым задором он, приблизившись, пробежался пальцами по фандоринскому жилету и щёлкнул по носу. Восторженный Фандорин, на которого свалилось заграничное путешествие, погоня за опасной преступницей и повышение в чине, виновато улыбнулся и достал из карманов выигрыш в штосс. Если однажды в Сыскном управлении случится недостаток финансирования, все могут попросту скинуться по червонцу и отправить его за ломберный стол — вырученной суммы хватит на месяц, а то и два безбедного существования. Может и к лучшему, решил Бриллинг, растрепав таки волосы подопечного, когда тот примостился на табурет подписать документы, и поймав его открытую улыбку. В отсутствии Фандорина он беспрепятственно кончит дело, а когда — не если, именно когда — тот вернётся из Лондона ни с чем, предложит служить под своим началом. И всё будет.

***

Так потянулись дни работы без Фандорина. Не то чтобы это было удивительно, но дело пошло без сучка без задоринки — Бриллинг легко склонял к нужным решениям людей, к которым не питал ни малейшей симпатии. В тот самый вечер поспешного фандоринского отъезда он дополз из участка на квартиру и, игнорируя ноющую спину, сдвинул со стола бумаги и сел за письмо Амалии. Он и не думал просить её не трогать Фандорина — в ответ она бы только расхохоталась; тем более мальчишка сам сунулся в логово, пусть теперь сам ищет выход. Бриллинг попросил лишь черкнуть пару строк, чем всё кончится, на эту услугу она не поскупится. У них совсем недавно, год или два назад шаткое-валкое перемирие перешло в стадию лёгкого приятельства. Амалия так и не простила Бриллинга за то, что он не полюбил её. Вероятно, ей казалось, что он, дефектный, должен был любить её, идеальную, особенно лихорадочно и самозабвенно. Он не стал рассказывать ей, что, даже умей он любить женщин, не потерял бы от неё голову — никак не смог бы выкинуть оттуда воспоминания, как крохотная Амалия с длинной косой, невинно хлопая ресницами, исподтишка стравливала между собой воспитанниц, просто чтобы поглядеть, что будет дальше. А прежде она не простила Бриллинга за то, что он покинул швейцарский эстернат и не стал её другом. Кажется, друзьями и подругами с тех пор она так и не обзавелась. Не считать же Зурова — друг ли человек, которого ты держишь при себе, зная, он может и жаждет тебя придушить, но ценно и желанно в нём именно это? Впрочем, Бриллингу ли об этом рассуждать? Ни друзей, ни жены; столько связей, но ни одной привязанности. При его жизни увлечься кем-то вне стен эстерната — непозволительная роскошь. Впрочем, он не забывал о светских условностях. Ещё год-два он спокойно может проходить в завидных холостяках, притворяясь, что не замечает взглядов матушек, впервые выведших на бал юных барышень, и пропускает мимо ушей слова Лаврентия Аркадьевича, своего патрона, намекавшего, что Бриллинг составит превосходную партию его дочери. А потом придётся отыскать выпускницу эстерната, для которой фиктивный брак будет столь же выгоден, что и для него. Пока же он, подмигнув, отшучивался, что женат на работе. И принимался за новые отчёты. Всё шло своим чередом: на подмосковной даче готовился теракт — кажется, аж против генерал-губернатора Долгорукова, — в Третьем отделении готовилась операция по захвату. Бриллинг однажды искренне пытался понять нигилистов-народников. Не по долгу службы, но оттого, что ему действительно было интересно. Разговаривал не только с задержанными, но и прежде, в университете. Он слышал слова, видел холодную стальную убеждённость в глазах, но так и не понял. Он знал, что мир медленно, но неуклонно меняется к лучшему. Не в последнюю очередь, благодаря воспитанникам и воспитанницам эстерната и, в особенности, тем кто сознательно делал всё для не абстрактного, а вполне реального светлого будущего. Знал он и то, что не увидит, каким прекрасным и справедливым станет мир, при своей жизни — знал и готов был служить невидимым орудием, которое не ведает результата. Народники же — не те, кто уходил проповедовать крестьянам, а бомбисты — хотели в секунду перевернуть мир вверх тормашками. Пусть будет бунт, пусть рухнет старый мир! — а на его обломках как-нибудь вырастет новый. Вот что раздражало Бриллинга: вовсе не террор, но его декларативность и непонимание высшей цели. Что бы ни писали гуманисты, убийство допустимо, если это шаг, который в конечном счёте ведёт к благу. А если цель убийства — одно лишь разрушение, если у человека с пистолетом нет в голове понимания, зачем он взводит курок, а в сердце — умеренной жалости к необходимой жертве… Впрочем, жалости к террористам с подмосковной дачи, которые, не ведая, возьмут на себя чужую вину и наказание, у Бриллинга наскреблось бы едва ли на чайную ложку. Займись он этими террористами всерьёз, по действительному поручению, их, вероятно, ждал бы тот же исход. Днём он получил новую записку крупными буквами с завитушками. «Be prudent, my boy». Тщетная предосторожность. Когда он не был благоразумен? И с Фандориным у него на поруках ничего не изменится. Жаль, нельзя было оставаться в управлении ночами. Точнее, можно — но совсем без сна и мытья Бриллинг не мог. Мылся, понятное дело, сам, забрав у хозяйки медный таз и кувшин с водой, методично чистился и сам же выносил воду. Хозяйка, громко зевая, желала спокойной ночи, дырявая половинка луны подглядывала сквозь штору, и сна не было ни в одном глазу. Тогда он зажигал керосиновую лампу, приоткрывал окно ясному воздуху последней майской ночи и доставал альбом. Назавтра запланирован штурм дачи в Кузьминках, сейчас же — можно позволить себе следовать за отвлечёнными мыслями, пока рука водит карандаш. Начинал он с простого вопроса: на каком языке он думал сегодня? Чаще всего это был русский — когда Бриллинг только начал учить язык всерьёз, в эстернате в двенадцать, он приучил себя и думать на нём: можно избавиться от акцента, но важнее не оставить зазора между мыслью и словом. Однако в последние дни мысли, кажется, крутились на английском, мгновенно облекаясь в русские слова, когда от них это требовалось. Английский он стал учить раньше русского, ещё в Швейцарии — когда обнаружил, что леди Эстер в немецком продвинулась чуть дальше разговоров о погоде, сосисках в местной таверне и «Goethe, großer deutscher Dichter»; ему же нужно было, чтобы она понимала его в деталях. Но ведь не из-за миледи в его голове сейчас туман Альбиона. Карандаш спотыкался, чуть не перечеркнув горшок с геранью, заботливо принесённый кем-то в управление, поливаемый всеми подряд и грубыми штрихами намеченный Бриллингом углу листа. Об отвлечённом не получалось, в груди что-то дребезжало и тут же замирало, как перед прыжком с крыши. Перстень на левом мизинце не мешал, но он всё равно снял и отложил его к лампе. Об отвлечённом не получалось — из-за косяка двери в кабинет, намеченного одной грубой линией, выглядывала кудрявая голова Фандорина, похожего на оригинал разве что улыбкой, которую тот пытался сдержать. По возвращении в Петербург надо будет купить акварельных красок. Наверное, не составит большой сложности подобрать нужный цвет — лёгкую невесомую синь эрастовых глаз. И в Петербурге уже, быть может, получится рисовать не по памяти. Усадить Фандорина июньским вечером перед собой в чистейше белой рубахе и шёлковом жилете и смущать долгими пристальными взглядами. А потом и прикосновениями к плечам, правя позу. Смешивать краски, усмехаться солнечному зайчику на щеке и знать, что если и будет похвала, то не из желания польстить. Но чтобы настал июньский вечер — им обоим нужно сперва вернуться в Петербург. Ночь длилась, как очередь на приём к императору, а день сгорел в один миг. Днём было крохотное волчье солнце за облаками, всполохи азарта, пули быстрее мысли и мёртвые тела, которые выносил кто-то, кого он оставил за спиной. Главное — муторное дело кончилось, думал Бриллинг, складывая по швам сорочку. Он сохранит в памяти их лица. Даже того, кому выстрелом пришлось снести полчерепа, чтобы выдать за белоглазого. Сорочки недоспелыми плодами одна за другой падали в новенький чемодан. Хорошо, что Фандорина не было в составе группы. Глупая мысль — ему ведь в любом случае рано или поздно придётся впервые убить на службе. Но Бриллинг малодушно надеялся, что не по его приказу. В Петербурге его ждал с распахнутыми объятиями и россыпью благодарностей Мизинов — отечески хлопал протеже по плечу и восхищался ловко в полторы недели распутанным делом. Софьюшка, его дочь, за ужином в генеральском доме то и дело искоса поглядывала из-под под ресниц — полюби Бриллинг этого курносого кудрявого ангела, в жизни не отправился бы просить её руки у папеньки, чтобы не отравить ей жизнь. Ей и себе — целая россыпь секретов, раскрытых и до срока запрятанных по сундукам, не обогатит супружескую жизнь. Его ждал переливающийся владимирский крест и чин действительного статского советника. Действительный статский советник в двадцать шесть! Жизнь была прекрасна, а ночью хотелось раскроить себе череп — острыми когтями в глазные яблоки вцеплялась сколопендра-бессонница. Иванушка-дурачок в венце из пирита раз за разом проходил все дремучие чащи, доставал всех неведомых птиц и все кольца со дна океана, выныривал из всех кипучих котлов, но возвращался обратно только собой. Бриллинг написал новое, на этот раз формальное письмо Амалии — отчёт по служебному положению. Хмыкнул, представив, как скоро ей наскучит сидеть на должности мисс Ольсен и как эта польская королева наведёт свои порядки в чужом царстве. Последняя телеграфная весточка от Фандорина была из Парижа. Интересно, кто прибудет к Амалии раньше — он или бриллингов отчёт? Бриллинг купил акварель. Петербургский воздух неизбежно выбеливал ночное небо, и с окнами нараспашку, придавив прочие бумаги пресс-папье с головой Анубиса, он размывал краску по листу. Перстень был небрежно брошен возле электрической лампы, тени разбредались по стенам, и спина застывала в напряжении. Но — он не знал, что в отточенном механизме от памяти до руки его подводило — у него не получалось. Голубые глаза Фандорина не были глубинами Байкала или полуденным маревом на горной вершине, это был самый простой голубой, проще деревенской речки и отблеска неба в корыте. Но ничего не выходило, нужный оттенок не получалось поймать — и не выйдет, видимо, пока он не упрётся лбом в чужой лоб и не заглянет в эту непонятную светлую синь. Бриллинг обречённо отложил лист и взялся за карандаш — башенки Франкфурта заваливались, но сходства не теряли. На уровне твёрдого математического знания он был уверен, что никогда не заблудится в переулках родного города и что Фандорину нельзя терять искру, привлечённый которой Бриллинг оборачивался на него через весь кабинет. Пусть заматереет, пусть наконец облетит с него восторженная наивность, пусть даже утечёт из глаз безусловное восхищение шефом, но ему нельзя превращаться в пустую ищейку. Вот бы, вот бы вышло сделать его лучшим человеком и не навредить — ни ему, ни себе. Потом мысли уводили совсем далеко — прочти их Фандорин, вызвал бы на дуэль. Бриллинг стрелялся однажды — в университете, с сокурсником. Тот излишне рвался сблизиться, узнал всё то, чего знать не следовало, а после позволил себе публичный намёк. Бриллинг бросил перчатку, соперник выбрал оружие и на ходу, не целясь, выстрелил первым: улыбнувшись спокойно, почти весело, пальнул мимо. А Бриллинг холодно потребовал его к барьеру, прицелился — и изобразил ему дыру во лбу. Дело замяли, конечно, но миледи долго журила его. Стоя перед ней, он сказал лишь «Вы же сказали, я сам должен защищать свою тайну». И она не смогла ничего возразить. Спустя годы Бриллинг понял, что, даже пожелай он этого всем сердцем, не смог бы забыть. Он не умел забывать. Но тогда по первости ему нужно было вещественное напоминание — синяки и прочие следы, он знал, сойдут слишком быстро, — и, пока над телом бессмысленно суетились секунданты, он снял с левого мизинца ещё тёплой руки серебряный перстень, покрутил его и надел на собственный. Всё равно, что значил перстень для мертвеца, Бриллинг переприсвоил смысл и помнил — не подпускать никого ближе десяти шагов между барьерами. И ведь, быть может, вызова от Эраста бы не последовало, может, Бриллинг понял взгляды из-под ресниц именно так, как их и следовало понять. Что делать — если так? Он честно хотел бы раскрыть перед Фандориным душу. Для этого нужна одна малость: методично, пуговица за пуговицей расстегнуть рубаху, отбросить её, как более не надобные доспехи, вручить Фандорину кривой остро наточенный нож и встать неподвижно, чтобы тому удобней было взрезать кожу и раздвигать рёбра. А после — всласть изучать всё, что кроется за грудиной. Иначе не выйдет. Карандашный Фандорин, растрёпанный и смешной, смотрел на него лукаво. Как там сказал оригинал — «вы поймали что-то моё»? Если бы. Донна Альбиоль, учительница рисования, ещё в швейцарском эстернате молча покачала головой, остановившись возле его мольберта: мол, не твоё это, mi amor, ищи свою стезю дальше. Герр Тухель в Мюнхене подтвердил её слова — вы, leiber Иван, прилежно срисовываете, но душа ваша не здесь. Кисти и карандаш у него, впрочем, никто не отбирал, занятия посещать не возбранялось — только времени становилось всё меньше, да и к чему? Бриллинг никогда не стал бы тем художником, выставки которого устраивают в каждой европейской столице, которого без обсуждений назначают академиком в Императорской академии художеств и к которому очередь заказов выстраивается до следующего ноября. Его судьбой была бы каморка в доходном доме и полунищее существование: он малевал бы вывески, делал копии с картин, а за лучший заказ почитал бы виньетки для журналов — бриллингово самолюбие такого бы не перенесло. И всё же порой он думал, как ему хотелось бы стать плохим художником. Не просто видеть что угодно человеческое в человеке, но, как умеет, показывать это другим, раз за разом; кто-нибудь да заметит. И, наверное, поздно куда-то рваться, но если не для мира, то для себя он ещё может что-то сделать — когда дорога вновь приведёт его вольноотпущенника. Июньские ночи текли, как стылая пресная вода под коркой льда.

***

Живой Фандорин, прижимая к груди саквояж, стоял у его порога. Пылающие щёки, волосы в лёгком беспорядке и широченная солнечная, совсем не петербургская улыбка. — Шеф, это я! Конечно, кто ж ещё? И кто бы обвинил Бриллинга в том, что он схватил Фандорина за плечи, просто чтобы убедиться — в последние дни ему всё труднее становилось уверять себя, что от Амалии придёт что-то кроме «Твой птенчик нарвался и был пристрелен». Отпустив плечи, вдруг обнаружил: у него трясутся руки. Засунул их в карманы отглаженных брюк и расплылся в ответной улыбке — нервной, но искренней до последнего мускула и морщинки. Фандорин живой, Фандорин в Петербурге. Бриллинг, спасая оголодавший молодой организм, выставил ему блюдо с эклерами и пирожными, стукнул о стол донышком бутыли с лимонадом и, оттягивая момент фандоринских откровений о истинах, открытых им в Лондоне, складно, в выверенном тоне пересказал ему историю московской операции. А тот — уплетал эклеры и смотрел круглыми лунными глазами так, что принял бы на веру всё, что Бриллинг для него сочинит. Или нет. Пока Фандорин, то и дело пунцовея, описывал лондонские приключения, Бриллинг дважды успел проклясть Амалию, Пыжова и самого Фандорина — в прямом алфавитном порядке и ещё дважды в обратном. Так легко проворонить список, так бездарно пытаться его выманить — и так глупо почти-умереть! Зурова, вмешавшегося в судьбу каждого из троицы, Бриллинг проклял заодно. — …теперь мне не даёт покоя мысль, что где-то — скорее всего, в Петербурге, совсем рядом с нами, ходит ничего не подозревающий действительный статский советник, которого прикончат люди Каннингема. — Беспокойство не повлияло на аппетит и, едва закончив пассаж, Фандорин вновь набил рот эклером. Усилием подавив больную усмешку, Бриллинг потёр переносицу. Крайне глупо было ожидать, что Фандорин всего лишь прокатится по Европе — и восхищение в нём мешалось с раздражением. — Мне сложно поверить, чтобы мой старый знакомый оказался убийцей. — Бриллинг покачал головой. Даже не лукавил: чудаковатый Каннингем в жизни и мухи не прихлопнул. — Но добытые вами сведения невозможно игнорировать. И ведь мы думали, что, закрыв дело московского общества, покончили с «Азазелем», а оно вот как оказалось… Что ж, молодец, Фандорин, теперь за Каннингемом необходимо установить слежку. Бриллинг, краем глаза поймав новую широченную улыбку, вскочил с места — и тут перед ним в сумраке кухни кристально ясно явился развёрнутый до мельчайших деталей план действий. — Шеф, я могу! Мне до вас пока далеко, но и я наловчился в искусстве перевоплощения! — Сияя, Фандорин невольно подался к нему. Вдруг смутился и, схватив пирожное, откусил половину. — Нет, мой друг, мы поступим иначе, — веско, не давая чувству пробиться в слово, начал он. — Завтра Каннингем даёт благотворительный бал в пользу воспитанников эстерната. Мне, как товарищу по Английскому клубу, он прислал приглашение, и думаю, предназначенному на заклание, — усмешка всё-таки оттянула уголок губ, — действительному статскому советнику тоже. Мы с вами отправимся на этот бал и будем наблюдать за обстановкой. Быть может, Каннингем только связной, но, чувствую я, если он замешан, на этом балу точно что-то случится. Заодно, пока один из нас наблюдает за обстановкой, другому удастся проникнуть в его кабинет и отыскать список, пока он не уничтожен. — Руки почти не тряслись, и вода в стакане оказалась блаженно прохладной. — Отлично, шеф! — Фандорин, прикончив последний эклер и обтерев полотенцем руки, лихорадочно вскочил из-за стола. — Убьём двух зайцев сразу! — Остаться на ночь можете у меня, — спокойно продолжил Бриллинг, — ни к чему вам сейчас бегать в поиске гостиницы: повар я неважнецкий, но постель застелить смогу. — Не дав себе полюбоваться радостью в светлых глазах, спросил как бы невзначай: — Вы танцевать-то умеете? Залившись краской, Фандорин потупился и мотнул головой. — Не доводилось учиться. Но ведь даже в самой бедной дворянской семье ребёнка едва ли не раньше, чем выучить грамоте, отправляют к танцмейстеру… Впрочем, разве не на такой ответ Бриллинг и надеялся? — Что ж. — Он оттолкнулся от спинки стула, которую художественно подпирал. — В полонезе нет ничего сложного, но его я вам покажу в следующий раз — завтра мы вольно опоздаем к началу. Сразу научу вас вальсу. Пойдёмте. В гостиной он небрежно раздвинул тяжёлые шторы, включил электрическую лампу — и комната окуталась тусклым мягким, не колышущимся светом. — Начнём? Давайте, mon cher, я не кусаюсь. — Улыбнувшись, Бриллинг протянул правую руку. — Сперва я буду вести, затем вы. — Я постараюсь не оттоптать вам ног. Фандорин неуверенно вложил горячую ладонь. Левая рука Бриллинга свободно легла ему на талию. Под пиджаком нащупывалось твёрдое — снова корсет. — А вы руку мне на плечо. — Голос спокойный, не надтреснутый. Кивок, и рука бережно надавила ему на плечо, едва примяв рубашку. — Теперь я шагаю к вам правой ногой, а вы от меня левой. Это раз. «Где-то совсем рядом ходит действительный статский советник, которого убьют». — Другой ногой шаг назад по диагонали. — Носком ботинка слегка подтолкнул чужой носок. — Это два. И приставляете левую ногу. Это три. Так жарко. За спиной лениво колыхалась занавеска, но воздуха для полного вдоха никак не хватало. — Теперь наоборот: вы шагаете на меня с правой ноги, я отступаю. Раз. Всё стихло кроме голоса Бриллинга, слегка прерывистого дыхания Фандорина и шороха шагов. — Левой ногой вперёд по диагонали — два, правую подставляете — три. Видите, так мы с вами будем кружить квадратами, геометристы бы обзавидовались. Фандорин тихо фыркнул: опустив взгляд, он старательно переставлял ноги — неуверенно и чуть неуклюже, пару раз едва не наступив Бриллингу на носок, но это было поправимо. — Сейчас снова. Раз-два-три. Плечи расправлены, спина прямая. — Он надавил на талию, отчётливо ощущая твёрдые косточки корсета. — Голова приподнята. Впервые с начала движения Фандорин поднял взгляд от их ног — огромными, расфокусированными зрачками смотрел на Бриллинга, едва не задравшего подбородок, не прекращая движения. — Раз-два-три. Нога наступает сперва на носок, потом на пятку. Не смотрите вниз! Раз-два-три. Так жарко. Завтра на благотворительный бал у Каннингема должна прибыть и леди Эстер. Вот в чём заключался его простой план. Завтра Бриллинг рухнет в ноги миледи и будет молить её не трогать Фандорина, пусть даже он знает то, чего знать не следует. Станет горячо доказывать, что Фандорина можно если не сделать своим, то употребить его на пользу делу. Наконец, глядя снизу вверх, прижавшись к руке, которая, как в детстве, гладит по волосам, скажет тихо и уязвимо, что Фандорин ему нужен. Ведь это именно так. Миледи должна понять. А дальше — всё в руках Бриллинга. — Раз-два-три. Видите, как просто! Молодец, Фандорин! И залюбовался тем, как птенчик зарделся, опустив взгляд — но тут же выпрямился, приподняв подбородок и сдерживая улыбку. У Бриллинга был почти месяц. Месяц, чтобы разобраться, отчего Фандорин так важен. Оттого ли, что, волею судеб, похож на него самого, разделяя ту же тайну, жгучее любопытство и решительность, или оттого, что по-человечески совсем не похож — а если повезёт, то и не станет? Бриллинг так и не понял. Но Фандорин был нужен, иррационально и инстинктивно. — Действительно, проще, чем карты. — Фандорин всё же расплылся в улыбке, в сумерках сияя ямочками на щеках. — Теперь ведите вы. — Освободив руку, он ловко щёлкнул пальцами по кончику чужого носа, прежде чем положить ладонь на плечо. Спустя пару секунд рука Фандорина бережно легла ему на талию. — Всё так же, только теперь вы начинаете с правой. Раз-два-три. Лишь отточенный годами самоконтроль помогал ему не сбиться — ни голосом, ни шагом. Фандорин был нужен ему. Бок о бок на задании, рука в руке в танце. Чтобы вёл, надавив на талию, а потом, не расцепляя рук, пригвоздил к стене и опустил ладонь, огладил ягодицы, прижавшись вплотную, поймал его губы своими и не выпускал стона. Ловко расстегнул пуговицы на брюках и кальсонах, а затем, не медля, пальцами уверенно погружался вглубь, в мокрое и пульсируещее… — Раз-два-три. Раз-два-три. Превосходно, mon cher! Руки Фандорина на талии и в его ладони были столь уверенными, что за ними так просто было бы следовать, куда бы только они только ни повели. Навязчиво промелькнула мысль, что нужно расцепляться — Фандорин уже понял танец, кружить далее необходимости нет. Но если он отцепится, выломает себя из оловянной фигурки, отлитой с них двоих, то останется в пустоте с трясущимися руками. — Шеф, вы уверены, что завтра выйдет заполучить список? — Румянец щёк горел и в блёклых сумерках: быть может, Фандорин до сих пор переживал, что лишился с трудом добытого синего портфеля, но, вероятней, жарко было и ему. — Уверен. — Бриллинг позволил себе лёгкую улыбку. Они продолжали синхронно шагать, как заведённый маятник, даже когда он прекратил отсчёт. — Пока вы будете вести слежку, я проберусь в кабинет Каннингема и устрою обыск — он не расстанется со столь важными бумагами так скоро. Фандорин кивнул и, заглянув ему в глаза, впервые не отвёл взгляда сразу: смотрел пристально и серьёзно сверху вниз. И тогда Бриллинг понял. Однажды он едва не утонул. Со вчерашнего дня семилетний, он сбежал из приюта, когда у него отняли отцовское кольцо. Простое, едва серебряное, но ему не позволили сохранить и его — отыскали даже зашитым в подкладе пальто. И тогда он сбежал: часами бродил узкими мощёными переулками, равнодушно думал о том, как теперь станет просить милостыню у церкви. А после как-то оказался у Майна, вдали от всех мостов, но возле скопления рыбацких лодок — и понял, что ему нужно на другой берег. Вёсла легли в руки легко, течение было спокойным, и семилетний ребёнок легко справлялся с греблей — пока на середине реки не услышал окрик. Неверный всплеск весла, порывистая попытка встать на дощатое дно, удержать равновесие — и лодка перевернулась. Толща воды не обманула и сомкнулась над головой — ребёнок не умел плавать. Кажется, его тогда вытащил тот же рыбак, что и звал с берега. Но вот что Бриллинг знал теперь — глаза Фандорина в июньских сумерках были водной поверхностью, что отдалялась от него каждую секунду, пока он шёл ко дну Майна. — Что ж, думаю, вальс вы освоили, — сказал он, пока не прекращая движения и поймав проворную улыбку. — И всё же, Фандорин… — Да? И всё же Бриллинг, задыхаясь, готов был вручить ему нож и открыть свою грудь. — Что если я вас поцелую, а затем не отпущу от себя никогда? Фандорин споткнулся — о свои или чужие ноги, он не понял — и, удерживая равновесие, вцепился в бриллингову руку, но тут же выпустил её, глядя до боли круглыми глазами. — Я… — Голос был сдавленным и слишком высоким. — Извините. Он попятился в прихожую, едва не запнувшись о дверной порог, а Бриллинг остался — вросший в паркет промёрзлой гостиной. Глухо хлопнула дверь.

***

Бриллинг не сполз на пол, лишь потому что хватающееся за соломинку сознание сразу напомнило — ему теперь есть чем заняться. На прямых, как жерди, негнущихся оловянных ногах он покинул гостиную и, шаг за шагом, двинулся к кабинету, сбивая ступни о паркет. Включил лампу. Выдвинул ящик стола и достал альбом с твёрдой коркой. Одной рукой зажимая форзац, другой методично стал выдёргивать листы бумаги. Отложил стопку бумаги с рваным краем. Вернул альбом на место и задвинул ящик. Чиркнул спичкой, зажёг свечу. Свеча горела на столе ровным бестрепетным пламенем, которое едва дрогнуло, перекинувшись на первый лист. Фандорин с полуулыбкой в профиль, растрёпанный Фандорин в дверном проёме, взволнованный после знакомства, заснувший головой на бумагах в управлении, сияющий перед отъездом в Европу. Вместе с ним сгорали неустойчивые балки беседки при подмосковной даче, ветер в невесомых занавесках, мягкие перья полевой птички, лепестки цветочного букета и башенки Франкфурта. Когда плотная бумага горела неохотно, он настойчиво, опаляя жаром пальцы, возвращал её к свече. Затем листы, осыпав пеплом стол, кончились. Пришла пошлая, отдающая зловонным романтизмом мысль: о, если бы всё, что было отдано этим рисункам, сгорело бы вместе с ними так же просто! Он задержал левую ладонь над пламенем. Интересно, как долго… Когда в плотной сумеречной тишине забили часы, рука ныла уже невыносимо. Он рухнул в кресло и, разжав зубы, затряс ладонью. Разрыдаться не получалось даже от боли. Ведь всё было так глупо. Он был так глуп. Старая как мир история: сирота-переросток бесстыдно захотел иметь что-то своё, кого-то своего. Более того, быть кому-то своим. За что закономерно был наказан беспристрастной судьбой-воспитательницей. Судьба, случай... Одной он никогда не верил, на второй не привык полагаться. Бриллинг предпочитал коммерческие, умственные игры и готов был за преферансом методично считать все карты, но Фандорин раз за разом заказывал партию в штосс и неведомой удачей отмёл в сторону всё остальное. А что остальное? Как он так безрассудно решил, что может стать нужным не своим положением или пользой, а… Он вздрогнул от трели дверного звонка, но не поднялся с места. Снова тишина в тревожном тиканьи маятника. Затем громкий нервный стук в дверь. Беззвучно Бриллинг соскользнул с кресла и, медленно перенося вес с пятки на носок при каждом шаге по паркету, пересёк прихожую и замер у двери. — Иван Францевич… Шеф, — глухо донеслось оттуда. — Впустите, пожалуйста. Беззвучно он вздохнул. — Иван Францевич, пожалуйста, впустите. — Голос за дверью не сдавался. — Я хочу поговорить… нет, сказать, а потом уже… — Если хотите сатисфакции за оскорбление, могли бы сразу прислать своего секунданта, — опершись на стену, хрипло и не скрывая издёвки ответил Бриллинг. И тут же подумал: ну что он несёт? Какой секундант, где его найдёт Фандорин в городе, в котором никого не знает? Он, скорей, предложит бросить жребий и стреляться самому, как с Зуровым. Как питомцы Амалии. Всё же новое поколение было куда практичней, а ещё по неопытности слишком многое ставило не на себя, а на случай. — …Какого секунданта? — тихо донеслось из-за двери. — Нет, правда, я лишь хочу сказать, впустите меня, пожалуйста. — А если я не хочу слушать? — Бриллинг ударился затылком о стену раз, другой. — Всё же позвольте мне сказать. А после одно ваше слово — и я вас больше не побеспокою. Снова стукнувшись затылком, он сполз-таки по стене и вытянул ноги, преградив проход. Посмотрел в потолок, теряющийся во мраке, опустил взгляд на деревянную вешалку с подставкой для зонтов, угадывающуюся в слабом свете. — Дверь не заперта, — наконец ответил он, не поворачивая головы. И всё же не выдержал, посмотрел, когда ручка потянулась вниз, дверь медленно растворилась, и длинный нескладный силуэт шагнул внутрь. Замер, глядя вниз на Бриллинга — с лестницы бил фонарный свет, — и притворил дверь. — Мне не следовало убегать, — начал Фандорин, сорвавшись на высокую ноту и закашлявшись. Помедлив, опустился на пол и сел, прислонившись к стене напротив и вытянув ноги. Бриллинг не видел его лица, но и не желал всматриваться. — Я просто… Я не знал… — Судорожный вдох. — Иван Францевич, вы хороший человек. Бриллингу невыносимо захотелось расхохотаться в голос. Потолок плыл зелёно-красными полосами, обманывающими зрение. — Я нисколько не кривлю душой, вы один из лучших людей, что я знаю. Беззвучный хохот отпустил, и Бриллинг тоскливо подумал: ну конечно. Сейчас ему будут рассказывать, какой он хороший. — И мне очень жаль, что я не могу ответить на ваши слова и чувства. Фандорин что, последний час — два? сколько его не было? — репетировал речь? — Вы самый необыкновенный человек, которого я знаю. И я не стал бы тем, кто я сейчас, без вас, вы, наверное, сами не представляете, как вы меня изменили! К сожалению, он представлял. К ещё большему сожалению — полагал, что сильнее. — И очень несправедливо, что я не могу дать вам того же, что и вы мне, просто потому что… во мне этого нет. Вы заслуживаете лучшего. Бриллинг сжал левую руку в кулак, и пульсирующая боль расползлась до плеча и сознания. — Если вы только скажете, я тут же запрошу перевод обратно в Москву и больше вас не побеспокою. — Сперва закончим дело, а потом решите сами, — глухо заговорил Бриллинг. — Гнать я вас не буду. Кажется, Фандорин отрывисто кивнул. — А ещё, Иван Францевич, — он судорожно вдохнул, — если вы уранист… в том смысле, что у вас такие склонности, — резко выдохнул, — вам лучше было бы увлечься настоящим мужчиной. Бриллинг молчал, не видя, но всем телом ощущая, как чужие руки сжимаются в кулаки и ногти впиваются в ладони. Почувствовал неслышный глубокий вздох. — Вы не понимаете, да? Я… я был рождён девушкой. И воспитывался соответственно. Только в один момент я понял, что не смогу так жить. Не только оттого, что так не получилось бы служить в Сыскном, а… Впрочем, это частности, я к тому, что… — Я знаю, Фандорин, — прервал он поток слов на одном дыхании. Нежные прозвища больше не шли на язык. — С первой встречи. — Судорожный вздох напротив. — И с тем, что я, как вы выразились, уранист, я всё равно смотрел на вас. Тишина. — Вы… — Кроме того, я смотрел на вас больше, чем на кого-либо другого. — Вышло глухо, но Бриллинг неумолимо продолжил: к чему теперь таиться? — Я такой же, как вы. — Грубый смешок. — И я не считаю себя… ненастоящим и вам не советую. Вы можете подумать, я издеваюсь, но это так. Разоблачаться ради доказательства не стану, вы ещё подумаете не то… Но, думаю, вы понимаете, что о таком не лгут. — Я не знал, Иван Францевич… — В том и смысл, Фандорин, чтобы никто не знал. — Вновь хотелось смеяться, запрокинув голову. И снова всё затихло. — Я бы спросил у вас про имя, но какой теперь смысл? — Вы можете спросить. — В другой раз. — Я… — Просто живите дальше, mon cher. — Легко Бриллинг хлопнул по щиколотке, угаданной в темноте. К чести Фандорина, тот не вздрогнул. — И я буду. В нежности с лихвой оказалось горечи. Опершись на стену, он поднялся с пола, желая прервать наконец разговор. Но Фандорин, вскочивший вслед за ним, вдруг щёлкнул пальцами. — Иван Францевич, шеф! Я… простите, это совсем не к месту, но я понял кое-что, пока бродил… — Говорите, — устало откликнулся Бриллинг, повернув голову. Они замерли в дверном проёме гостиной, напротив окна, и острая кромка месяца путалась в кудрях Фандорина, как зубцы гребня. — Тот список с должностями — это не грядущие жертвы. Ведь все даты прошедшие. Список — сами члены организации, которые, как бы это назвать… докладывали о продвижении по службе. Сорок пять писем в один месяц — каков размах! — Он снова стал собой, пылко доказывая и взмахивая руками. Снова растрёпанный, снова живой. Ч-чёрт, как же трудно. — Чёрт побери! — Получается, ваша московская ячейка действительно лишь одна из… Но теперь есть зацепки, и вот я думаю, если португальского министра или итальянского драгунского лейтенанта будет вычислить не так просто, то нашего действительного статского советника… — И посмотрел выжидающе, точно прыгнул в бричку, сам схватился за вожжи и ждал, додумается ли шеф, прыгнет ли вслед. Пришлось запрыгивать, хвататься за вторую вожжу и додумываться: — Точно, можно проверить высочайшие приказы по производству! Незаметно он оперся на арку двери, чтобы устоять на ногах. Ветер всколыхнул занавеску и дыхнул ночной прохладой. — Именно, а после установить тайную слежку за всеми, кто произведён в чин в начале июня… — Умолкнув ненадолго, Фандорин опустил взгляд, прикусив губу. — Но всё же, Каннингем… как долго он станет хранить список, когда дешифрует его? И вот они, бодро загоняя лошадей, проехали точку, после которой никуда уже было не свернуть. Потирая переносицу, Бриллинг подумал — как жаль, что в свежий майский вечер нож белоглазого напоролся на корсет. Как жаль, что предполагаемая слабость Фандорина спасла его. Как жаль, что, бросаясь с головой в каждый омут, он выплывал на своей утлой лодчонке, но в конце концов оказался в руках человека, которому, чёрт возьми, продолжал верить. — Ладно, Фандорин, беру всё на себя, — выдохнул Бриллинг. Теперь говорил не вполне он, скорее, чиновник особых поручений с его голосом, позволивший ему отстраниться. — Есть болезни, которые можно вылечить только хирургическим путём. Ждать до завтра решительно невозможно, будем брать Каннингема, немедленно и с поличным. — Сейчас?.. — Фандорин моргнул. — Отчего же не сейчас, вы не готовы? — Учтивостью в голосе чиновника особых поручений можно было резать металл. — Нет, я… я про вас… — Он опустил дрожащие ресницы. — Если каждый агент будет отменять операцию из-за разбитого сердца, всё Третье отделение встанет, — Бриллинг усмехнулся оттого, как дрогнули губы Фандорина. — Значит, я вызываю наряд и отправляемся. — И, ещё оставаясь собой, спросил: — У вас оружие есть? Увесистый «смит энд вессон», отобранный у Фандорина, приятно оттягивал руку. Патроны из барабана «герсталя» беззвучно и холодно выпали ему на ладонь. Руки не дрожали. Увы, когда речь шла не о его лишь тайне, позволить честную дуэль он не мог. Расписывая достоинства «герсталя» в протянутой руке, подспудно думал — ведь Фандорин совсем птенец, не поймёт, что револьвер слишком лёгок даже для новинки. И так тянуло за рёбрами, что, передавая «герсталь», он сказал, пусть это и было совсем бесполезно: — Фандорин. Загнанный в ловушку зверь опасен, и кто знает, чем закончится визит к Каннингему. Хочу, чтоб вы понимали. Я мог таиться, недоговаривать и лгать, когда дело казалось расследования, но всё, что я сказал вам — про вас, я имел в виду. И улыбнулся — напоследок. — Спасибо, шеф, — пробормотал он, на секунду соприкоснувшись пальцами. Благодарил, понятное дело, за лёгкий «герсталь». А ещё за то, что не прогнал, поверил и взял с собой в новый омут — всё это читалось в круглых глазах, и Бриллинг только сейчас в сумеречном свете различил, как они покраснели. — Марш-марш! — Небрежно он хлопнул по плечу, но даже у чиновника особых поручений весёлый тон невольно сошёл на нет. Ехали молча. Бриллинг чувствовал, как Фандорин едва не ёрзает — бёдрами они почти вплотную прижимались друг к другу, — но ему так не хотелось говорить о прогрессе: о самовзводящихся револьверах, аппаратах Белла и мире, где человек способен сделать себя сам. Сегодня прогрессу требовалась жертва, и слов ему пока посвящать не стоило. Пролётка в тишине выбеленного города неслась по мостовой. Под плотной тканью белой перчатки вцепился в мизинец серебряный перстень. Коляска вздрогнула, колесом наехав на крупный камень, и он подумал о белых лилиях, которые высадила Амалия, прибыв в Россию. Когда она показывала ему свой маленький садик на задворках особняка, их время ещё не пришло и бутоны держались плотно закрытыми. Но в июне под чьим-то другим взглядом они должны были раскрыться, оплетая приторным ароматом. Хотя, вернее всего, они погибли без ухода стылыми московскими ночами. Де-факто Фандорин был обречён ещё до того, как действительный статский советник в его голове из жертвы превратился в убийцу. Бриллинг был очарован, но не слеп: он вполне ясно понял, что незыблемыми принципами Фандорина можно забивать сваи. Что бы Бриллинг ни предложил, какими красками ни рисовал бы организацию, которая помогла ему стать собой, какими бы опасностями ни стращал, Фандорин не отступился бы от расследования. Но лишь на мгновение — одно сладкое, упоительное мгновение лихорадки вальса — Бриллинг поверил, быть может, Фандорин шагнёт назад ради него. Глупая и зряшная мысль. Никогда ещё испытания Ивана-царевича, обряженного в шутовской костюм и не способного к забвению, не были так далеки от сказочных. Серп месяца взрезал кузов, и оспенная сыпь звёзд врывалась в его зрачки. То сшибаясь коленями с Фандориным, то вновь расходясь, обречённо заевшей пластинкой он повторял с каждым ударом копыта о мостовую, как ему жаль. Жаль, жаль, жаль. Эраст — хоть теперь о нём можно было по имени — так некстати вломился в бриллингов мир без стука и, неловко улыбаясь, всё в нём переворотил. На мгновение заставил поверить, что все его принципы не твёрже взбитых сливок. В нелепой увечной манере утверждал, что Бриллинг — хороший человек. Беда в том, — наконец облёк он в слова, — что отчего-то так ничуть не сложнее стало его любить и совсем не легче убивать. Слишком быстро скруглились мостовые, приближая Аптекарский остров, слишком рано нужно было отпускать. Бриллинг сжал левую руку в кулак — ожог и перстень горели одинаково. Нужно было жечь правую: разве теперь он когда-нибудь возьмётся за карандаш? Прямой, как жердь, он не дрожал, а лишь сжимал и разжимал пальцы. Рефреном крутил мысль. Он ведь ни разу не отворачивался, никогда и никого не забывал — но, беспутный бог, если ты есть, позволь ему забыть ночь двадцать пятого июня — одну лишь ночь.