Духовная обнажённость

      — Нет, — резко отказала Рио в ответ на неожиданную просьбу Агаты, — я не хочу, чтобы ты это видела.       — Почему? — протягивала та, пока её брови жалобно тянулись вверх.       — Ты испугаешься, — утверждала Видаль, с горечью выдыхая.       Этот союз двух женщин отличался от всех остальных. Влюбиться в Смерть — смело и сильно, и подвластно это только Агате Харкнесс. Они уже не задаются вопросом, как это получилось: остаётся только принимать, как данность, ибо отрицать или бежать от этих чувств невозможно. И сейчас, пока лунный свет, пробивающийся через окно, обволакивает их тела, они в очередной раз откровенничают, посвящая друг друга в сокрытые от остальных тайны. Постель в доме Агаты стала их основным пристанищем, и пока весь мир отдыхает от их совместных деяний, две ведьмы с головой погружаются в омут бесконечной любви и покоя.       — Я? — смеялась голубоглазая, — испугаюсь тебя? Я многое повидала, и единственное, что по-настоящему меня напугало — это Сеньор Скрэтч, в тайне от меня объевшийся свеклы и после уснувший в неестественной позе.       Рио улыбалась, подперев голову рукой. Ей нравилось слышать от Харкнесс постоянные каламбуры, но их негласной договорённостью была непомерная, в какой-то степени даже опасная искренность, допустимая только лёжа на этой кровати. Здесь они были другими: настоящими, уязвимыми, чистыми и… оригинальными? Такими, какими были изначально, до всего того хаоса, который был заготовлен для них жизнью. Агате сложно было привыкнуть к честности такого рода, но рядом с Видаль страх оказаться без брони постепенно иссякал.       — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня в лучшем виде, — произносила Рио, вызывая у Харкнесс улыбку, — не думаю, что перед ликом Смерти ты будешь торжествовать.       — Брось, — смеялась она, — ты же не хочешь сказать, что когда-то ты выглядишь плохо?       — Конечно нет, — кокетничала она, — но к подобному облику ты явно не готова.       — Думаешь, что я испугаюсь и разлюблю тебя? — Агата шутливо предполагала и игралась с пальцами Видаль, — это же ты. Меня тяжело напугать.       — А чего ты боялась по-настоящему? — спросила Рио, свободной рукой перебирая кудряшки ведьмы.       — Не меняй тему! — шуточно ругалась Харкнесс, желая заполучить желаемое, — ты же знаешь, что теперь я не отстану.       — Если ты ответишь на мой вопрос, то я подумаю.       Женщина вздохнула, закатывая глаза и погружаясь в размышления. Ей пришлось прогуляться по самым отдалённым уголкам сознания для того, чтобы действительно вспомнить, что вызывало у неё тревогу и опаску. Прятаться за маской бесстрашной и непоколебимой ни перед чем ведьмы было ошибкой, которую она осознала слишком поздно. Внезапно брови Агаты нахмурились, а глаза опустились, смотря в сторону, и Рио распознала эту мимику, осторожно придвигаясь ближе.       — Не переживай, — она провела большим пальцем по её лицу, очерчивая острые скулы и заставляя посмотреть на себя, — скажи.              — Я боялась маму, — произнесла ведьма, вновь опуская глаза, — и, честно говоря, я до сих пор её боюсь. Не потому, что она может забрать меня, а потому… — Харкнесс хмурится и Видаль всем своим нутром чувствует, как та ломает свой внутренний барьер, — потому что она всё ещё может причинить мне боль своими словами.       Рио целует Агату в лоб, осторожно спускаясь к любимой горбинке на носу. Голубоглазая хочет спрятаться, укрыться от внимания, но Смерть дарует ей понимание и поддержку, от которой в сердце разливается неожиданное тепло. Его могла дать только Видаль, отчего делиться сокровенным с ней было не так страшно, как с другими. Со временем боязнь перешла в отрицание, и ведьма исключала любую тревогу внутри себя, но Рио волшебным, неподвластным пониманию образом смогла деликатно напомнить Агате, что она человек, которому свойственно чего-либо опасаться.       Харкнесс впервые в жизни действительно кому-то доверяла, а страх признаться в чём-либо исходил не из того, что она боится последствий, а из того, что губы немели в попытках сказать откровение вслух. Её наизнанку выворачивало поначалу от невозможности позволить себе признать тот или иной факт, так ещё и рассказать его кому-то, но Рио всегда слушала женщину с интересом, тактично комментируя всё сказанное. Удивительно было и то, что Видаль запоминала абсолютно любую историю, считывала каждую эмоцию и будто бы мысли читала, в мгновение ока появляющиеся в дремучей голове. Никогда ни за что не упрекала, ни в чём не обвиняла и не давила, с упоительным интересом впитывая в себя сокрытые от других факты об Агате Харкнесс.       — Всё хорошо, — шептала кареглазая, — пока я с тобой, она к тебе не приблизится.       — Чего боишься ты? — решила узнать Харкнесс.       — Ты ведь спрашиваешь это для того, чтобы мы были равноценно открыты друг перед другом, а не потому, что тебе интересно? — задавалась вопросом Рио и даже не подозревала, что нанесла женщине неумышленный удар.       — Что? — удивилась та, — ты серьёзно?       Агата отпрянула от Видаль, заглядывая в карие глаза. В них было непонимание, интерес и вовлечённость, которая граничила с неожиданной для Харкнесс осторожностью. Быть искренней — больно, но ещё больнее, когда в неподдельной искренности сомневаются.       — Ты хочешь узнать как можно больше информации обо мне, чтобы воспользоваться ей в том случае, если я причиню тебе боль, — говорила Рио, пока у ведьмы в неверии открывался рот, — это твой защитный механизм, который я принимаю, но мне хочется видеть в тебе честность, которая не будет подпитываться той или иной корыстью.       — Ты издеваешься? — в сказанном промелькнул смешок, рождённый в ужасе, — ты правда так считаешь? Ты думаешь, что я провожу с тобой время, рассказываю о страхах, о прошлом, ломаю принципы, стараюсь быть откровенной и жду от тебя ответ только ради того, чтобы потом использовать сказанное против тебя? Кем ты меня считаешь?       Видаль вздыхает, понимая, насколько ужасно это звучит.       — Не только ради этого, — пыталась оправдаться она, — ты делаешь это неосознанно, Агата.       — Во мне нет ни капли скрытых мотивов, — признаётся Харкнесс, вставая к занавешенному окну и поворачиваясь к Смерти спиной, — ты думаешь, что знаешь меня слишком хорошо, но теперь я понимаю, что это не так.       Ведьме снова больно, но ощущение это не то, чем оно было раньше: с ней плохо обращалась родная мать, родная деревня и все люди, что встречались на пути и незаслуженно считали монстром, но она смогла к этому привыкнуть, вычеркнув из жизни любой мешающий фактор. С Рио всё было иначе: эта женщина неожиданно стала опорой, поддержкой, другом и настоящей любовью, которой Агата доверилась и снова обожглась. Её могли считать плохой, могли плести интриги, говорить гадости в лицо и громко ненавидеть, но Видаль не видела в ней того, что видели все остальные, а Харкнесс верила в эти светлые чувства и подверглась им на свой страх и риск.       — Получается, что всё то, что ты говорила мне, было притворством? Всё придумано тобой ради того, чтобы я не знала правду и не смогла по-настоящему воспользоваться ею? — уточняла ведьма, смотря в тёмное окно своей спальни.       — Нет, — опровергала Смерть, — я искренна с тобой также, как и ты со мной. Я лишь боюсь, что ты навязала себе своё отношение ко мне, что тебе кажется, что ты говоришь правду, хотя на самом деле понимаешь, что выдумываешь.       — Но это не так! — Агата обернулась, заглядывая Рио в глаза, — с чего ты взяла это? Как я могу выдумать страх перед собственной матерью? Как я могу доверить такое кому-либо, кроме тебя? Откуда это в твоих мыслях? Ты тоже считаешь меня монстром?       — Я не… — пытается объясниться та, но её перебивают.       — Поэтому ты не хочешь показывать мне свой истинный облик? — осознаёт Харкнесс, — потому что это первое и последнее, что в тебе настоящее?       — Агата, — прикрикнула Видаль, желая заставить ту замолчать, — я говорила тебе только правду, но ты вновь додумываешь разную ерунду. Отвечая на твой вопрос о моих страхах, истина перед тобой: я высказала тебе своё опасение, которое ты расценила, как откровение.       — Ты буквально сказала, что я задаю тебе вопросы не потому, что мне интересно, а потому, что я хочу, чтобы мы были равны, — возмущалась женщина, — но это не так. Я хочу знать тебя, хочу помнить о тебе всё, но не для галочки. Ты сомневаешься в моей искренности, и это единственное, что я вычленила для себя из этого диалога.       — Почему ты не хочешь меня услышать? — не понимала Рио, — ты жила по своим принципам более трёхста лет и легко сделать вывод, что ты к ним привыкла. Ты сама говорила мне о том, как тебе сложно открываться и верить людям, разве не логичен тот факт, что подсознательно ты во всём ищешь выгоду?       — Логичен? — ужасалась Харкнесс, — уходи. Я не хочу видеть тебя. Всё это время я общалась с тобой не из-за выгоды, и додуматься до этого можно как минимум потому, что мне не выгодно любить Смерть ни в одном из пониманий.       — Не прогоняй меня, Агата, — просила Видаль, — вслушайся в то, что я тебе говорю, включи критическое мышление!       — Теперь я понимаю, почему ты так долго отказываешься посмотреть мне в глаза такой, какой тебя задумала природа, — вздыхала женщина, — всё это время не я была неискренна с тобой, а ты была неискренна со мной.       — Дело не в этом.       — А в чём?       — Я уже сказала тебе, — напоминала Рио, — или ты резко забыла о каждом нашем диалоге? Обо всём, что я тебе говорила?       — Ни за что в жизни не поверю, что ты боишься меня напугать, — утверждала Харкнесс, — особенно после того, как я тебе прямо сказала, что меня это не оттолкнёт. Ты делаешь это из нежелания, из недоверия.       — Показать себя тебе — мой главный страх! Довольна? Ты услышала, что хотела? Мне плевать, что скажут другие, будь это хоть Королева Елизавета или Джордж Вашингтон, но не ты. Я боюсь твоей реакции, боюсь, что ты не примешь эту сторону, поэтому намного проще сменить тему или напасть на тебя первой, нежели сделать то, что ты просишь.       — Я открываю перед тобой свою душу в самом её уязвимом ключе, — парирует Агата, — рассказываю всё, что ты хочешь услышать, несмотря на те сложности, которые у меня возникают, — ведьма подходит ближе и пальцем тычет в грудь Видаль, — я делаю всё для того, чтобы ты ощущала мои чистые мотивы, но ты же не сделала ничего, чтобы их почувствовала я, но понимаю я это слишком поздно.       — Ты знаешь обо мне то, чего не знает никто.       — Но для тебя это как капля в море, верно? — женщина сузила глаза, пытаясь докопаться до истины, — все те откровения для тебя — ничто, в отличии от облика, что ты принимаешь, когда забираешь души, так? Ты знаешь, что страхи, уязвимость, сомнения и боль — это то, о чём говорить мне сложнее всего, но всё равно просишь это у меня в качестве доказательства доверия и открытости.       Рио понятия не имеет, что говорить, потому что осознаёт сказанное Агатой только сейчас. Она и подумать не могла, что, в действительности, обнажить душу боится не Харкнесс, а она сама.       — Вот и я попрошу у тебя то же самое, — сжимая губы, кивает ведьма, — или всецело мне доверься, доказав чистоту, или уходи.       Агата вновь отходит к окну, скрещивая руки на груди. Её нутро пронзает боль, обида и чёртов страх, который, как она думала, не грозит ей рядом с этой женщиной. Она не знает, какой выбор сделает Рио, отчего хочет повернуться и сказать что-то вроде «ладно, проехали», но не может отныне делать вид, что ничего не случилось: ей нужно знать, что имеет ввиду кареглазая, чего она хочет от Харкнесс и как, в принципе, к ней относится. Агата понимает, что даже сейчас всем своим видом транслирует высшую степень доверия, стоя спиной к самой Смерти и не боясь получить закадычный удар. Ей страшно лишиться Рио, страшно обернуться и не увидеть её за собой, страшно навсегда потерять эту необходимую связь и оказаться обманутой, нелюбимой, ненужной, а кинжала в спине она не боится: он уже давно пронзил её сердце.       Видаль вздыхает, взглядом очерчивая фигуру ведьмы. Её стан загораживает лунный свет, а волосы, плывущие по плечам, продолжают слегка кудрявиться. Голова переполнена мыслями, но оправданий у Рио не осталось: лишь бесконечное сожаление и съедающая сердце вина, распространяющаяся по всему заледенелому телу. Сейчас она понимает, что свои догадки стоило преподносить в другом контексте, но предположить вовремя о возможном исходе у неё не получилось. Агата не позволяет той увидеть своё лицо и продолжает молча стоять у окна, всматриваясь в пейзажи поодаль. Смерть медленно встаёт с постели, принимая важное решение: уйти или остаться.       Любой неосторожный шаг той делать было страшно, и это поражало её окаменелую душу. Боязнь перед кем-либо и чем-либо несвойственна Рио, она не знакома с такими вещами, как тревога, паника и сомнения, но дела, касающиеся Харкнесс, всегда становятся большими исключениями. Хочется обернуть время вспять, забрать свои слова назад или стереть обеим память, но такого выбора ей не предоставляет даже извечный порядок вещей. Ладони потеют, а мысли гложут, не давая той времени на вразумительное и рациональное обдумывание дальнейших действий. Обернуться в Смерть — значит обнажить душу, которую Видаль боится открывать, как оказалось, даже перед этой несносной ведьмой. Страх подобных вещей неожиданно возник у неё из-за людей, что способны были воспринимать её исключительно за собственную погибель. К отношению быстро привыкаешь, отчего Рио представала перед обществом исключительно в облике Смерти, который пробирал каждого до мозга костей и заставлял сознание терять от ужаса и неверия: все знали, что она страшна, но Видаль приняла это слишком близко к своему несуществующему сердцу.       На деле же, женщина солгала: самым большим её опасением являлась далеко не оценка внешности. Боязнь потерять Агату главенствовала над всем, посему выбор был очевиден с самого начала. Это уязвимость, это риск, дрожь, сомнение и трусость, отождествляющие доверие, которое действительно нужно доказать. Ведьма ещё несколько секунд стоит перед Харкнесс, после чего невесомо касается её плеча и еле слышно шепчет «обернись».       Голубоглазая вздрагивает, пытаясь наперёд продумать все варианты исхода. Её сердце с силой бьётся в груди, своим стуком застилая все посторонние звуки, а руки легко подрагивают, в волнении касаясь нижней губы. Оборачиваться страшно даже несмотря на то, что убийственно интересно: вдруг Агата увидит перед собой пустоту? Вдруг действительно испугается, уничтожая Рио своей реакцией? Вдруг они уже испепелили этот союз в отчаянных попытках насильно сохранить доверие?       Проходит несколько долгих секунд перед тем, как Харкнесс начинает медленно оборачиваться. Её глаза закрыты, а дыхание учащённо: она даже предположить не могла, что всё это дастся ей настолько тяжело, что сегодня она снова будет чего-то бояться, что в эту изначально спокойную ночь будет принято решение, зависящее не от неё. И самой мучительной во всей этой внезапной эпопее стала неизвестность, заставляющая всё живое в теле ведьмы отвратительно подпрыгивать и желать узнать развязку. Очи открыть было страшно, но не из-за того, что вид перед ней может её шокировать, нет: страх посмотреть в пустоту превышал всё на свете, побуждая продолжать медлить и оттягивать момент.       — Агата, я здесь, — вдруг произнесла Видаль, заставляя Харкнесс вздрогнуть, — открой глаза.       Женщина послушала ведьму, наконец посмотрев перед собой. Рио стояла перед ней неуверенно, боязливо и через силу, а на её голову был накинут атласный чёрный полупрозрачный платок, которым она закрыла половину своего лица. Из-под него выглядывали лишь большие глаза, оставшиеся прежними, и в них Агата видела невыносимую концентрацию уязвимости, которой никогда ранее во взгляде Видаль не наблюдалось. Она смотрела на Харкнесс и держала в руке край своей импровизированной шали, которая чуть трепыхалась от её учащённого дыхания. Лунный свет освещал лицо Рио, придавая зрачкам особенный оттенок, в который Агата влюбилась ещё несколько веков назад. Потянувшись к платку в намерении его снять, обеспокоенная ведьма отшатнулась, отчего взгляд Агаты смягчился.       — Рио, — произнесла она с такой нежностью и любовью, что брови той дрогнули от трепета, — я не причиню тебе боль. Прошу…       Видаль еле слышно вздыхает, но продолжает неотрывно смотреть на ведьму.       — Я всё ещё не хочу, чтобы ты это видела.       — Но хочу я. Это важно для меня.       — Почему?              — Скажу, если увижу.       Рио снимает с себя завесу, представая перед Агатой духовно обнажённой.       — О Господи…       — Очень некорректно упоминать его в таких обстоятельствах, — отшучивается Видаль, стараясь распознать эмоции Харкнесс.       Взгляд ведьмы снова меняется, становясь прямым олицетворением благоговения: её губы приоткрылись в обожании, а брови взлетели, останавливая дыхание. На лице застыл священный трепет, от которого всё тело покрылось бегущими мурашками. Она рассматривала облик перед собой с бесконечным поклонением, занимаясь неосознанным обожествлением того, что видит. Всматриваясь в невиданный ранее образ, Агата восторгается тем, что перед ней предстало: нос Рио образовывал собой лишь соединяющийся внутри хрящ, скулы впали, а вместо губ виднелись только зубы, застывшие в зловещей ухмылке. Видоизменённые участки исключали собой кожу и являлись нетронутой костью, идеально повторяющей настоящую анатомию человека. Всё это выглядит, как бесконечная выдумка: перед Харкнесс предстала сама Смерть, а она стоит и ею восторгается.       Разве возможно описать ощущения человека, который видит перед собой нечто подобное? Как объяснить захватывающее душу чувство преклонения перед тем, чего люди веками страшатся и избегают? Они не то, что видеть, они и слышать не хотят о Смерти, которая сейчас в истинном своём облике стоит перед Агатой, позволяя той смотреть себе в глаза и при этом не угрожая расправой. Та, что по сути своей не способна на помилование в любом его виде, перед Харкнесс молчит и прячет взгляд, стараясь не испугать. Думает о её чувствах, о её рассудке, который в норму приходит только после того, как Смерть пришла навестить и лицо открыла. Оно, между прочим, стало для ведьмы пленительным превосходительством, перед которым разве что на колени встать и умолять не покидать.       У Агаты в глазах отчего-то появляются слёзы, но она продолжает стоять, рассматривая лицо Видаль со всей возможной приверженностью к ней. На губах неосознанно рождается улыбка, а душа взлетает, находя в облике напротив что-то чистое, нетронутое, изумительное и превосходное: облик Рио, задуманный высшими силами, являл собой гармонию и созвучность всех благочестивых существующих чувств. Харкнесс тянет свою руку, горячо желая дотронуться до костей, но Смерть делает шаг назад, опуская мокрые глаза.       — Пожалуйста, — просит та, — ты, твой вид, твоё лицо… ты — самое совершенное творение из всех, что я видела, Рио…       — Ты не боишься? — осторожно спрашивает она, вновь подходя ближе.       — Я восхищаюсь, — с улыбкой произносит Агата, протягивая пальцы в сторону ведьмы.       Её подушечки соприкасаются с твёрдой костью, и Харкнесс сокращает дистанцию, чтобы видеть лицо Видаль ещё лучше. Указательный гуляет по режущим скулам, дотрагиваясь до каждого миллиметра, а после переходит на нос, что выглядит так непривычно. Она проходится по его крыльям осторожно, будто боится разрушить нерушимое, и спускается к подбородку, огибая идеально ровные зубы. На палец попадает еле заметное дыхание Рио, и Агата обращает внимание на глаза, исполненные смущением и неуверенностью.       — Я впервые вижу тебя такой, — говорит ведьма, — почему ты так боишься?       — Потому что я — это последнее, что видят люди перед своей смертью, — объясняет она, — и обычно моё лицо не вызывает у них положительных чувств.       — Я исключительна, — улыбается Харкнесс, оставляя на лбу Рио нежный поцелуй.       — Я доказала доверие? Могу вернуться в прежний вид?       — Не-е-ет, — в мольбе протягивает Агата, — прошу, дай мне насладиться тем, что я вижу, подольше.       — Я не верю тебе, — признаётся Видаль, наблюдая за удивлёнными бровями женщины, — мы договаривались быть честными.       Ведьма вздыхает, скрещивая руку с пальцами Смерти. Пройдя обратно к постели, она садится на её край и приглашает Рио сделать то же самое. Лунный свет продолжает падать той на профиль, подчёркивая острые скулы и идеально белые зубы, из-за чего Агата буквально в плену у этого вида.       — Пойми, — начала она, — что я люблю тебя. Люблю уставшей, вялой, злой, довольной, вредной и излишне приставучей. Твоя внешность, безусловно, привлекательна, но, так или иначе, она играет последнюю роль во влиянии на мои чувства. Будь ты блондинкой, будь у тебя голубые глаза, одна рука или три ноги, я всё равно любила бы тебя, потому что ты — это ты. Любовь к Смерти — это мой удел, на который ничто не может повлиять.       Из глаз Видаль текут слёзы, что скатываются по костям прямиком ей на колени. Харкнесс утирает мокрую дорожку, вновь прикасаясь к наилюбимейшим острым скулам.       — И мне плевать, что в таком виде ты забираешь людей, что ты — это последнее, что они видят и бла-бла-бла, — продолжает улыбаться она со всей своей искренностью, — когда я увидела тебя такой, моё сердце наполнилось безусловной любовью. Тебе нужно объяснить значение слова «безусловной» или ты сама понимаешь?       Рио выпускает смешок, и Агата подмечает, что её мимика меняется в зависимости от её облика. Становясь менее активной, она не становится менее любимой.       — А почему тебе важно было это увидеть? — спрашивает Смерть, желая услышать ответ.       — Я хотела, чтобы в этот момент ты смотрела в мои глаза, — улыбается Харкнесс, — потому что я знала, что они станут олицетворением слова «любовь».       — Откуда в тебе была такая уверенность? Никто не мог гарантировать то, что увиденное не вызовет в тебе омерзение.       — Это гарантировало моё сердце, — Агата роняет слезу, продолжая упиваться лицом Рио.