Апори́я

У него в руках лишь сумка с вещами, потому что всё остальное оказалось не нужно, когда Рацио впопыхах собирал вещи в попытке сбежать из квартиры, в которой его больше не было на самом деле. На улице идёт дождь, хотя пора бы уже падать снегу. Куртка не застёгнута, щёки влажные, а пальцы красные замерзли настолько, что почувствовать тяжесть сделанного выбора не получается. Человек, ради которого он положил карьеру на алтарь бракосочетания, сейчас мирно спит в кровати, которую они купили для себя, и ничего не подозревает. Наверное даже не поймёт, в чём была проблема, ведь Рацио сделал всё, чтобы не дать собственному внутреннему голосу кричать на людей непричастных о том, как ему плохо, неуютно и до безобразия мерзко в отношениях, на которые он пошёл, чтобы быть нормальным. Ветер холодный, треплет не уложенную чёлку. Мерзнут даже круги под глазами, и есть желание напиться до беспамятства в ближайшем баре, работающем двадцать четыре часа в сутки, но Рацио знает, что в таком случае его притащат обратно в тот дом, который своим назвать язык не поворачивается. По пути в никуда он замечает лица, но не видит в них людей, потому что всё мутное и странное. Жизнь не кажется настоящей, лишь пародией на саму себя. Рацио вполне хватит мозгов, чтобы поставить себе диагноз, чтобы разобраться в собственных мыслях и причинах поведения. Он даже знает, какие колёса стоит назначить самому себе, чтобы стало лучше, но сейчас в голове пусто, и вся гениальная спесь улетучивается, так и не превратившись во что-то хотя бы отдаленно похожее на дальнейший план. Возможно, Рацио пугает прохожих своим внешним видом, бледностью кожи, синяками под глазами размером с марианскую впадину, на дне которой он сейчас захлебывается ненавистью к себе за то, что не смог уйти раньше. Столько лет утекло сквозь пальцы, столько месяцев учёбы ушло в никуда, и все предложения по работе, отклоненные дабы остаться в той дыре, которую вокруг него аккуратно вырезали маникюрными ножничками и назвали домом, остались позади — вакансии заняты, открытия делают другие люди, сделки заключены и выплаты получены. А у Рацио кредитный долг растёт из-за процентов, начальник разрывает телефонную трубку, потому что никому не нужные отчёты всё ещё не доделаны бестолковой командой, к каждому члену которой Рацио испытывает глубочайшую ненависть за медлительность, тупость, леность и бредовые причины откосить от работы. Всё всегда приходится делать самому. Самому нужно слушать, как его отчитывает идиот, тоже не понимающий, что забыл в этой компании. Самому писать планы будущих проектов, отчёты; самому сверять цифры и клепать презентации для конференций, что всё время переносят на следующий месяц, потому что сейчас у начальства много других дел. Самому приходится чинить проржавевший стояк на кухне, выводить плесень со стены в спальне и ругаться со строительной компанией из-за трещины в огромном муравейнике. Но всё равно это ни к чему не приведёт. И Рацио не может не сесть на этот автобус, где нужно приложить кредитную карту к валидатору и увеличить непомерный долг ещё на шестьдесят рублей. Он не может смириться с тем, что выдуманная в восемнадцать жизнь, обещанная ему каждым утюгом и паяльником, каждым преподом и всеми родственниками сразу, обратилась сущим кошмаром, в котором нет места ничему светлому и приятному. Мимо проплывают каменные джунгли многоэтажек, а в голове всё ещё пусто и даже не пахнет сожалением. Голос электронной кондукторши напоминает выученные до скрипа названия остановок, а на соседнее сиденье садится рандомный человек, словно автобус в пять утра переполнен и других мест тупо нет. От этого незнакомца пахнет табаком и жвачкой со вкусом спелых фруктов, у него кожаное пальто и растрепанные волосы, громкий смех, как реакция на мини-ролик в ленте других мини-роликов, и шутка про привидение с моторчиком почему-то кажется ему смешной, хотя для Рацио это даже шуткой никогда не было. — Ведите себя тише, это общественное пространство, вы тут не одни, — и не понятно откуда вообще силы на то, чтобы права качать, но смех этого придурка настолько раздражает, что Рацио готов выйти на улицу прямо сейчас, прямо на ходу вывалиться из окна, в которое и пялиться-то мерзко, ведь все эти виды уже как мозоли на пальцах: напоминают, что было больно. — Великодушно прошу прощения, — незнакомец не реагирует на замечание должным образом, только взгляд в сторону бросает и делает звук телефона слегка тише, словно это приглушит его самого. Рацио выдыхает и оглядывается, встаёт, чтобы уйти в другой край автобуса, но тот встряхивает на лежачем полицейском возле школы, и он садится обратно, ведь зажатые напряжением ноги не слушаются — тело просит об отсрочке, усмиряя тревогу полудрёмой, а потому двигаться не хочется совсем, даже если Рацио головой понимает, что в этом есть необходимость. — Кофе? — предлагает незнакомец свой ещё горячий стаканчик, и это уже ни в какие рамки не лезет. — Американо с двумя ложками сахара и капелькой кокосового молока, — не может быть. — Ваш любимый. Рацио вдруг теряется на все двести процентов, словно его в мгновение ока закинули из трёхмерного пространства сразу в шестимерное, и кроме как удивляться там заниматься особо нечем. — Вы кто такой? — выбор кофе был филигранно точным, и это выбивает из колеи настолько, что Рацио готов звать на помощь, будучи уверенным, что рядом с ним в пять утра сидит маньяк, для которого всё это время он был лишь мишенью. Незнакомец в свою очередь вскидывает брови и дует губы — вопрос обижает даже, хотя он был к нему готов, но где-то в глубине души надеялся, что его присутствие в чужой жизни таки было замечено. — Ваш сосед, — пожимает плечами, а автобус замирает на остановке. В салон заходит несколько зевак, и эти секунды кажутся Рацио вечностью, потому что в каждую из них он мог покинуть будущее — как ему кажется — место преступления. — Живу в доме напротив, у нас квартиры на одном этаже, часто выходим курить с вами в одно время, вижу вас на балконе. В чужом голосе нет и капли неуверенности в сказанном, словно бдить за жизнью квартиры в доме напротив совершенно обычное дело. — Следите за мной? — а Рацио плывёт кукушкой, отброшенной в забвение самым дорогим. — Река, — представляется незнакомец и протягивает вперед правую руку, обтянутую кожаной перчаткой. — Влюблён в вас уже два года, фигура топовая, а как вы курите это просто произведение искусства, — псих. Рацио хлопает глазами и ловит приступ мигрени, потому что нервная почва только разрастается под его ногами, но становится всё менее плотной и заставляет терять равновесие. Река же улыбается и выключает наконец телефон, на котором закольцованный мини-ролик уже настолько много проигрался по кругу, что задолбал даже его. — Это ничего, что вы в шоке, так и должно быть, — всё ещё держит руку на весу, ожидая, когда её пожмут. — А кофе… вы всегда заказываете его, я часто слышал, стоя за вами в очереди. — Вы шантажировать меня хотите? Что вообще происходит? — автобус катится по кольцевой и застревает в вечной пробке. Развязка тут ужасная, и светофоры работают как бог на душу положит, а потому и аварии случаются. Затор постоянно мешает привычному расписанию. Рацио озирается, но у их спутников нет желания встревать в чужие страсти — одна девушка смотрит тру-крайм в наушниках, дед уже спит на заднем сиденье, парочка настолько увлечена поеданием друг друга, что перегар слышно на весь салон, а бабка, ближайшая к ним, уже на низком старте, ведь следующая остановка как раз у поликлиники, в которой ей жизненно необходимо занять очередь к терапевту. — Просто интересно стало, куда едете, — снова пожимает плечами Река, убирает телефон в карман пальто и откидывается на спинку сиденья, обращая наконец всё своё внимание на собеседника, у которого уже нервов не хватает, чтобы скандалить. — Курил вот среди ночи и увидел в окнах, что вы собираете сумку, командировка? — Не вашего ума дело, — Рацио решает занять оборону и отшивать пришибленного, чтобы доехать до нужной станции метро и скрыться в толпе, которая там собирается за пять минут до открытия, ведь на работу надо вот прям очень рано утром. — Хотя для командировки вы бы собрались пораньше и поцеловали бы свою пассию, на прощание, — маньяк. — А тут вы пытались быть незаметным, скрытым и рабочего у вас ничего нет, одежда не для сидения в офисе, но и не для поездки, скорее просто первое, что вывалилось из шкафа, — на мгновение он замирает в широкой улыбке, словно его осенило, как какого-нибудь сумасшедшего гения из фильма восьмидесятых. — Куда бежите? Рацио молчит, делая вид, что занят подсчетом черных машин за окном. Таит собственный большой взрыв, способный создать новую вселенную, там же где и невыплаканные слёзы, для которых у него слишком суровый вид. — Поговорите со мной, может станет легче, — Река бесцеремонно завершает акт знакомства: подхватывает чужие ледяные пальцы и крепко их сжимает, пару раз тряхнув руки для порядочности. Рацио вытирает невидимую грязь о заляпанный не им самим свитер. — Выпейте кофе, ваш любимый. — Следили за мной? — выплёвывает куда-то в сторону. — Пришлось поднапрячься, чтобы попасть в этот автобус, — задумчиво тянет Река, и демонстративно зевает. — Но я справился. Кольцевая позади, автобус останавливается возле поликлиники, и бабка шумахером уносится в сторону двухэтажного здания, а в салон попадают два нарика, смеющиеся с цвета поручней, за которые электронная кондукторша просит пассажиров держаться. — Хотите поговорить? — опять уточняет Река, когда двери закрываются, а нарики усаживаются на места для пассажиров с колясками. — Нет, — отрезает Рацио и чешет подбородок. Щетина покалывает шелушащиеся фаланги: дерматит этот раздражает, но лечить его нет времени, сил и денег, да и ощущение вины за происходящее списывает боль и дискомфорт, причиняемый всем этим, на достойное наказание. — Тогда поедем в тишине, — Река ведёт себя странно и даже дико. Бесцеремонно поворачивается к Рацио лицом и устраивается поудобнее у него на плече, словно они парочка из подросткового сериала, у которой розовые очки всё ещё прибиты гвоздями к черепу. — Вы настроены на грубое обращение? — выдавливает из себя Рацио, вытягиваясь по струнке от отвращения к близости чужого тела. — Ну есть во мне толика мазохизма, — зевающее окружение не мешает Реке строить собственный спектакль, он даже рад зрителям, а вот его партнер по номеру, что вообще сценарий не читал, абсолютно не настроен конфликтовать в автобусе, когда и так целых шестьдесят рублей вложил в поездку. — Глупость и бессовестность, — поправляет чужие термины Рацио, будучи уверенным, что этому подонку подобное больше подходит, и аж весь вздрагивает, когда Река переплетает их пальцы между собой, задевая и без того чувствительные участки незащищенной кожи своим безобразием в виде холодных перчаток. — А вы и не против. Лишь за секунду в голове пролетает мысль, что это всё больные галлюцинации или сон, от которого не избавиться простым осмыслением. Реальность не кажется похожей на адекватные возможные последствия его выбора. Рацио продолжает смотреть в окно, иногда моргая. Безучастно пялится на то, как город высыпается на улицы, кутается в шарфы и шапки, дрожит до костей от пронизывающего ветра и выстраивается в очереди, чтобы попасть в автобус, из которого он почему-то не выходит на нужной остановке. Река — то ли настоящий, то ли воображаемый — вроде как засыпает на его плече. — Я сбегаю от… я сбегаю, — шепчет в сторону и теряет эмоции, запираясь глубоко внутри самого себя, чтобы не дать волю слезам. — Не могу больше врать всем вокруг и самому себе, это на меня не похоже ни капли, вся эта навязанная нормальность раздражает, как жужжащая муха в темноте, которую невозможно увидеть, а потому и убить не получается, — на место сожаления рвётся злость, пассивная, подавленная. — Проще уйти из комнаты, чем терпеть. — А за дверями этой комнаты есть ещё одна, куда вы можете уйти? — Река не спит, просто ждёт чего-то. — Как насчёт моей, если других вариантов нет? Автобус останавливается на конечной, водитель самостоятельно просит пассажиров покинуть салон, потому что электронную кондукторшу он уже отключил. Река очень много разговаривает, а квартира его в двадцать пять квадратов выглядит как взрыв в гардеробной звезды кардебаллета. Пахнет там корицей и масляными красками, сигаретами и чем-то пыльным — аж мурашки негодования проскальзывают по плечам, вынуждая Рацио сомневаться в том, что он хочет разуваться, ведь носки у него тонкие, и все неровности пола будут учтены ступнями. В прихожей не работает выключатель, и потому Река спешит врубить свет в самой комнате — это студия, потрёпанная жизнью и рвением к творчеству. — Тут немного не прибрано, — нервный смешок очень похожий на дерганье века у Рацио, ведь если этот кошмар клининговой службы лишь «немного не прибрано», то страшно представить, что Река может назвать реальным срачем. В квартире лишь одно окно и балконная дверь, ведущая на лоджию, и напротив действительно его окна, в которых выключен свет и задёрнуты шторы. Рацио таит дыхание, ведь в моменте ему до безумия необходимо узнать, что там происходит, была ли прочитана записка, ищут ли его, или уход был ожидаем. Но он не станет уподобляться Реке и следить за соседями. Теперь уже просто чужими людьми… Кухня в студии занимает метра два от силы, холодильник хороший, но маленький и пустоват, но учитывая, что площадь оккупирована лишь одним человеком, не удивительно что продуктов не закупается на неделю вперёд. Платяной шкаф ломится от одежды, а рядом с ним покоятся холсты с незаконченными картинами. Кровать завалена пледами и подушками, на единственном подоконнике уже не умирают композиции из засушенных цветов и листьев. Телевизор выдернут из розетки, а обеденная барная стойка, являющаяся продолжением кухонного гарнитура, больше похожа на ад перфекциониста и рай для девочки подростка со всеми этими вскрытыми упаковками блёсток, лаков и гелей для укладки, косметики и тоников. — Это поправимо, — и не понятно чем завален балкон, но Рацио туда не стремится. Он оставляет сумку рядом с входной дверью, продумывая кратчайшие пути отступления. Закидывает куртку на вешалку, точно такую же, какие видит в типовых ресторанах, и задаётся немым вопросом, не желая получать на него ответ. После проходит внутрь, одёргивает свитер и садится на неудобную табуретку, пока Река ищет на полках что-то типа чая или кофе. Они реально разговаривают, даже если Рацио не особо способен отвечать на поставленные вопросы и делиться чем-то личным. Пьют чай с земляникой и мятой, болтают о какой-то погоде, что никак не вяжется с проливным дождём по ту сторону балконного стекла, где они периодически курят, и именно эти минуты нравятся Реке больше всего, ведь пока сигареты тлеют, а дым полнит лёгкие, Рацио рассматривает его как какой-то экспонат в музее, разбирает глазами на детали, потому что смотреть ещё куда-то кроме него не может. Чужие, переполненные усталостью и отсутствием глаза привлекают Реку не меньше, чем вены на тяжелых руках, облезлая кожа на пальцах и проскальзывающая сквозь окрашенные волосы седина корней. Рацио кажется сильным и одновременно слишком слабым, чтобы не сутулиться и не вздыхать. Кашляет, затягиваясь слишком глубоко и мажет фильтром по сухим губам, не попадая между, а Река совсем с ума сходит, позволяя себе встать на носочки и заменить сигареты собственными губами, чем отчаянно добивает Рацио, разрушая всю его вселенную, до этого держащуюся на волоске от гибели. Не получает по носу, не слушает ругань, не удостаивается ответа. В чужом взгляде даже непонимание не присутствует, только боль и обида, а ещё что-то невесомое, отчего мурашки по коже и сухость во рту, ком в горле и слёзы на щеках. Река слушает его вздохи и ровное сердцебиение, понимает, что спешит слишком уж, но в его глазах поезд чужих эмоций так быстро ускользает с платформы, что хочется хотя бы сфотографировать, запечатлеть вспышку и момент для будущих поколений, запереть в копилку собственных воспоминаний и возвращаться к этому сокровищу в трудные времена, когда сам начнёшь понимать, что живёшь эту же жизнь, которую не можешь назвать своей. — Я тебе ничего не дам, — у Рацио глухой тон голоса и нескончаемая тоска вместо акцента. — Уже дал многое, — усмехается Река, но болезненно, словно только-только открыл глаза. — Вдохновение, цель в жизни, возможность заниматься творчеством. В ответ молчание, разбивающие надуманную картину, ведь в подсознании были эти дебильные образы из детских сказок, в которых нужно лишь поцеловать чудовище, чтобы оно обратилось прекрасным принцем, ну или на худой конец, чмокнуть спящую царевну, чтобы она проснулась и улыбнулась. — Каким образом? — но сказки читают детям, а тут взрослая жизнь во всю цветёт и пахнет дерьмово, тона её серые удручают и разбивают розовые очки стёклами во внутрь. — Всё просто, — но у Реки своя жизнь и свои сказки, и он улыбается, даже если наконец понимает, что всё это время гнался за музой без крыльев и какого либо намёка на то, что сам себе нафантазировал. И тогда правда становится очевидна, раздвигая тучи и пуская на небо солнце, раздражающее красные глаза. — Я лишь не хотел становиться таким же, каким стал ты…