Выбор моего сердца

      То, что сделать правильный выбор порой невыносимо сложно, — особенно, если сделать его должен не разум, а сердце, — Сергей понял уже давно, особенно, когда ему дали в напарники его. Заносчивый, какой-то холодный и колючий, сдержанный и вышколенный до безупречности, официально-приторный Владимир смотрел на своего колдуна сверху вниз без капли стеснения. Казалось, дай ему волю и он плюнет ему в лицо, а сверху еще и ботинком размажет для верности; кто был чьим хозяином еще догадаться надо было, и неважно происходило взаимодействие наедине или же на людях. Мончинский слабаком не был, просто жестокость была у него не в крови, однако этот див вызывал у него такие эмоции, что порой действительно хотелось не просто укротить, а сломать этого черта, привязав его серебряным поводком к ноге и заставить идти четко след в след. Эту мысль, правда, колдун отбросил весьма быстро, ибо сама идея проявления жестокости казалась ему дикой и варварской. Да и как он будет выглядеть при этом? Не сумел вызвать уважение, так будем брать страхом? Как ребенок, которому не дали конфету и он закатывает истерику, попутно круша на своем пути все, до чего может дотянуться. Глупо и смешно. А главное — низко, тем более, что вопреки всем неприятным эмоциям, Владимир вызывал еще и уважение. Личное дело дива Мончинский, конечно же, читал, более чем уверенный, что это лишь сжатое содержание весьма себе впечатляющей биографии. Эдакая ходячая загадка с чертовски привлекательной внешностью, — эта самая внешность была тоже одним из минусов Владимира, но не только потому что на него порой смотрели как на товар, который хотелось бы использовать в угоду любым пришедшим на ум извращениям. Проблема заключалась в том, что сам Сергей на эту внешность засматривался, ругая себя на чем свет стоит, ибо хранил секрет весьма личный и весьма провокационный. С дамами у Мончинского не ладилось: один раз с девицей легкого поведения все же вышло, но особого наслаждения не получил. Другое дело — парни такого же поведения. Конечно, назвать себя искусителем в этом плане колдун не мог, но кое-что смыслил. На счастье, проницательно-наблюдательная матушка Сергея была — как сказала бы молодежь — прогрессивная, и выступала за счастье сына в любом его исполнении. «Чтобы был кто-то, кого ты любить всей душой будешь, Сереженька! И кто будет также любить тебя», — говорила она, когда сын задерживался на работе, ставшей ему полноценной второй половинкой. Где найти этого «любить всей душой», женщина, правда, не сказала. — Ты бы с ним построже да потверже, глядишь послушнее стал. — Советует как-то один колдун Мончинскому, когда Владимир, особенно не церемонясь, фактически отчитал своего же колдуна во время тренировки. Указывал на промахи с таким видом, словно не он был в подчинении, а сам являлся хозяином, — это заставляло вспыхивать то ли от раздражения, то ли от смущения. И, при всем при этом, не восхищаться дивом Сергей не мог. Он был сильным и гордым, категорически непослушным в традиционным понимании, хотя и имел высший доступ, доказав свою верность и умение сдерживать инстинкты. Хотелось взять по-простому и поговорить с этим Владимиром, узнать о нем больше; только как подобраться к тому, кто умел одним взглядом посылать по коже табун не самых приятных мурашек, а в случае с Сергеем еще и приятных впридачу. — Ты бы позвал его как-нибудь в гости, — предлагает мама Мончинского, когда любимый сын рассказывает в очередной раз про своего дива. — Все-таки работаете вместе, да и хочется наверняка ему немножко тепла, не так ли? Тепла. Да, Владимиру его явно недоставало. Сергей уже представлял, как подойдет к нему с предложением выпить чайку с пирожками, а тот посмотрит на него как на конченного дибила и отчитает за попытку устанавливать ненужные контакты. Все начинает меняться, когда они вместе с Авериным и его дивом берут вертеп; дело приняло крутой поворот совершенно неожиданно, пришлось сотрудничать, о чем, правда, Мончинский не пожалел. И вот тут-то лед начинает таять. Владимир не просто начинает смотреть на своего колдуна как на достойного напарника, — вообще-то хозяина, но тут был большой вопрос, кто кому больше подчинялся, — но и делится кое-чем личным. Он рассказывает Сергею немножко про себя. — То, что творили там с дивами… Тебя будто это совсем не поразило. Это же ужасно, а ты смотрел так, словно… — Словно я уже видел это сто раз и лично испытывал на себе? — Владимир сухо усмехается, метнув на колдуна пронзительный взгляд небесно-голубых глаз. — Ничего удивительного я там не увидел. Это нормальные вещи, которые делали с дивами на протяжении многих веков. — Но они же твои сородичи. И не говори мне, что какие-то инстинкты из Пустоши заставляют тебя мириться с этим. Дело в другом. — В другом. Сергей и без лишних слов понимал, в чем именно. Верность по долгу службы, понимание того, что он все равно ничего не изменит, никого не спасет, а потому просто смирился, заглушив в себе все те чувства, которые тлели в глубине души. Мончинский понимал, что большая часть того, что говорили про дивов есть не более чем сборная солянка из стереотипов, пускай порой и весьма обоснованных. Стоило признать, что меняться дивам просто не давали возможности: как они могут влиться в общество, если их до сих пор держат едва ли не за зверей? Не устанавливать зрительного контакта, ибо сие есть провокация! Носить ошейник, поскольку должен знать свое место! Демонстрировать черту свою силу, иначе сожрет, почувствовав слабину! Мончинский же видел другое. То ли врожденная жалость говорила в нем, то ли чувство, которое уже не просто зарождалось, но цвело пышным кустом, — неизвестно, но по отношению к Владимиру было все меньше злости и желания сломить. Напротив, он восхищался чужой силой и выдержкой, верностью принципам и понятием чести. Только вот что сам Владимир ощущал по отношению к своему колдуну? Вдруг он почувствует чужую симпатию, и это испортит более-менее установившиеся партнерские отношения? — Тебе кто-то нравится, Сереженька, не отрицай этого. — Ой, мама, не надо об этом. — Но почему же? Я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты достоин этого! Скажи хотя бы кто он. Глядя на свою мать, Мончинский краснел аки маков цвет. Див, причем высшего уровня, — такого только знакомить с родней и друзьями! Владимир был не слабее императорского, только вот чужой авторитет признавал, что опять же говорило о его личных качествах, вызывающих у Мончинского уважение. А еще, кроме всех этих качеств, была еще и дьявольски красивая внешность, не заметить которую мог лишь слепой. Сергей слепым не был, а потому предпочитал на своего дива просто поменьше смотреть. Все равно ничего не получится…       Рождество у Аверина прошло более чем отлично. Судя по всему, Гермес Аркадьевич стал относиться к Кузе как к родному сыну, позволяя ему очень многое и даже ругая, как несносного подростка. В этой обстановке нельзя было не расслабиться, ровно как и выпить лишнего. И тогда-то он стал не просто смотреть на своего дива, а почти пялиться, правда только тогда, когда наивно полагал, что Владимир этого не видит. Расслабившийся див уплетал вкусные закуски, — конечно, в общежитии вряд ли подавали то, что готовила Аверину Маргарита, — выпил вина и почти по-приятельски общался с Кузей. Слегка смущался, чувствовал себя по-первости неловко, а потом поймал взгляд своего колдуна и… И Мончинский понял, что пропал. Капитулировал, тотчас смутившись, и твердо решил, что попробовать все же стоит. Что он теряет? Все равно Владимир прослужит у него лишь еще какое-то время, а потом его отдадут другому колдуну; как смириться с этим Сергей понятия не имел, но и вечно ходить с видом побитого щенка уже не мог. До машины Владимир почти тащил хозяина на себе. — Кажется, я в дерьмо… — Не знал, что Вам знакомы такие выражения. — Див усмехнулся, закидывая молодого мужчину на сидение. — Хватит мне выкать, это раздражает. — Последнее слово колдун произнес с каким-то надрывом, заплетающимся языком, заползая внутрь авто с великим трудом. — Завтра голова болеть будет… — Порой можно и расслабиться. — Особенно если с тобой. Это было сказано глядя Владимиру прямо в глаза, когда тот пристегивал его ремнем безопасности, — пряное дыхание опалило щеку дива, а чужой расфокусированный взгляд будто устремился прямо в душу. — Останься сегодня у меня. Мама очень хочет с тобой познакомиться. Владимир удивленно вскинул бровь. Сергей возражений не принимал и почти потащил дива за собой. Алкоголь придавал ему смелости, только вот выпил он все равно слишком мало, чтобы сделать что-нибудь такое, за что наутро будет сказочно стыдно. Смешно выползая из шубы, а потом и едва не свалившись в прихожей, Мончинский сидел за столом молча, кусая губу и постоянно бросая косые взгляды на своего дива. Тот, то ли занятый разговором с милой матерью своего хозяина, то ли намеренно игнорирующий чужой взор, на это даже бровью не вел, опомнившись лишь тогда, когда надо было тащить Сергея в его спальню и помочь переодеться. Мончинский при этом вел себя еще тише, только вот сердце выписывало бешеные кульбиты, отплясывая внутри и сотрясая грудную клетку. — Скажи, а ты… ну… когда-нибудь любил? — Любил? — Влюблялся. — А зачем Вам знать столь интимные детали обо мне? — Опять Вы? Как же порой ты меня бесишь! Владимир усмехнулся. С прищуром взглянул на Сергея, легонько толкнув его в грудь, а потом улыбнулся шире, потому что колдун смешно рухнул на спину, будучи не в состоянии удерживать равновесие. Сам же Мончинский посмотрел на дива с легким укором и обидой. — Пользуешься тем, что я малость под градусом? — И весьма активно. Что же до вопроса, то тебе стоит знать — дивы по большей степени не испытывают сексуального влечения, и романтические чувства нам также свойственны крайне редко. — У людей такое тоже бывает. — Как-то слегка разочарованно протянул Сергей. — Значит… — Значит, иногда бывает всякое. Кто-то влюбляется, кто-то желает близости, а кто-то нет. Все по-разному. «А ты?» — так и хотелось спросить Мончинскому, но он прикусил язык. На сегодня позора достаточно, итак уже ляпнул слишком много. Непослушными пальцами колдун принялся воевать с рубашкой. Выходило откровенно плохо, а потому Сергей, бормоча под нос какие-то ругательства, в итоге плюнул на это дело и устало прикрыл глаза. Владимир не уходил и казалось желал взглядом прожечь в хозяине дыру. — Помочь? Голос дива показался каким-то низким, грудным и безумно манящим, бархатным до мурашек по коже, а если к нему добавятся еще и прикосновения… — А, — махнул рукой Сергей, все еще не открывая глаз, — плевать. Давай. Сначала кровать слегка просела под весом другого мужчины. Бедром Мончинский ощущал чужое колено, до которого болезненно хотелось дотронуться. Он сглотнул, а чужие пальцы уже вовсю хлопотали над пуговицами. — И как ты сам справляешься со столь сложной задачей? — Сплю в одежде. Избавляет от лишних хлопот. — А разве тебе некому помочь с этим? — Я не вожу любовников в дом, не при маменьке же… Любовников. Он сказал любовников. Див на это никак не отреагировал, методично справляясь с рубашкой, а потом также принявшись возиться с ремнем на брюках. Это было уже слишком, и Мончинский ухватил дива за запястье, наконец осмелившись взглянуть в чужие глаза. Вся бравада, вызванная алкоголем, испарилась, а вот смущение накрыло с головой. Владимир сохранял удивительное спокойствие, ничем не выдавал удивление или презрение, даже если и испытывал нечто подобное, — спокойно продолжая нависать над колдуном, он ровным тоном осведомился, помочь ли хозяину снять одежду. Сергей затряс головой, тотчас попросив своего дива удалиться. — Твоя комната… Мама покажет, где. — Как будет угодно. Если я понадоблюсь… — Да, да. Я знаю. Спокойной ночи, Владимир. Владимир на это только кивнул и вышел из спальни Мончинского.

***

— Да, они с Кузей очень поладили. Я сам удивлен, ведь обычно дивы друг друга на дух не переносят, а тут такая дружба. Но я не против, да и против чар этого шалопая устоять трудно. Аверин отхлебнул немного чая, улыбаясь так, как обычно родители во время непринужденных бесед о своих чадах. Да, колдун определенно видел в своем диве сына, члена семьи; он не желал его целовать, попробовать его губы на вкус, ощутить тепло его тела и хотя бы раз… Только вот дело было не только в интимных желаниях, иначе Сергей укротил бы их в себе или оборвал на корню, — это была чертова влюбленность, желание стать душевно ближе, узнать о другом мужчине как можно больше, рассказать в ответ сокровенное о себе, найти общую точку опоры и просто попробовать! Это был великий риск, на который Мончинский идти не мог, просто не смел. Но находиться рядом с Владимиром становилось неудобно почти физически. Было стыдно, и совесть постоянно вопила о том, что надо быть честным, сообщив диву о своих чувствах. Но сказать проще, чем сделать, а потому Сергей пытался понять, не просек ли Владимир что-то самостоятельно, особенно с учетом связи между колдуном и дивом и — как бы последние не отрицали этого — сильных способностей считывать эмоции и вибрации с человека, почти как мысли. — Как у вас сейчас с ним, выровнялось? — Спрашивает Гермес, настороженно глядя на какого-то нервного Мончинского. — Да, все хорошо. Он очень понравился моей матушке. А ему, кажется, она. Или ее стряпня. Оба колдуна посмеялись. Сергей посидел еще немного, пока не решил, что пора и честь знать. Добрался до дома быстро, обнаружив записку: маменька отправилась в гости к одной знакомой и обещала явиться лишь ближе к полудню следующего дня. До места назначения даму повез Владимир. — Точно… — Ударив себя по лбу, простонал колдун. — Как я мог забыть? Он обещал ее подбросить, а сам в последнее время думал лишь об одном — как быть со своими чувствами? Оставшись один, Сергей заварил себе кофе, взял в руки газету и решил немного расслабиться. Ровно спустя пятнадцать минут перед ним возник, как из-под земли, Владимир. — Мы Вас долго ждали. — Я забыл. — Как-то неуверенно, извиняясь, произнес Сергей. — Засиделся у Аверина. — Я так и подумал. Будете ли Вы ужинать? — Нет, спасибо, Владимир, я ел. И перестань уже наконец мне выкать, я чувствую себя… — Вы ничего не хотите мне сказать? Вопрос прозвучал прямо в лоб, будто по голове топором дали. Мончинский шумно сглотнул, отставил чашку в сторону. — Н-нет, вроде как. — Ну, значит я продолжу выкать. Вы ведь сами желаете сохранить субординацию. — Что? С чего ты взял, что я… — Я чувствую, что что-то не так. — Твердым голосом произнес див, хотя колдун мог поклясться, что ощущал чужое волнение и неуверенность. — Но строить нелепые предположения не буду, ровно как и заставлять Вас делиться со мной чем-то, что я недостоин знать. — Дело не в этом, ты не так все понял! — Почти застонал от беспомощности Мончинский. — Я не могу сказать, иначе это разрушит все, понимаешь? Ты не захочешь иметь дело с таким как я, если узнаешь… — Я захочу иметь с Вами дело, потому что Вы человек чести. — Без каких-либо колебаний сказал Владимир. — И буду рад помочь, если могу. — Помочь? Как ты можешь с этим помочь? Хотя, — тут Сергей тяжело выдохнул, хлопнув ладонью по столу, — ты имеешь право знать, поскольку это касается тебя самым непосредственным образом. Но только сядь, пожалуйста, или дай я тоже встану, мне надо немного пространства… Владимир ждал. Терпеливо смотрел, как хозяин ходит туда-сюда, взъерошивая волосы и кусая губы, но как только собирался сказать колдуну, что не стоит идти против своей воли, раз это так сложно, как вдруг: — Ты мне нравишься. Очень. Я влюбился, понимаешь? И это не какая-то там похоть, ты не подумай! Я… Мне было тяжело находиться рядом с тобой, потому что я хотел признаться, но не знал, как ты отреагируешь и сейчас… О, не смотри так на меня, мне и без того хоть из дома беги. — Хорошо, не буду. — Тихо отозвался слегка шокированный Владимир. — Только бежать никуда не надо, это Ваш дом, и лучше мне уйти, если из-за меня Вам плохо. Сергей был готов ласточкой прыгнуть из окна, лишь бы только избежать этого разговора. Плохо из-за него, да? Впрочем, частично это было правдой, только вот Владимир трактовал это плохо несколько иначе, чем стоило. — Мне плохо не из-за тебя, а из-за себя. Я идиот, понимаешь? — Нет, не понимаю, хотя в какой-то мере согласен с этим. И более того, не понимаю, почему Вы боялись мне об этом рассказать. «Он издевается», — пронеслось в голове у колдуна, и он прикрыл глаза, чувствуя, как румянец смущения и легкого гнева заливает его щеки и шею, — «или просто не понимает понятия влюбленность. Ох, зачем я это все начал? Только все начало налаживаться, а сейчас я его может оскорбил?» — Владимир, прости меня. Я не должен был тебе… И тут он ощутил чужое дыхание на своем лице. Распахнув глаза, Мончинский столкнулся с приковывающим к месту взглядом своего дива. — Перестань извиняться. — Хрипло произнес Владимир, слегка склонив голову вбок. — Это должен сделать я. — Извиниться? За что? — Едва шевеля губами, пробубнил колдун. — Твоя мама уже сказала мне кое-что о своих подозрениях. Однако услышать это я пожелал лично от тебя. — Каких подозрениях? На это див лишь криво усмехнулся. Его взгляд стал мягче, но все таким же прямым, посылающим мурашки по телу. — Прелестно. Ты знал и… Какой же ты все-таки ужасный и… Неважно. И… И что ты думаешь по этому поводу? Мончинский почти заикался; под взглядом Владимира хотелось вжать голову в плечи, с позором убежать куда подальше, а лучше провалиться к центру земли и больше не появляться на ее поверхности. Но Сергей уже давно принял решение идти твердо до конца, смотреть в лицо любой опасности смело и решительно, — сжав кулаки, колдун глубоко вздохнул и продолжил: — Если после этого ты захочешь… Договорить ему не дали. Чужие губы накрыли его собственные, призывая к молчанию, но без лишней требовательности, лишь мягко сминая в легком поцелуе, словно давая привыкнуть к ощущениям. Мончинский замер. Следом замер и див. — Прикажи мне, — хрипло пробасил Владимир, опустив ладони на столешницу за спиной хозяина, — и я исполню любой приказ. — Приказ? Ты хочешь, чтобы я отдал приказ? Я не могу! — Ты так и не научился отдавать распоряжения. Особенно дивам. На губах Владимира появилась усмешка, которую Мончинскому почему-то захотелось стереть именно кулаком. Зажатый между кухонным гарнитуром и сильным, буквально источающим власть телом дива, колдун чувствовал себя в ловушке, из которой никак не сможет выйти победителем. Его губы сжались в узкую линию, а взгляд стал суровым, почти злым. — Это ты так ничему не научился, Владимир. В любви не приказывают! Не знаю, что там тебя заставляли когда-то делать прежние хозяева, но я не собираюсь заставлять тебя делать то, чего не хочется и что может быть противно. Зря я вообще начал это все. Прости, больше этого не повторится. Он хотел уйти, но Владимир так и не убрал руки со столешницы, а сдвинуть его с места оказалось делом сверх меры тяжелым. Мончинский не был жантильной девицей, но тягаться со своим дивом не мог, а в каком-то смысле даже не хотел. Набравшись смелости посмотреть ему в глаза, Сергей твердо произнес: — Чего ты еще от меня хочешь? — Отдай приказ. — Я только что тебе сказал — приказа не будет. — Ты должен отдать приказ, — див склонил голову к колдуну, почти уткнувшись носом в изгиб чужой шеи. — Просто скажи, чего ты хочешь. — А чего хочешь ты? Чтобы я показал свою власть над тобой? Тебе так нравится, да? — В голосе Мончинского прозвучали слегка истеричные нотки, но зато решимости во взгляде было не занимать. — А вот мне принуждение не по душе. — Это не принуждение. Отдай приказ не причинить тебе вреда. Повисло молчание. Сергей шумно сглотнул, чувствуя как вдоль позвоночника пробежал легкий холодок. — Если я потеряю контроль… Нужен приказ, которого я не посмею ослушаться даже тогда. — А ты можешь его потерять? — Могу. У меня еще никогда не было… По доброй воле. Глаза молодого мужчины широко распахнулись, и он уставился на своего дива, едва ли не хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. За всю свою жизнь, — надо полагать, очень долгую, — Владимир никогда не знал ласки, не знал любви. Он заметно струхнул, и через связь Сергей ощущал чужое смятение и волнение. Это было похоже на робость и стыд, только кто бы мог подумать, что испытывать его будет такой, как этот див. — То есть, — наконец прочистив горло, едва слышно произнес Мончинский, — если ты… увлечешься, то можешь… Я понял. — Отдай приказ. — Хорошо. Я отдам даже два, если хочешь. — Отдавая приказ, не спрашивают о желании… — Начал было Владимир, но его пресекли, закрыв диву рот рукой. — Приказ первый: не причини мне вреда, что бы не произошло между нами этой ночью. Приказ второй: если что-то тебе не понравится, ты мне об этом скажешь и терпеть не будешь. Понятно? Владимир склонил голову перед хозяином, наконец убрав руки со столешницы. Сергей на это как-то спокойно выдохнул, хотя изнутри его всего трясло и потряхивало от волнения. Медленно, почти аккуратно он положил ладони на плечи дива, а потом также медленно провел по груди другого мужчины, внимательно вглядываясь в чужое лицо, дабы уловить малейшие изменения и понять, что будет Владимиру приятно и возможно ли это приятно в принципе. Сняв столь мешающийся пиджак с его тела, Сергей весьма ловко справился и с рубашкой, ощущая, как самому при этом становится безумно душно в собственной одежде. Торопиться не следовало, особенно с таким как Владимир. Холодные пальцы ласково скользнули по коже дива, будто бы невзначай задев горошины сосков на его груди; тот глубоко вздохнул, словно пытался набрать в грудь воздух из всей комнаты, и его губы дрогнули. — Скажи мне, что чувствуешь. — Это приказ? — Нет. Это просьба. Владимир прикрыл глаза, точно и впрямь собирался прислушиваться к своим ощущениям, и это расслабило Сергея, который теперь не ощущал себя под прицелом чужого испытывающего взора. Он осмелел, наклонил голову, опалив сбивчивым дыханием кожу дива, и одной рукой притянул его за талию чуть ближе; тот без колебаний послушался, однако даже не попытался коснуться колдуна в ответ. — Что ты чувствуешь? Мягкие, обкусанные губы Мончинского коснулись груди Владимира, проведя дорожку от впадинки между ключиц до мускулистой шеи. Становилось жарко, собственное нетерпение ненавязчиво оттягивало ткань брюк, но Сергей терпел, нежно вобрав губами кожу под ухом дива и мазнув языком образовавшийся красный след. Владимир дернулся, и наконец его рука уцепилась за ремень Мончинского, притягивая колдуна ближе. — Можно так еще раз? — Сипло произнес див, будто специально подставляя шею под поцелуи. — Столько, сколько захочешь. Владимира еще никто так не целовал, никто даже и не думал сделать ему приятно. О совокуплении с женщинами речь была лишь несколько раз, и тогда его привязали серебряными цепями к кольцам на полу, дав вдогонку какой-то чудо-порошок. Про опыт с мужчинами див предпочитал не вспоминать. А здесь… Он тонул в новых ощущениях, расслаблялся под заботливыми касаниями колдуна, который, — будучи окрыленным от любви, что свила гнездо в его душе, и желания сделать приятно, — на удивление умело находил все точки на теле дива, которые заставляли последнего льнуть ближе и просить больше. Он даже не заметил, как навис над уже сидячим на столе Сергеем, как требовательно целовал его сам, хаотично исследуя чужое тело руками; от возбуждения из головы улетучились все мысли, все те устои, что вбивались веками в голову, зато набатом звенело одно: жажда. Он жаждал не просто крови хозяина, но и его самого, всего. Мончинский смотрел на происходящее, словно оно происходило и не с ним, одурманенный страстью и всепоглощающим чувством к другому мужчине, — чужие удлинившиеся клыки и превратившиеся в узкие щелки глаза он заметил не сразу, уже лежа на поверхности стола с Владимиром между его ног. Див дышал через раз, сбивчиво и тяжело, острыми когтями слегка задевая кожу хозяина через ткань растегнутых брюк. Приказ, он помнил про приказ, но все его нутро желало иного, а ощущение собственного доминирования в данной ситуации еще больше возбуждало дива, посылая по его телу волны нестерпимого жара. — Владимир… Кровь бежала по венам слишком быстро, страсть мешала сосредоточиться и вернуть прежнее, никогда не покидающее хладнокровие, — Владимир тяжело дышал, старался сосредоточиться на приказе, но колдун — этот чертов колдун, который взбаломутил все устои и порядки своей нелепой жалостью к дивам, мягкостью и абсолютно ненужной семейностью, в которую еще и мать свою вовлек — будто специально проверял его на прочность, вильнув бедрами навстречу ладони, что опустилась на его пах, слегка сжав. — Сделай уже что-нибудь… — Жалобно почти проскулил Мончинский, прикрыв глаза. Он был уже готов на все, фактически отдавал себя на растерзание, ведь если див сейчас нападет, Сергей не сможет себя никак защитить, а потому беспомощно вцепился пальцами в край стола, отвернувшись от Владимира и оголив тем самым шею, покрытую чередой пылких поцелуев. Брюки, разорванные почти четко по шву, отлетели в сторону, а следом и нижнее белье колдуна. Со своей одеждой див справился быстро, действуя почти инстинктивно, притянул Мончинского ближе и уже хотел было взять своего хозяина на жалобно скрипящем столе, как вдруг Сергей начал сопротивляться. Это злило, заставило скрипнуть зубами и чудом не задеть когтями чужую бледную кожу, вонзив когти в деревянную поверхность стола в опасной близости от бедер колдуна. — Смазка… в кармане пиджака… Владимир вначале непонимающе уставился на Мончинского, с трудом в данной ситуации понимая, о чем вообще говорит этот человечишка, который сам же спровоцировал его на подобный шаг, сам же пробудил дремавшего демона внутри, а теперь вроде шел на попятную, но потом смысл постепенно стал доходить до дива, и он неохотно отстранился. Смазка. В кармане. Владимир двигался резко, почти неуловимо, схватив брошенный на пол пиджак и шустро вытащив тюбик. Потом он спросит у колдуна, с какой это радости он носит подобную вещь с собой, — как носовой платок, на всякий случай? — но на данный момент проблема была в другом. Владимир не знал, как этим пользоваться. — Дай мне, — прошептал Мончинский, видя замешательство дива, и аккуратно вытащил из сжатой ладони тюбик. Выдавил на пальцы немного смазки и встал со стола. Владимир тотчас оказался позади, алчным взором глядя на абсолютное непотребство, которое казалось действом чудным, а с тем пошло-вызывающим. Мончинский выгнулся, направив в себя второй палец, а затем повернулся к диву и снова выдавил немного смазки на ладонь. Коснулся чужого возбуждения, провел этой самой ладонью по всей длине. Владимир шумно втянул воздух через нос, сжал кулаки, чувствуя, как терпение и самоконтроль подходит к концу. А потом Сергей повернулся к нему спиной, вцепившись в стол, и ситуация окончательно потеряла хотя бы какие-то намеки на сдержанность. Он обхватил колдуна за пояс, другой рукой вцепившись в чужое бедро. Когти старался не выпускать, хотя черт внутри так и рвался на свободу, будто нашептывая на ухо: «сожри его, возьми свое до конца». Хотелось, безумно хотелось, с каждым толчком и с каждым чужим стоном, особенно когда Мончинский сам подался назад, насадившись до самого основания. Владимир почти озверел, голова шла кругом, а перед глазами будто налетела темная, густая кроваво-красная пелена; он вбивался в чужое тело с остервенелой яростью, ведь он не мог сожрать этого колдуна, просто не позволил бы себе этого, зато вот так, погружаясь в его тело, закреплял за собой право. Право на владение, право на чувство, на которое мог при желании ответить, и право на близость, которая делала связь неразрывной, даже если хозяина придется сменить. Уже потом, когда Сергей на негнущихся ногах ушел в ванную, а Владимир остался внизу собирать порванную одежду с пола, до дива окончательно дошло осознание того, что именно некое чувство к Мончинскому не дало ему сорваться и воспользоваться ситуацией. Не приказ, ведь уже были случаи, когда Владимир умудрялся их обойти, и не какой-то там страх перед наказанием за подобное преступление. Дело было в Сергее. Прислушивающийся к чужим наставлениям, жалостливый и какой-то слишком мягкий для этой работы, уважающий чужой авторитет, но с тем имеющий личный потенциал, Мончинский выделялся среди остальных колдунов, а потому казался особенным. Его сожрать Владимир просто не мог. Он бросает рваную одежду в мусорное ведро, напомнив себе выбросить ее до того, как вернется мама Сергея, — некое смущение перед доброй женщиной заставляло Владимира соблюдать нормы приличия, — а потом направляется наверх. Вода в ванной все еще журчала, и див слышал, как смешно фыркает Мончинский, полоскаясь под струями, как утка в пруду. Легкая усмешка, немного хищная, но с тем будто бы и озорная, появляется на губах Владимира, когда он заходит в ванную, поймав на себе удивленный взгляд колдуна. — Испугался? — Нет, просто… Договорить Сергею не дают. Мокрое от воды, струящейся на его спину, сильное тело дива вновь заполняет собой все пространство, не оставляя молодому мужчине шанса на капитуляцию. А он его и не ищет, впервые за все время ощущая себя счастливым. По-настоящему счастливым.