Constante

Один взгляд на табло – и все становится ясно до кристалльной чистоты. Строго говоря, взгляд и не нужен вовсе. Хватает одного лишь прознительного женского крика, отзвука оглушающей череды выстрелов, ликования толпы и скандирования до тошноты едкого имени: «Лука». Хозяева, простые зеваки где-то за ограждением, сборище противно гогочущих в кровожадном наслаждении зрителей ощутили удовлетворение на минуту, две – и не больше. Для Тилла же пронеслось мгновение длиной, кажется, в целое марсианское столетие. Нет ничего хуже ощущать, как от света фиолетово-синих софитов в голове пульсирует четкое и громогласное «пиздец», а копна розовых волос с потемневшими корнями от того самого жуткого темно-красного, которого вслух принято не говорить, не оттеняет потрясение даже на секунду. Ведь время остановилось. Это похоже на холод и пустоту, окутывающие застывшее в пространстве тело, но в то же время эта пустота изворачивается из нейтрального ничто в тяжелое, глубокое и гневное. — Мизи, блять! – гнев этот перерастает в горькое, до скрежета зубов болезненное под ребрами отчаяние, когда сделать уже не можешь ни черта, но все равно к сцене мчишься, всеми правдами и неправдами, криком и бранью убеждаешь себя и всех вокруг: «Не может быть. Не может такого, блять, быть». Свет гаснет. Тилла трясет над Мизи – тем, что от нее осталось, — чем-то холодным, гордым и мраморным, что действительно забавно контрастирует с инфантильно яркими, розовыми губами в тон излюбленных густых волос. Забавно, думает Тилл, и смеется так долго, пока его голова не начинает ощущаться, как летающий над сценой спутник, с мутью и горьким комом в горле. Когда за ним захлопывается дверь, густой запах рассеивается и из легких, и из разума, делая его приятно пустым. В скорби и бессильном гневе, крушении мебели и побоев хозяина за устроенный беспорядок проходят дни. Больше нельзя, ведь скоро новый раунд. Боль не похожа на эластичное чувство влюбленности и слепой преданности. От нее постоянно тошнит и плавится мозг, словно от затяжного солнечного удара, пока окровавленная дыра в груди Мизи не выходит из сознания, наконец отпустив.

***

Иван смотрит, как побитый щенок, со своим дурацким взглядом а-ля «хорошо, что пришел, дай мне позаботиться о тебе», и Тилла почти по-настоящему тошнит. Иван весь словно черный, осунувшийся, с ледяным, цепким взглядом, и едва держится, чтобы не протянуть руку и не схватить Тилла за рукав.

***

В тот день было темно и холодно. Луна была недостаточной яркой, не так сильно, чтобы быть способной осветить и правую сторону лица Ивана тоже. Его глаза были темными-притемными, как две черные дыры, которыми пугал хозяин в случае непослушания, а слова – горько-сладкие, потому что можно уйти. А еще можно остаться. И Тилл остался. Мягко отталкивая горящие до покалывания пальцы Ивана со своего запястья, он не думал о том, к чему это способно привести. Глупый человек едва осознавал, что за любовь придется платить, и платить так, что боль покажется чудом по сравнению с черствым, жестоким ничем, заполняющим желудок.

***

Он не думал. Он не думает и сейчас. У Ивана смешно взлетают брови, когда он удивлен, думает Тилл, толкая его на кровать и почти по-детски, неумело целуя-целуя-целуя... Иван делает вдох наскоро, словно боится упустить единственный ценный в жизни момент, и Тилл падает ему на колени. Тилл всегда думал, что его первый поцелуй будет со вкусом спелой вишни или свежих, орошенных каплями дождя роз. Тилл получает призрачный отголосок крепкого черного чая на кончике языка и больше ни-че-го. Он словно остыл и душой, и телом, иначе объяснить невозможно, почему язык Ивана, почему его руки такие горячие, с глупым отчаянием предплечья Тилла сжимающие, мол, я не буду, я знаю, что ты не хочешь. А Тилл, может, хочет, откуда этому черноволосому всезнайке знать? Да пошел он к черту, думает Тилл, направляя его раскаленные, дрожащие ладони себе под футболку. Короткий выдох, распахнувшиеся глаза. Сжавшийся в напряжении живот. Иван молчит и смотрит в глаза напротив, как олень в свете фар, и весь он жалобный-жалобный и горящий. – Еще. Тихо и требовательно, практически капризно. Тиллу плевать, как он звучит прямо сейчас. Иван словно не верит. Он моргает, затем еще и еще, прежде чем осторожно потянуться. Язык скользкий и влажный внутри, где-то глубоко совсем, по небу, и Тилл задыхается от мурашек по спине. Руки Ивана сдавливают поясницу неуверенно, мягко, на пробу, и Тилл прогибается в спине, потому что да, вот так хорошо. Теперь время не останавливается. Оно бежит, едва поспевая, пока они целуются жадно, словно отвоевывая друг у друга последние крупицы жизни и мелочное ощущение нужности здесь и сейчас, в этом моменте, потому что здесь только он и он, приглушенный свет и хриплые вздохи. Иван робкий, Тилл неопытный, но он берет диким энтузиазмом и сырым, неприкаянным отчаянием от нужды забыть, желая получить, взять, забрать, схватить и не отдавать, блять, ни кому на свете. – Ай. Осторожнее. Шепот рваный и низкий в мочку уха Тилла, когда он слишком яростно губу Ивана прикусывает, и зализывает тут же, нетерпеливыми пальцами подлезая под свой ремень, потому что, сука, какой же ты тугодум, и рука Ивана там, где нужно. Болезненный, облегченный вздох из уст Тилла, опущенная вниз, к плечу Ивана, голова, тихий, жалобный скулеж и сжавшийся в лёгкой дрожи кулак. Десятки секунд, а вокруг — космос, необъятный и неизменный, закрытый от чужих глаз за ненадобностью знать свободу. Снаружи, за окном, шумный ветер и промерзшая трава под ногами, а внутри — крепкая ладонь Ивана, поддерживающая за талию, мягкие пальцы, убирающие прилипшие на лоб волосы назад, и испуганный шепот. – Нормально? Нормально. Нормально, блять? Тилл издает хриплый смешок, не двигается долго и тяжело дышит, ведь вставать с его колен – нет, ни за что, черт возьми, на свете, иначе мысли съедят, упакуют его же самого в коробку душевных пиздостраданий и посадят в клетку безграничного безумия. – Да. Так будет легче.

***

На следующий день они сбегают туда, где их никто не найдет, но всегда будет светить их луна. Там, возможно, будет сыро, грязно, голодно и страшно; там, возможно, будет царить безумие и много, много боли, связывающей живот Тилла в тугой узел горечи и скорби. Но никогда – холодно, ведь у Ивана теплые руки, как константа. Они не похожи на девичьи, как и тихий, хрустально ласковый шепот перед сном, целящийся губами в мочку уха, но на каждом неаккуратно сложенном дюйме кожи Тилла им находится применение что ни на есть самое успокаивающее.