Часть 1
14 ноября 2024 г., 18:23
«Париж не желает сдаваться людям,
которые торопятся,
он принадлежит мечтателям…»
Джулиан Грин
Улыбка Юнги ослепительна. Ярко прорисованные крупные губы на бледном от пудры лице тянутся от уха и до уха в счастливом до зубовного скрежета оскале. Дети визжат от восторга, когда клоун Мин выходит на арену с милым рыжим Хвостиком. Шустрый маленький пес, кося глазом на хозяина, но абсолютно игнорируя его команды, носится по кругу, а Мин в широченных зеленых штанах пытается ловить его, вызывая дружный хохот детворы. Собственно, это весь их номер. Раньше у Юнги была идея и концепция, и Хвостик с удовольствием изображал не поддающегося дрессуре нахального щенка. Но постепенно Юнги заскучал и теперь работал на арене экспромтом, благо, что Хвостик понимал хозяина с полувзгляда и на самом деле идеально его слушался. За вечер Юнги выходит на арену дважды, ну, и еще по мелочи, — принимает участие в нескольких репризах, шумно реагируя на тупые шутки шпрехшталмейстера Пьера и его подкаты к гимнастке Джози. Обычно к девяти вечера он уже свободен. Неторопливо смыв улыбку Джокера и пристегнув поводок к шлейке Хвостика, Юнги выходит из старого здания, в котором располагается их цирк, на улицу. Переливающийся огнями вечерний Париж, на взгляд Юнги, выглядит куда наряднее и привлекательнее Парижа дневного. Тот пыльный и серый, за десять лет жизни в этом городе Юнги так и не привык к нему. Чужим кажется все: помпезные дома из светлого известняка, бесцеремонные клошары, уснувшие посреди улицы Великого города с полупустой бутылкой красного вина, раздражающе громкие туристы. То ли дело парижский вечер! Золото огней, покачиваясь на волнах, отражается в водах Сены, скучные днем дома теперь выглядят завораживающе прекрасно в лучах искусной подсветки, а старые мосты кажутся сказочными каменными бастионами. Сам воздух вечернего Парижа звучит музыкой для Юнги. Он вкусный, горячий и обязательно с ароматом жареных каштанов, в любое время года. Даже туристы к вечеру останавливают свой дневной забег по столичным достопримечательностям и устало расползаются по уютным небольшим городским кафе и бистро, или оседают на набережной Сены, прямо на каменных парапетах. Юнги неторопливо прогуливается по старым улочкам, останавливается, чтобы послушать местных музыкантов, иногда по-стариковски сидит на лавочке, устроив Хвостика на коленях. Он, как и положено истинному парижанину, живет в крохотной мансарде в четырнадцатом округе Парижа. Жилье здесь, в силу удаленности от центра, значительно дешевле, а сам район довольно безопасен и комфортен для жизни. И если на работу Юнги обычно ездит на метро, то вот в вечерней прогулке отказать себе не может, и возвращение домой у них с Хвостиком занимает почти полтора часа. Вдыхая ароматы древнего великолепия, слушая звуки ночного города и впитывая очарование вот такого Парижа, Юнги возвращается домой обычно в приподнято-поэтическом настроении. Правда, пользы от этого нет никакой, кроме странного и неопределяемого томления. «Чего-то хочется» и «куда-то тянет» — так он формулирует для себя эту непонятность. Хотя, в общем-то, причина ему ясна. Слишком затянувшееся одиночество, которое можно было бы, наверное, квалифицировать как «недотрах», но сам Юнги так не считает. Проблемы физиологии решаются довольно легко, а вот пустоту в сердце наполнить теплом почти невозможно. В жизни клоуна за двадцать семь лет жизни не было трагичной любви или неприятия его чувств, ничего такого, что наложило бы холодный отпечаток на последующие отношения. Да и отношений в общем-то не было, так, два-три увлечения, ни во что не переросшие. Он уже и сам стал сомневаться, что способен влюбиться, но тайный романтик внутри него нашептывал, что просто еще не найден тот единственный, от взгляда которого замрет сердце.***
Задумавшись и бормоча под нос какую-то унылую мелодию, Юнги приближался к дому. Еще полтора квартала, и он с наслаждением залезет под прохладный душ, а потом, открыв окно своей мансарды, будет любоваться звездным парижским небом, потягивая белое вино. Внезапно Хвостик взвизгнул и остановился, держа на весу переднюю лапу. — Что такое, малыш? — Юнги взял его на руки и сразу заметил кровь. — Похоже, ты порезался? Ну ничего, сейчас придем домой и… Так, никакого «и…» не получится, вспомнил Юнги, потому что ничего подходящего у него дома нет. Ни пластыря, ни средства для обработки ран. Хвостик жалобно поскуливал на руках, и Юнги беспомощно огляделся. — Не плачь, сейчас найдем какую-нибудь аптеку, купим все необходимое и пойдем домой лечиться. Кажется, в соседнем квартале он видел что-то похожее, но время уже приближалось к одиннадцати, и шанс застать аптеку открытой был ничтожно мал. Но им повезло. Колокольчик над дверью мелодично звякнул, и Юнги с поскуливающим Хвостиком на руках оказались в светлом зале, заставленном стеллажами с лекарствами. В воздухе витал легкий приятный аромат, и Юнги непроизвольно это отметил. Он ненавидел запах больниц и аптек после всего, что с ним случилось несколько лет назад, мгновенно ощущая, как тот раздражающе острой иглой сразу впивался в мозг, вызывая неприятные ассоциации. Здесь — нет. Здесь только легкий, свежий, едва уловимый аромат цитруса приятно щекотал ноздри. — Добрый вечер, чем я могу вам помочь? Молодой человек в белом халате появился очень тихо, Юнги не слышал его шагов. Высокий, темноволосый, с необычным для француза разрезом глаз. «Очень красивый», — смутившись, подумал Юнги и неловко поздоровался: — Добрый вечер! Мой пес поранил лапу, нам нужно что-то… — Да, разумеется, — перебил его провизор. — Могу я взглянуть? — Конечно, — совсем растерявшись ответил Юнги. — Ясно, стекло. — Осмотрев раненую и кровоточащую лапу, парень поднял глаза на Юнги. — Глубоко засело, придется доставать. Юнги, нахмурившись, соображал. Круглосуточные ветеринарные клиники в Париже, разумеется, существуют, но они невероятно дороги. Да и вынуть стекло из раны Хвостика он точно сможет сам, главное — потом все хорошо обработать. Пес на его руках продолжал жалобно поскуливать, но не выдергивал раненую лапу из рук провизора, будто понимая, что тот хочет помочь. Юнги запоздало удивился такому необычно терпеливому и доверчивому к чужому человеку Хвостику. А парень между тем деловито направился к входной двери, на ходу поясняя: — Я закрою пока аптеку. Это удобнее делать не здесь, а в подсобке. — Делать что? — Как что? — удивленно посмотрел на него провизор. — Стекло ведь нужно вынуть из раны. — Вы сами хотите это сделать? — изумился Юнги. — Не то, чтобы хочу, но придется. Или вы не доверяете мне? — это прозвучало с легким сожалением. — Нет-нет, что вы… — растерянно пробормотал Юнги. — Просто как-то неловко. — Неловко голым по Елисейским полям бегать, — назидательно произнес парень, и Юнги отчего-то окончательно смутился. Дальше все произошло очень быстро. Юнги крепко держал Хвостика в руках, а провизор умело и осторожно подцепил пинцетом стекло, аккуратно вытащил его, затем хорошо промыл рану и наложил пластырь. — Ну, вот и все. Утром повязку уберете, он сам залижет и залечит ранку. — Вы так легко это сделали, — с легким удивлением сказал Юнги, смутив парня так, что тот немного покраснел. — У меня тоже есть собака, шпиц. — О, тогда понятно. Теперь нужно было поинтересоваться стоимостью услуги, расплатиться и распрощаться. Но уходить Юнги почему-то не хотелось, а стоять истуканом и любоваться парнем — ну, такое себе… Смущенно кашлянув, он как бы между прочим пробормотал: — Меня Юнги зовут. Парень улыбнулся, будто солнышком осветив и без того светлое помещение, и протянул руку: — Тэхён. Ты кореец ведь, да? — Да. И все. Дальше стоят, мнутся, глаза в сторону отводят. «Чисто школьники на первом свидании», — подумал Юнги и вздохнул: — Нам пора, Тэхён. Еще раз спасибо. Сколько я должен? Тэхён вспыхнул: — Нисколько. Ничего особенного я не сделал. Юнги кивнул головой и уставился на свои ботинки. Ничего интереснее в данную минуту для него не было. Вот почему так все по-дурацки, злился он на себя. Тэхён какой-то такой… необычный, притягательный. И уходить вовсе не хочется от него. И надо бы что-то сказать и как-то заинтересовать, но язык намертво к нёбу приклеился, а умные слова и даже тупые подкаты из головы напрочь вылетели. — Ну, в общем, всё. Пошли мы. Юнги решительно развернулся в сторону двери и вдруг услышал за спиной тихое: — А может, чай? — Да! — слишком поспешно среагировал он. — Конечно, как же без чая? Тэхён как-то странно посмотрел на него и пошел в подсобку, оглядываясь на Юнги, будто беспокоился, что тот останется в общем зале. Мин спустил Хвостика с рук, и тот уютно устроился у ног хозяина, крепко заснув после всех волнений. — Ты давно здесь работаешь? — Юнги сам не заметил, как они перешли на «ты». — Уже почти три года, сразу после окончания университета пришел сюда, да так и остался. — И нравится? — больше из вежливости, чем из интереса. Хотя, возможно, и нет. Просто хотелось слышать этот окутывающий теплом голос бесконечно. Тэхён улыбнулся, разливая чай по чашкам: — Конечно, иначе бы не работал здесь. Профессия провизора вообще очень интересная и творческая. — Творческая? — недоверчиво переспросил Юнги. — Ну да. Мы же не только продаем готовые лекарства, но и сами кое-что делаем — порошки, капли. А кроме того, хороший провизор в лекарствах лучше докторов разбираться должен, за всеми новинками следить. А еще, работая в аптеке, поневоле становишься психологом, потому что ради любопытства сюда не приходят. Только с проблемами. Юнги слушал его, забыв о чае. Просто сидел, подперев рукой подбородок, и слушал, любуясь. Тэхён, конечно, заметил, но старательно делал вид, что не-. Нёс какую-то чепуху, а сам ведь тоже смотрел — на пухлые губы, на высокие скулы и щеки, к которым безумно хотелось прижаться ладонями. Смотрел в глаза, вроде бы спокойные, но с бесинкой в глубине взгляда. Тэхён замолчал на полуслове. Просто утонул в этих глазах. Он пропал, а Юнги и не заметил, потому что сам намертво завис на этом парне. Такое с ним впервые в жизни, и потому Юнги растерян. Он не знает, как надо, как правильно. И не о любви сейчас он думает, совсем нет. Только о том, что уйти, оставив Тэхёна здесь, — невозможно. Отпустить его из своей жизни теперь, когда он в нее вошел, не получится. Что в этом случае говорят? Юнги хотел бы сейчас взять его за руку и увести отсюда. Неважно куда, главное — вместе. — Юнги, ты слушаешь меня? — Тэхён мягко улыбнулся. — Мне кажется, ты где-то далеко. — Нет-нет, конечно, слушаю, — спохватился он, и неожиданно для самого себя спросил: — Ты цирк любишь? — Цирк? — растерявшись, переспросил Тэхён. — Не знаю. В детстве родители водили, кажется, нравилось. А что? — Давай сходим в цирк? — Зачем? Хороший вопрос, да, Юнги? Нашел, куда пригласить понравившегося парня. Но Тэхён уточнил: — Не в смысле «для чего», а в смысле «почему именно в цирк»? — Я там работаю. — Да ладно! — восхитился совершенно по-детски Тэхён. А Юнги вдруг понял, что снова накосячил. Потому что сейчас будет вопрос о профессии. И да, он угадал, Тэхён задал его: — А кто ты? И теперь нескладный и неловкий Юнги, потерявший голову от красивого парня, должен признаться в том, что он клоун. Дурацкая ситуация. И звучит это все по-дурацки. Юнги не то, чтобы стыдится своей работы, совсем нет. Работа как работа. Но вот именно сейчас, в момент такой пронзающей откровенности, отчего-то стыдно становится. Напрасно он все это… И, разозлившись на самого себя, он решительно отвечает Тэхёну: — Я клоун. Но вместо смеха или фальшиво-любопытствующей реакции видит в карих глазах вспышку все того же чистого детского восхищения: — Правда? — Ну да. Я был воздушным гимнастом, «Полет под куполом цирка» и все такое… А потом сорвался на репетиции, оборвалась лонжа, травма плеча, и всё. Было несколько вариантов, чем заниматься, но почему-то я выбрал клоунаду. — Что значит «почему-то»? — Каким-то несерьезным это кажется людям. Ерунда, а не работа… — в голосе Юнги прозвучала плохо скрытая горечь. Он был классным гимнастом с шикарным номером, очень рискованным и зрелищным. Именно поэтому он оказался десять лет назад в Париже, покинув Корею по особому приглашению. Ему светил «Cirque du Soleil», уже шли переговоры, но случилось то, что случилось. Жизнь тогда остановилась, а потом ее колесо покатилось назад, круша все, что Юнги успел наработать и создать к этому моменту. Уйти из цирка навсегда он даже не думал, цирковые — это уже на всю жизнь. Выбирая клоунаду, особо не раздумывал. Выбрал интуитивно, будто смеясь над собой. Первое время не нравилось, раздражало, а потом втянулся, видя восторженные детские глаза. Им, этим детям, он был нужен. Со своими ужимками, с дурацкими шутками, со слезами-брызгалками. Но в какой-то момент все надоело. Работа стала работой, не даря ни эмоций, ни радости. Просто работа. И Юнги стал халтурить. Он уже не придумывал сюжеты, а просто выходил с Хвостиком на арену и дурачился. Отбывал время. Юнги прекрасно понимает, что всю жизнь не сможет делать вид, будто он серьезно относится к своей работе. Она нравится ему, но чего-то не хватает его мятущейся душе, а чего, он и сам понять пока не может. Как-то незаметно для себя он рассказал это все Тэхёну. Тот слушал молча, не сводя глаз. Юнги давно никто так не слушал, может, поэтому он и болтал без умолку? — Ты жалеешь, что остался в цирке? Юнги помолчал. — Не знаю. Иногда да, жалею. Но вне цирка вряд ли смогу… Знаешь, настоящий цирк, он в жизни, а там, как в детстве, все просто и понятно. Все честно. Тэхён осторожно прикоснулся к его руке: — Я пойду с тобой в цирк. С радостью. Что-то непонятное происходит внутри Юнги, уютное тепло захлестнуло сердце, и почему-то захотелось плакать. Не от жалости к себе, а от распирающего чувства ликования. Чему так радуется, сам не понимает, просто хорошо и все, а Тэхён смотрит и улыбается, чуть смущенно, закусив губу. И от этой сладости, повисшей в воздухе, Юнги вдруг теряется, хмурится и, отводя глаза, бормочет: — Вряд ли тебе понравится. Он сейчас весь из противоречий, сам себе непонятен. Лучше бы уйти, потому что Тэхён магнитом к себе манит, притягивает так, будто уже привязал к себе пожизненно. Но для Юнги это ничем хорошим закончиться не может. Для кого угодно, но не для него этот милый парень, так тонко его чувствующий. Зачем ему клоун-неудачник, что Юнги может ему предложить, кроме вот этого дурацкого приглашения в цирк? Трезвые размышления холодным душем окатывают его, и он берет себя в руки, надевая привычную, насмешливо-непроницаемую маску. — Спасибо за чай, Тэхён, нам и правда пора. Тот кивает, Юнги кажется, что с грустью, но он сам себя одергивает. И уже в дверях, прижимая к себе теплого сонного Хвостика, оборачивается: — И за него тоже — спасибо. Улыбка Тэхёна кривая, будто вымученная, но очень вежливая. — Не за что. Всего доброго, Юнги!***
Он думает. День, два. Отгоняет мысли и возвращается к ним. Что-то такое необъяснимое было между ними в ту ночь, чувствование на грани нежности и доверия, и от этого кажется, что Тэхён свой, всегда таким был. Тот, кто настроение улавливает, по глазам считывает все сложности Юнги. И вечером третьего дня он решительно сворачивает не домой, а в сторону аптеки. Хвостик, резво перебирая короткими лапами, семенит рядом, то и дело поглядывая на хозяина. — К спасителю твоему идем, малыш, — говорит ему Юнги, и тот весело машет хвостом. Но в аптеке сегодня Тэхёна нет, у него выходной, сообщает приятная дама средних лет, с любопытством разглядывая Юнги. — А когда он будет? — он игнорирует интерес женщины, пропуская мимо ушей ее вопросы о том, что передать Тэхёну. — Завтра. Ну, окей. Завтра так завтра. И на следующий вечер он снова заходит в аптеку и ничего не видит вокруг, кроме сияющих карих глаз. — Я вчера в цирке был, но тебя там не увидел, — вместо приветствия с тихой улыбкой говорит Тэхён, заставляя сердце Юнги делать смертельные кульбиты. — Ты же не сказал, в каком работаешь, и поэтому я решил побывать в каждом. — Зачем? — Юнги не замечает, что улыбается широко и счастливо, настоящей, а не нарисованной улыбкой. Тэхён замирает в тихом восторге и, улетая в глубину его глаз, в которых теплая нежность сияет, недоуменно отвечает: — Как зачем? Чтобы тебя найти. Для него это само собой разумеющееся, потому что нежность той ночи, она не только для Юнги стала откровением. Они снова сидят в подсобке, делая вид, что пьют холодный чай, и впитывают друг друга, вбирают — каждый взгляд, каждое движение. Узнают. Привыкают. Через несколько дней, в очередной выходной Тэхёна, Юнги будет работать на арене только для одного зрителя, сидящего в третьем ряду. А потом они будут гулять по ночному Парижу, бесконечно целуясь и сходя с ума, то ли от волшебного воздуха, в котором вся любовь мира сосредоточена, то ли просто от того, что рядом он. Тот, кого ждал. А еще через какое-то время Тэхён окончательно переедет в маленькую уютную мансарду в четырнадцатом округе Парижа, и усыпанное звездами небо над городом Любви будет принадлежать только им двоим, счастливым и бесконечно влюбленным.
