Инфантильный

Джон щурится на светлое небо, недовольно дергая чужой рукав. — Не отходи, — он бросает грубо, но прикусывает язык тут же. Лицо кривится на миг. — Прости. — Все нормально, Джон. Кучка злых уведомлений на телефоне, в каждом прячется новость о просроченном дедлайне. Все сроки слетели, пока Джон терялся в пространстве и жалел себя, молил Лололошку жалеть его тоже. Больше жалко потерянной репутации, чем денег. Он прячет телефон в карман куртки. — Пошли домой? — Он не слышит, кто из них произносит это. В любом случае, их дом — это квартира Джона. Пока есть, чем за нее платить. Он сам попросил Лололошку проводить рядом хотя бы каждую вторую ночь. Может, он выпрашивал у него что-то еще. Днем, на трезвую голову, сложно вспомнить. И небо каждый раз такое, словно Джон видит его впервые. Сколько-то последних дней он не покидал комнату. Лололошка вытащил его, спящего, из-под одеяла и заставил пойти помыться. — Ну, идем. Дома тетрадка с промокшими страницами закинута куда-то под кровать, а в углу — обломки от ручки. Джон только трясет головой, когда видит это, словно вещами в доме швырялся не он. Кажется, он чувствовал себя плохо. Это не имеет значения сейчас, когда он без труда находит силы, чтобы закатить глаза и размять шею. Но разглядывать остатки своего же бреда, черного урагана, скопившегося в стенах и душившего их обитателей, всегда удручает. Не перед кем извиниться. И за что извиняться — непонятно. Может, перед единственным свидетелем распада Джона. Но он же собрался заново. А Лололошка не ждет каких-то особенных слов, по глазам видно. То опущены в пол, то вонзаются в стену, светлые и пустые. — Измотал тебя? — Джон усмехается, пока сам быстро ходит из комнаты в комнату, собирая какие-то вещи. То ли в стирку, то ли на свалку. Из-за беспорядка в голове — беспорядок дома. Но он снова справился без чужой помощи. Просто что-то в голове щелкнуло, и он очнулся, обнаружив себя среди пепелища. И Лололошка рядом. — ... — Который молчит. — Не вздыхай так трагично, в этом нет смысла. Хочешь мне помочь? — Не знаю, Джон. Сначала рычание стиральной машинки и шум воды, резко вонзившейся в пластиковое ведро. Лишь потом Джон Дейви Харрис, замерший в дверном проеме, закатывает рукава рубашки. У каждого пореза свое место, они не наложены друг на друга; тот, кто резал, ставил целью покрыть ими руки от запястий до локтей. Поэтому длинные и широкие. Но уже стянуты розовой кожей, а Джон их не замечает; просто подходит к дивану, на котором безжизненно сидит Лололошка. — Скучно сидеть без дела. Вставай. — Мне не скучно. — Устал? — Может, устал. — Он бы подоставал Лололошку еще, подергал за коленку или за руки. Но тот такой же помятый, как тряпка, которая отмокает у Джона в ванной. Он будет отмывать столешницу от крови. Снизу на него смотреть еще забавнее. Джон садится на пол, а подбородок кладет Лололошке на коленки. Тот, наконец, реагирует. — Прости, котик. — Он рефлекторно обнимает чужие ноги, когда чувствует глажку где-то за ушной раковиной. — Я неадекватный. Лололошка снова молчит. Хоть ведро воды сверху вылей, чтоб отреагировал. У Джона самого перед глазами лишь несколько быстрых картинок, но ни полноценного воспоминания о том, что он делал, как себя вел, что осталось после него, кроме мусорки, переполненной ватой, бинтами, лезвиями, пузырьками из-под хлоргексидина. Помнит, что стоял и смотрел в сторону, а кровь с раны быстро катилась по руке вниз, до кончиков пальцев. Он стряхнул ее, попав Лололошке на толстовку. — Я виноват? — он говорит игриво, а не грустно. И лицо у него расстроено притворно, словно по-детски надулся. — В чем? Ты же «неадекватный». — А ты какой-то печальный. Что мне сделать? — Отпусти меня. Недовольно, но без злости Джон убирает голову с его колен. Все еще улыбается. Пристыженно.

***

3.01. Совокупность истинных мыслей есть картина мира.

3.02. Мысль содержит возможность ситуации, которая ею мыслится. Что мыслимо, то возможно.

3.03. Мысль не может быть нелогичной, поскольку иначе мы должны были бы мыслить нелогично.

«Логико-философский трактат». Л. Витгенштейн

Короткий нож вскрывает упаковку, а Лололошка отворачивается, словно на глазах препарируют труп. Несколько кусков ветчины. Чужие пальцы мнут ее, похожую на охлажденную плоть, пока Лололошка, сдерживая рвотный позыв, прижимает ко рту ладонь. Он не может объяснить, что не так. Просто противно. 0 – Я не чувствую себя несчастным. 1 – Я чувствую себя несчастным. 2 – Я все время несчастен и не могу освободиться от этого чувства. 3 – Я настолько несчастен и опечален, что не могу этого вынести. — Я не чувствовал похожего прежде, — он отвечает пустым голосом, целясь взглядом мимо железного стола. Еще минуту назад кабинет был светлее. Белая и твердая поверхность, расцарапанная со стороны, по которую усаживают пациентов. В голове неприятно щелкает, словно кто-то переключает каналы. 1 – Я не получаю столько же удовлетворения от жизни, как раньше. 2 – Я больше не получаю удовлетворения ни от чего. 3 – Я полностью не удовлетворен жизнью, и мне все надоело. Снег долгий и сильный, ничего не видно. За разорванный рукав куртки его с силой тянут в далекую от его дома сторону. Столп многоэтажек пропадает в вечернем вихре, только окошки мигают, чаще гаснут, чем включаются заново. Темнота желтая, словно глаза ему выдавили. 0 – Я устаю не больше, чем обычно. 1 – Теперь я устаю быстрее, чем раньше. 2 – Я устаю почти от всего, что я делаю. 3 – Я не могу ничего делать из-за усталости. В раковину он схаркивает что-то коричневое. Похоже на гной, но не может им быть; странный оттенок у его слюны, может, из-за последнего кофе. Сырой привкус во рту и настойчивый запах пораженных болезнью органов, будто в мясо, открытое под разверзнутой кожей, он вторгался языком, чтобы стянуть рану. — Хватит стучать, — он рычит злобно, оглядываясь на дверь. — А тебе хватит торчать в ванной. Вылезай, а? — Лололошка затыкает уши, игнорируя Ричарда, а тело валится на колени. Стены меняют цвет, потому что в глазах темнеет: в комнате было ярко, теперь — до страшного тускло, будто от целой лампы остался лишь небольшой огонек. Вспышка бьет в лицо снова. — Лололошка? Снаружи по двери барабанят испуганно. Не раздраженно, как секунду назад. — Чего кричишь? Нормально все? Его допрашивает не знакомый голос, а блеклая, лишенная оттенка и формы субстанция. И пол, в который вжимается его висок, недостаточно холодный, чтобы привести в чувство. — Лололошка, блять, останься. Пожалуйста. — Из прихожей быстро пропадают и куртка, и обувь, и тяжелая шапка, способная наполовину спрятать глаза. Джон вбегает в момент, когда Лололошка пытается скрыть ею почти все лицо. Как пакетом для удушья. Или Джону, взволнованному, это мерещится. — Я не хотел этого говорить, я вообще ничего не имел в виду. Вслепую искромсанная пленка. Такую не склеить, лента прожженна сигаретой, монтаж размытый и рваный. Лололошка моргает, чтоб очнуться не в том месте, которое он помнил прежде; чтобы забыть его, позволяя невидимой руке бездумно пройтись по всем кнопкам на пульте. Вот прямой эфир со двора школы, где небо неправильно светлое, словно вырезанное из синей бумаги. Вот Джон кидает в него что-то. Вот он дома, под прессом, просыпается от остановки дыхания, но почему-то не умирает. Просто валится с кровати, когда ноги подводят. Ватные. Бутерброд безвкусный. Лололошка глотает кусок, не прожевывая. — Хуже стало? — Дилан поджимает губы. Уперся спиной в подоконник, не движется, не сводит с Лололошки холодных глаз. — Почему раньше не сказал? — Откуда я знал? Для меня все кажется таким же, как всегда. Нормальным. Помимо застрявшего в ушах шума, похожего на человеческий визг. Может, кричит он сам, не в силах выйти за пределы головы. В ней дырка от пули и громкое имя, с которым он просыпается на губах. И рядом. «Влюбленность — большой стресс для головы, Лололошка. Для всего организма». Джон улыбался, не глядя на бинт, которым Лололошка обматывал его руку. «Туже». Настроение Джона меняется слишком быстро. С той же скоростью, с которой перед Лололошкой проносятся дневные сцены, вырванные из обрывков поврежденной памяти. Он не помнит последовательность. Вспышки блеска в глазах Джона, изгибы губ, сменяющие ухмылки, слезы боли и извращенной радости не поддаются логике, не линейны. Не делают лучше. Только толкают к пропасти, заставляя сомневаться в реальности так же, как приходилось прежде.

1.1. Мир – совокупность фактов, а не предметов.

1.11. Мир определяется фактами и тем, что все они суть факты.

1.12. Совокупность фактов определяет все то, что имеет место, а также то, что не имеет места.

1.13. Мир есть факты в логическом пространстве.

1.2. Мир членится на факты.

1.21. Всякий факт может иметь место или не иметь места, а прочее останется неизменным.

«Логико-философский трактат». Л. Витгенштейн

— А ты в меня влюблен? — Я не влюблен, а зависим. И меня от этого тошнит. 0 – Я не разочаровался в себе. 1 – Я разочаровался в себе. 2 – Я себе противен. 3 – Я себя ненавижу. — Прости. 3 – Я виню себя во всем плохом, что происходит. 0 – У меня нет мыслей о том, чтобы покончить с собой. Рад, что до сих пор жив: от чашки отдергивает ладонь рефлекторно. Слишком горячая, язык до сих пор болит, обожженный. А Дилан смотрит на него укоризненно, словно винит, что Лололошке кусок в горло не лезет. Говорить о Джоне неправильно и больно. Все, что Лололошка перечисляет в сухих фактах, далеко от реальности и правды. — Почему ты не перестанешь с ним общаться? Ведет себя как уебок. Заметь, по твоим описаниям. — Это не так все, как я описываю... — Что «не так»? Кровь скапливается крупными быстрыми каплями. Рука расчерчена их дорожками. Лололошка, застрявший в дверном проеме, не шевелится. — Подойдешь — полосну себе по горлу. — В какой момент это было? 3 – Я бы покончил с собой, если бы представился удобный случай. 0 – Я плачу не больше, чем обычно. 2 – Я теперь все время плачу. 3 – Раньше я еще мог плакать, но теперь не смогу, даже если захочу. Со злости новый порез он наносит быстрее, поверх старого. Лезвие рассекает кожу, Джон принимается за участок, спрятанный на внутренней стороне предплечья. — Прекрати... Джон не слышит слабую просьбу, лишь кидает взгляд исподлобья на отражение Лололошки в зеркале ванной. Замирает на пару тупых секунд. И полощет вдоль сдури, прорываясь к кровоточащим тканям, позволяя крови залить руку. Она дрожит, но он сжимает лезвие. Еще может понадобиться. — Джон, не понимаю... — Можешь подойти. Остается лишь пялиться на кровь, стекающую на пол. Лезвие Джон откладывает на бортик раковины аккуратно и нехотя. — Ты меня довел, — он говорит, протягивая окровавленную руку. Лололошку, испуганного и потерянного, нужно вывести на эмоции. Чтобы что-то сказал, ответил, был честен и искренен. Для кого еще Джон старается? — Я не понимаю, что я сделал... Джон не понимает тоже, но это бессмысленно проговаривать. — Ты меня не любишь. Он не ноет, а впивается пальцами в ослабшую челюсть, притягивая Лололошку, в некрасивом изгибе заставляя его голову склониться набок. Не реагирует на грустные глаза. — Не молчи. Обезоружил Лололошку, а не себя; словно его покрыл ранами, сковавшими тело. — ...Почему ты не отвечаешь? — Джон произносит строго. Настороженно, дергаясь. Из хватки, потерявшей уверенность, Лололошка вырывается тут же, мотая головой под зацикленный лепет. — Лололошка, почему ты не отвечаешь? Крепким кольцом пальцев Лололошка обхватывает чужое запястье. Пока что целое, лишь перечеркнутое старым, когда-то зашившим шрамом. Держать сложно, пока рука Джона трясется, пораженная конвульсией. Голос, отчитывавший и надменный, ломается на грани истерики. — ...Не любишь? — С чего бы? — Скажи нормально. — Он терпит, глядя со страхом и ненавистью, странно всхлипывая — нечем. Изрезанный, перед Лололошкой, он больно бьется затылком о стену ванной, хороня надрывный крик в болезненном вое. — Уебок. Просто скажи. Лололошка отшвыривает дрожащее тело, брезгливо отряхиваясь, принуждая Джона глупо опереться на край ванны, чтобы сохранить равновесие. Покачивается и моргает нелепо, не понимая. Сползает по стенке медленно. И слезы, и шмыганье. Глаза такие же красные, как и руки. — Психуешь на пустом месте, — Лололошка отвечает и отворачивается, чтобы сделать шаг к выходу. Попытаться. Ноги прибиты к полу гвоздями. Его догоняет истошный крик. Искренние рыдания. — Нет!!! Красивое лицо Джона безобразно красное и мокрое. Тощие пальцы впиваются в волосы, будто пытаются отодрать скальп, а Джон вопит, как умирающее животное, непонимающее, откуда внутри столько боли. Необоснованной, невыносимой, но такой же реальной, как от вспоротого гвоздем живота. Рев вырывается сам, лишь набирает витки, ни на секунду не прекращается. А слова, которые Джон проговаривает, Лололошка разбирать не хочет. Там оскорбления и проклятия, смешанные с признаниями в любви. Ни один человек не поверит, что существо, вжатое в угол ванной — это все еще Джон Дейви Харрис. Лололошка бредит. Это фальшивое воспоминание. Это никогда не происходило. — Лололошка... — Джон выдавливает в согнутые колени между уставших всхлипов. Тихо плачет и скулит его имя. Но ни Джон, настойчиво резавший себя перед ним, ни по-больничному светлая ванная комната, ни кровь, стекающая в слив раковины, больше не похожи на реальные вещи. Лололошка смотрит на них в прозрачную вставку картонной коробки, какие делают для наборов игрушек. Все такое же ненастоящее, лишь пародирующее жизнь. Но барьер рвется, когда он садится на кафель перед Джоном. Тот теплый и живой: Лололошка проверяет двумя пальцами, нащупывая пульс на шее. Джон в ответ странно мурлычет. — Ты успокоился? Голову, спрятанную в порезанных руках, но кивающую, он не заставляет подняться. Просто шепчет в макушку, целуя: — Конечно, я тебя люблю, Джон. — Еще минуту он позволяет вымотанному телу дрожать в новом приступе слез, приятных и тихих. И заставляет Джона упасть к себе объятия, гладит ровно по линии позвонков, вынуждая прогибаться в спине. — Еще одна истерика, и я... Он не уйдет.

4.1212. Что может быть показано, о том не следует говорить.

7. То, о чем нельзя сказать, следует обойти молчанием.

«Логико-философский трактат». Л. Витгенштейн

А еще с легкой улыбкой Джон склоняет голову набок. Черные очки съезжают на нос, когда он лукаво щурится, а уголок губ дергается, пряча оскал. Он выдыхает шумно, а голову Лололошки тянет к себе для долгого поцелуя в лоб. Мерит температуру. Игриво царапает зубами висок. — Ай, Джон... — Молчать. И оттягивает пальцами чужую челюсть, заставляя приоткрыть рот. На шутливую команду Лололошка пытается фыркнуть, но тяжело вздыхает, принимает затыкающий язык, ворвавшийся в рот. Джон лижет его изнутри быстро и настойчиво. Удерживает Лололошку за шею, не позволяя телу в приступе сладкой слабости съехать по стене вниз. Вспышка перед глазами. Джон плачет на полу ванной. Легко поверить, что Джон Дейви Харрис — человек, который однажды вырезал себе слезные железы, чтобы больше не быть уличенным в слабости, во всплеске эмоций, отличных от гордости и самодовольства. А перед Лололошкой плачет. Лицо перекошено, будто пытается остановиться, но ни за что не сможет. В количестве его слез есть что-то паранормальное. Что-то далекое от грусти и простой горечи, обиды, которую можно преодолеть словами, расстройства, которое однажды забудется. Кажется, что нужно сесть рядом и ждать, пока все не закончится. Пока Джон не перестанет биться в конвульсиях, как подстреленная полумертвая птица. Затихнет, оживет, все начнется сначала. Лололошка не может запомнить. Джон — какой? Бумажная кукла в сотне вариантов. Они мелькают перед Лололошкой чаще, чем он успевает моргать. Неизвестно, в какой момент Джон отшвыривает маску публичной веселости и ныряет в горькие слезы. И как успокаивается, швыряя себя в пропасть от спокойствия до любви. Три лица Джона. Или четыре, или пять, или больше. Дилан спрашивал, почему Лололошка не закончит общение. Лололошка хотел бы знать, с каким из Джонов его придется заканчивать. Выстрелишь не в того — один за другим умрут все. Не знает, кто перед ним сейчас. Джон спокойный, что-то медленно выводящий в тетради, но все равно поминутно поднимающий на Лололошку взгляд, словно в чем-то пытается убедиться. Но это ничего не доказывает. Лололошка не знает, что было с этим Джоном час назад. Или день. Были моменты хорошие. Были моменты плохие. Лололошка не помнит, в какой последовательности. Джон резал перед ним руки. Джон целовал его. Джон говорил, что любит, говорил, что ненавидит. Не мирная тишина, а затишье, из которого, как из табакерки, выскакивает промокшая от крови тряпичная кукла Джона, и обвиняет, обвиняет, обвиняет. Лололошка не знает, за что. Не помнит? И Джон не подсказывает. — Я хочу пойти домой, — Лололошка говорит тихо, не зная, что будет дальше. Пока Джон закрывает тетрадь и отодвигает стул... Что угодно. Сердце колотится. Воспримет слова Лололошки как оскорбление, как попытку унизить и бросить, как... — Я тебя провожу. Не трясись, затравленный котенок. Нормальный. Нормальный Джон, который глядит сверху вниз, опираясь на стол над сидящим Лололошкой. Непредсказуемый придурок. — Не надо провожать, — Лололошка мотает головой. — Хочу пройтись в одиночестве. — Что такое? Компания моя надоела? — Надоела... И Джон смеется. А вчера закатил бы истерику, если бы Лололошка о подобном просто подумал. Прочел бы в глазах. — Дверь для тебя хотя бы можно открыть? Или ты теперь совсем зашуганный? — Зашуганный. Перебинтованной рукой Джон гладит Лололошку по плечу, ничего не говорит. Только снимает с его шеи шарф, закидывает его через свое плечо. — Останется со мной. Мне нужнее. — В ответ на удивленный взгляд смеется, но объясняет беззастенчиво: — Я буду по тебе скучать, мне нужно напоминание, что ты есть. — А мне будет холодно. — Мой возьми. Лололошка, это партнерский обмен вещами. — Принудительный... Спорить с Джоном не хочется. Нет сил. Лололошка медленно и устало завязывает на шее оранжевый шарф, едва глядя в зеркало. Там в отражении быстро мелькают два Джона. Один закутан в бинт, другой — в свой обычный шарф. — Тепло? — Я домой. — Хочу поцеловать. Подожди. Теплый язык, раздвинувший губы Лололошки, медленно ласкает внутри. Джон держит его за талию, продолжая вдавливать в себя тело. Чем наглее двигается его рот, тем больше у Лололошки трясутся колени. Но он все равно отводит руку назад, цепляясь за дверную ручку. — Джон... — он мямлит в поцелуй, из которого пытается вырваться. Выдыхает в сторону после короткого стона, который выбил из него мазок языка по шее. — ...Пока. — Не хочу тебя отпускать. Он шепчет нахально, но так грустно, словно шаг Лололошки за дверь может сравниться с разрывом сердца. И объятием, похожим на туго завязанную веревку, вжимает в стену, пока печально стонет в изгиб шеи. — Отстань. Я пошел. — Нет, — Джон невнятно бурчит, больнее вцепляясь в напряженное туловище. Грубый удар приходится Джону на щеку. Его руки лишь слабнут, но не выпускают, а сам он надрывно вздыхает от боли, отворачивая голову. — Отцепись. Несколько секунд они смотрят мимо друг друга. Но ряд поцелуев, с которыми Джон немедленно припадает к чужой шее, заставляет Лололошку дрожать и слабо скулить. — Я очень люблю тебя, — голос у Джона плаксивый, смиренный, а говорит он прямо на ухо, в коротких паузах пробираясь кончиком языка в ушное отверстие. — Пожалуйста, останься еще ненадолго. Поцелуй, которым он прижимает голову Лололошки к стене, глубже вталкивает слюну в чужой рот. Джон стонет сам, утыкаясь лбом Лололошке в плечо, когда за волосы его оттягивают. — Что ты хочешь сейчас? От вопроса, тихого и твердого, Джон странно потерянно шмыгает носом. Не знает. Просто хочет, чтобы Лололошка остался рядом: остался таким же вжатым в стену, не имеющим права на шаг в сторону. — Мне нужно, чтобы ты был рядом, Лололошка, — он отвечает быстро, не думая. Говорит то, что застряло в голове железным прутом. — Чтобы просто был во мне. Не в смысле... Я даже трахаться не хочу, не понимаю. Мне нужно, чтобы ты был частью меня. Он прижимается ближе, стискивая в объятиях, когда Лололошка осторожно гладит его по голове. — Это физически невозможно, Джон. Сам знаешь. — Знаю я, знаю. — Выпрашивающий взгляд Джона, брошенный исподлобья, застревает на Лололошке. — ...Ударь еще. Лололошка бьет его по лицу немедленно, не сдерживаясь, заставляя тело перед собой пошатнуться и вцепиться в него крепче, чтобы не упасть. Дрожащий голос Джона поднимается по горлу, разогретый странным жаром. Он произносит на грани усмешки: — А теперь хочу трахаться. — Я пошел, Джон, — Лололошка с силой отрывает от себя чужую руку, надеясь, что вторую Джон разомкнет сам. — Всё. — Хорошо. Джон выпускает его и открывает дверь, задерживая лишь на одно объятие. Слабое, но такое же теплое, как поцелуй в щеку, который Лололошка возвращает в ответ.

***

— Почему ты не перестанешь с ним общаться? Ведет себя как уебок. Заметь, по твоим описаниям. — Это не так все, как я описываю... — Что «не так»? — Не как уебок, Дилан. Просто... — Чего «просто»? Просто так на полу в истерике не валяются, Ло, — Ричард, сидящий за тем же столом, тут же подает голос. Дилан соглашается сдержанным кивком. — Это не из-за него. Я просто на мгновение забыл, кто я. Сейчас все в порядке. Холодный голос Дилана летит в голову пулей: — У тебя слеза скатилась в кружку. Лололошка дергается испуганно, тут же трогая лицо. Щеки мокрые. Он оглядывается, словно это кто-то другой, а не он, плакал в маленькой кухне. Лололошка плакать не мог. — Период, когда тебе стало хуже, удивительно точно совпал с началом твоих... отношений, — последнее слово Дилан выговаривает неохотно. — Я правильно понимаю этот статус? — Это его шарфик оранжевый? — Ричард кивает на клетчатый шарф на коленях Лололошки. — Таскаешь его за собой с того момента, как пришел сюда. Хочется выдать резкое «нет», но отрицание — большая неправда. Вместо этого на языке, прилипшем к нёбу, застревает дрожащее «н-н-н», которое Лололошка тянет, чувствуя, как намокают глаза. «Слезы усталости и дереализации», — Джон комментирует, цокая, заставляя Лололошку сесть на диван обратно. «Я тебя никуда в таком состоянии не отпущу. Сиди спокойно». Лололошка помнит эти слова, но не помнит, когда они были сказаны. Сегодня? Нет, сегодня Джон другой: нуждающийся, а не надзирающий. Вчера? Вчера Джон ненавидел его. Или ненавидел неделю назад — значит, сказал это давно, на позапрошлой неделе. Или сегодня. Может, говорит прямо сейчас, а Лололошка застрял в воспоминаниях о Дилане и Ричарде, которых, может, и не было никогда. Он неохотно хнычет: слезы льются сами. Всего несколько. — Я тебя вообще никогда таким не видел, чувак. — Ричард, посиди здесь. Дилан помогает Лололошке подняться, придерживая его за дрожащее плечо. — Я вообще считаю, что вот эти вот... со своим полом только до такого и доводят. — На поджатые губы Дилана Ричард только разводит руками. — Ну, посмотри на него. Раскис совсем как... — Ричард, прошу тебя. Этот загадочный... Джон, — Дилан проговаривает имя коротко, с омерзением, — мог оказаться такой же психанутой девчонкой. Нет разницы. И это бы не изменило проблемы Ло с памятью. — Думаешь, это связано? — Точно связано. Я побуду с ним в комнате. Может, придет в себя. — Мне нужно домой, — Лололошка произносит почти по слогам, опираясь на стену, чтобы освободиться от рук Дилана. — Не нужно. Ты останешься на ночь. — Не останусь, — он мотает головой, пока по коридору пробирается к выходу, не замечая, как Дилан идет за ним вслед. — Мне правда нужно побыть сейчас дома. В одиночестве. За выступом стены Ричард, оставшийся на кухне, не может их видеть. Дилан проверил специально, выглянув в дверной проем. Он быстро понимает вещи, которые не нужно проговаривать. И отрезвевший, но печальный взгляд Лололошки, говорит сейчас больше, чем Лололошка на самом деле готов сказать. Чтобы проверить, Дилан специально берет его за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Уверен? Тебе плохо, Ло. Физически. Еще потеряешься в родном городе, не дай бог. Лололошка лишь кивает, не вырываясь из осторожной хватки. — Я чувствую себя очень подавленно, — он говорит тихо, отводя взгляд. — ...Я не знаю, что сделаю, если останусь здесь. Есть вещи, которые я не хочу допускать. Дилан только кивает. Конечно. — Понял. Шарф Джона он завязывает на шее Лололошки самостоятельно. — Напиши, когда доберешься домой. А лучше — вообще позвони. Мне, а не ему. Лололошка кивает. Кивает. Кивает. Не может сказать ничего. Ему нужно вернуться домой, и он это сделает. Снег долгий и сильный, ничего не видно. За разорванный рукав куртки его с силой тянут в далекую от его дома сторону. Столп многоэтажек пропадает в вечернем вихре, только окошки мигают, чаще гаснут, чем включаются заново. Темнота желтая, словно глаза ему выдавили. Большие фонари без теней, только путь, застеленный серым снегопадом, и холодный ветер бьет по щекам с той же силой, с какой он замахивался недавно на свое отражение. Лишь расцарапал ладонь об осколки. В каждом — усмешка, которая ему не принадлежит. Выныривает из ловушки темного лестничного проема, но топчется на пороге, словно не озирался, пугаясь погони. Он открывает дверь. В тихой квартире никто не встречает. Пришел домой раньше родителей, вот и все. Под ладонью, которой он держит стену, нет выключателя. Пробует вторую. Свет зажигается шумно, и свою фигурку, прилипшую к стене, он видит с высоты наблюдателя, замершего над прозрачным куполом. С угла, на который не способен человеческий глаз. Он подходит к зеркалу, чтобы раздеться, и руки ныряют в большую складку оранжевого шарфа. Джон смотрит в свои голубые глаза. Испуганно трогает лицо. — Что я... — Джон в зеркале двигает губами, но говорит те же вещи, может, в обратную сторону. — ...Джон? Джон трогает кожу у себя на щеках, с каждой секундой пугаясь больше. Он никогда не видел бешенство на лице Джона — а оно крадется, выдавливая глаза, расширенные в ужасе, наружу. — Что происходит. Он повторяет бессмысленно. Человек перед ним — вылитый Джон, и сам он — Джон, которого не должно быть здесь, на месте... На месте, на которое пришел Джон. Он скидывает с себя оранжевый шарф, но наваждение не пропадает. «Я не могу быть Джоном, это бред», — он думает, стаскивая куртку. — «Но почему...» «Это он, не я». У него дрожит голос, хотя вслух он лишь дышит, задыхаясь, через рот. Джону тяжело так же, так же плохо и страшно, и он оглядывается в панике, пытаясь понять. Знакомые углы и стены, комнаты, которые он проверяет в поисках жизни. Но ходит по длинному коридору квартиры Джон. Джон здесь. А его нет. «Почему. Почему. Почему», — он думает, закрывая руками голову. — «Вспоминай, вспоминай... Чем вы отличаетесь с Джоном?» У Джона искромсаны руки. Он немедленно смотрит на свои, целые, никогда не знавшие шрамов. Такого не может быть. Руки Джона в порезах, бинтах, корках крови. «Этого не может. Нет. Я...» — дышать нечем, он впустую глотает воздух, чувствуя подступающие от страха слезы. «Я неправильный Джон. Это неправильно». Недоброе чувство ведет его в комнату и швыряет на письменный стол, за который он держится, сминая кипу бумаг. Слеза издевательски падает рядом с ладонью. Одна, выдавленная из него крепким кулаком ужаса. Он сгибается, как от удара, опираясь на локти, и ищет что-то. Не знает, что. «Если ты Джон, то ты должен... Подожди. Нет». Хватка на канцелярском ноже незнакомая, но правильная, какой и должна быть в руке Джона. «Это неправильно. Ведь если я Джон, то я...» «Я Джон, мои руки должны быть...» Он режет. Лезвие вонзается в руку, разрезает ткани, прорываясь вдоль, и отлетает в сторону. Два фонтана венозной крови брызжут в разные стороны, немедленно окропляя стол, стену, пол. Лололошка слышит лишь ее звук. Под его ногами огромная темная лужа. Вся рука в крови. Его одежда в крови. Он в крови и трясется. Его тетрадки залиты красным, его мебель, любые вещи. Кровь брызжет, пачкая обои издевательской крапинкой. Стекает разводами вниз. На коже тепло и почему-то совсем не больно. Он видит разъехавшееся в стороны мясо. Сырой фарш, вживленный в руку. Кровоточащий. Брызги летят в лицо. Где-то в кармане был телефон. Лололошка достает его, ни о чем конкретном не думая. Он должен позвонить в скорую. Но сначала — Джону.

***

Стены шумной больницы запятнаны равнодушными лицами. Но прочие изувеченные конечности, измученные тела и летящие по коридорам каталки не волнуют сердце Джона, открытое для кровотечения. Он приобнимает Лололошку за плечи, пока тот сидит, вытянув вперед руку с раной, заткнутой желтыми губками. Человек в полицейской форме перед ними что-то записывает. — Значит, несчастный случай? — Несчастный случай, — Джон отвечает сам, спокойно и уверенно, не принуждая Лололошку, едва остающегося в реальности, открывать рот. Только легонько помогает тяжелой от мыслей голове упасть на свое плечо. — У него проблемы с памятью, они могли спровоцировать приступ. — На учете у невролога состоит? — Состоит. — Да уж, ребята, — мужчина поправляет полицейскую шапку. — А последствия как от кровавой бойни. — Бывает такое. — После кашля голос Лололошки все еще хриплый. — На учете у психиатра? — Нет. — Надо бы, парень. Мало ли еще. — Он убирает бумагу, в которой что-то быстро фиксировал. — Запишем, что несчастный случай. Проследишь за братом? — Обращается к Джону по-доброму, буднично. Джон может только кивнуть, улыбнуться, сжать дрожащие плечи Лололошки покрепче. После операционной его рука туго замотана, но Джон без труда представляет длину шва, которым кожа стянута под плотным бинтом. Смеется под нос неподдающейся меркам удачливости, которую Лололошка пронес, очевидно, от рождения до самой встречи с Джоном и до текущего дня, пропахшего медицинскими растворами и кровью, замочившей одежду. — Сказали, что очень повезло. Еще чуть-чуть, и заново учился бы управлять рукой. — Я знал, что все будет в порядке. Даже когда увидел этот литр крови, — Джон усмехается, бережно заталкивая Лололошку в такси. — Бедный. Ужасно. Еще и скорой наговорил всякого, что пришлось полицию вызвать. Спасибо, что не психушку. — Мы... — Лололошка не говорит, а подает потерянные сигналы, как убитый поломкой робот. — К тебе. Доведу тебя до дома и уеду. Так будет лучше? Кажется, лучше. Перед родителями не придется оправдываться: все, что Лололошка расскажет — простая правда, вместо которой хочется выдумать вещи глупые и решаемые. Помутнение сознания, вспышка. Запись к врачу. Тонна жалости, которую он выслушает на годы вперед. Он откидывает голову на спинку сидения. — Что произошло, Лололошка? В тот момент. Он не хочет отвечать. Вместо вещания в голове долгий писк, словно кто-то ножницами перерезал кабель. — Джон... — Что с голосом, бедняжка? — Джон снова смеется, будто Лололошка, глядя на его странное веселье, может успокоиться сам, переняв ту же улыбку. — Лучше хныкай у меня на плече, а не в куртку. — Что еще за «хныкай», с чего я вообще... — Разрядка для психики. Я не называл тебя плаксой. Они обнимаются, вжавшись в угол пассажирского сидения. Джон слышит лишь громкий всхлип, выдавленный в изгиб его шеи.

***

Не получится задушиться об подушку, сколько бы Лололошка ни прятал в нее голову. Каждый раз, когда открывает глаза, видит тумбочку и таблетки. На другой стороне его бы ждало спящее лицо Джона, но даже во сне Лололошка не переворачивается набок. Так, чтобы столкнуться с Джоном глаза в глаза. — Лололошка, проснулся? — его бережно гладят по плечу, не спускаясь на туго перебинтованную руку. Джон целует его за ушком и прижимается к спине. Как-то смиренно, а не клацая через слово клыками, как раньше. — Ты теплый. Воспоминания линейны лишь с момента, когда он оказался в кабинете у психиатра, куда родители записали его немедленно. Сознание ясное, дни не обернуты пленкой, через которую в них невозможно всмотреться. Но неделя одинаковая. День дома — день к Джону, где его утешают в ответ на молчание, гладят вдоль тела, целуют и не устраивают истерик. Джон и раньше недоверчиво осматривал его таблетки. — Ноотропы не имеют доказанной эффективности, — он сказал и в этот раз, опираясь на спинку стула так, чтобы голова Лололошки неизбежно коснулась его груди. — И делают их из чего попало, здесь нет речи о безопасности. И действовать они могут непредсказуемо. Лололошка лишь пытается задрать голову повыше, чтобы наткнуться на чужие глаза. Не такие встревоженные, как слова, которые Джон говорит ему прямо в макушку. — Не удивлюсь, если в твоем приступе они тоже сыграли роль. У тебя и так, очевидно... Проблемы. — Он затыкается, когда Лололошка целует его, притянув за затылок. Джон охотно всасывает нижнюю губу, оставляет след долгий и влажный. — Получается, тебе показалось, что ты — это я? Лололошка лишь пожимает плечами и хмыкает. Самое четкое «да», которое он не хочет проговаривать. — Милашка, — Джон целует его в волосы, и замирает, не отстраняясь. Лишь обнимает крепче, так, словно кости готов переломать. — Люблю тебя очень. Лололошка. — Подходящий момент... Ай, Джон. — Он морщится от наглого поцелуя в веко. — Что у тебя тут еще, кроме антибиотиков после больницы? Психиатр что-то назначил? — Я даже пил всё эту неделю. Изменений не заметил. — Накопительный эффект, Лололошка. Можно было догадаться. — Джон берет одну из коробок, выложенных на стол. Попросил принести ему все лекарства для обзора. Он замолкает сразу, читая название препарата. — Нейролептик? Так сразу? — Я все равно не знаю, что это значит. — Похоже на то, что было решено просто уменьшить твою... потенциальную реакцию на раздражители. Скажем так. Как себя чувствуешь последние дни? От нежности, которой Джон атакует его, никак не дозируя, попеременно целуя в шею и щеки, Лололошка теряется. С тех пор, как Джон вошел в его квартиру, залитую кровью, — ни крика, ни истерики, ни одного обвинения. Джон понимающий и заботливый, беззлобно лукавый — не бешеный, не конченный, адекватный. — Очень сонливо. Отрубаюсь и с трудом встаю. Джон медлит с ответом, поглаживая его по плечу. — Неудивительно. — Странную паузу в воздухе он разбивает мотком головы и выпаливает быстро, чтобы не передумать в моменте: — Саша тоже пила нейролептики. Точно такие же. Каждый раз, когда Джон говорит о сестре, они молчат какое-то время. Молчание рушится коротким поцелуем и глажкой, которой Лололошка зачесывает за уши чужие волосы. В этот раз Джон поцеловал его сам. Отстранился, напоследок сжав плечи, и предложил остаться с ним на ночь. Лололошка не хочет отказывать. Осмыслить произошедшее не получается. Он не знает, откуда в его руке рана. Видел, как лезвие разрывает кожу, но помнит об этом не лучше, чем о сцене в случайном фильме. Без ощущений, без запаха, без собственного присутствия. Он не мог себя ранить. Он точно знает, что никогда бы не сделал этого. Но все прошедшие недели неизбежно, как по спирали, все равно слились в одну точку. В пик, на котором он увенчал себя самой яркой меткой — касанием Джона. Каждые два дня Джон обрабатывает его шов и меняет бинт. На коже отчетливы следы от дырок. Оттого, чтобы лишиться руки, его отделяло совсем небольшое движение. Лололошка лишь нервно сглатывает, не проговаривая это вслух. В спальне Джона также чисто, как в первый день, в который Лололошка ее запомнил, и немного прохладно. Он прячется в одеяло глубже, ждет, пока Джон закроет окно и задвинет шторы, уберет черное небо. В комнате и так темно. В голове — тоже. Джон лезет целоваться сразу же, как усаживается на матрас рядом. — Как ты умудряешься отпихивать меня перебинтованной рукой? — Я же могу сгибать ее, Джон. Я не мумия. — Сидел бы смирно. — Чужую ухмылку Лололошка сбивает толчком, которым подминает Джона под себя, прижимая к постели. Тот поддается, лишь удобнее укладываясь на подушку. — У тебя слишком серьезное лицо, красавица. О чем ты думаешь? — Ты давно не называл меня так. — Скучал по этому? Лололошка даже не улыбается. — Не хочу пить таблетки. Глубокий вздох Джон даже не прячет. По щеке Лололошку треплет снисходительно, ничему не поучая. — Ты уже начал. Неизвестно, как отреагирует организм. — Меня бесит так отрубаться. Будто сознание теряю. И еще, Джон, — он смотрит на него сверху вниз. В темноте непонятно, как именно. Но голос, холодный с начала недели, совсем не теплеет, — я не чувствую себя в безопасности рядом с тобой. Нечего возразить. Лишь грудная клетка перестает вздыматься. Лололошка говорит дальше, когда по глазам, уставившимся на него в темноте, замечает, что его внимательно слушают. — Этого бы не произошло, если бы я не связался с тобой. Здоровой рукой он упирается в матрас совсем рядом с головой Джона. Она не двигается. А голос, которым Джон пытается что-то ответить, предательски мягкий. Все еще нежный. — Какая разница, если я извинюсь? Это ничего не изменит. — Я и не просил извиняться. Просто говорю. Ты непредсказуемый. И мои реакции на тебя непредсказуемые. Запястье Лололошки сжимают. Без опоры тело падает вниз, в дрожащие объятия Джона, в промазавший мимо губ поцелуй. Шепот куда-то в щеку: — Прости меня. — Ты сказал, что нет смысла извиняться. — Теперь хочу. Лололошка, пожалуйста, извини. — Он дергается, стараясь увернуться от странного гнета мыслей. — Я чувствую что-то прямо в груди. Не могу описать. Жжется и похоже на жалость. Лололошка молчит какое-то время. В его голосе нет ничего доброго. — К себе? Из звуков — разгоняющееся дыхание Джона. То быстрое, то дрожащее. Ни на секунду не прерывается. — Ты совсем другой, если сравнивать с Джоном, с которым я был знаком раньше. Но, — он крепко сжимает его челюсть, с силой поворачивает голову в сторону, — более настоящий, что ли? Живой. После короткого всхлипа, отдавшего вибрацией в ладонь, Лололошка выпускает его лицо. Голос Джона остается ровным, когда он шепчет. Почти пустым. — Потому что я с тобой. — Но почему ценой твоей жизни должна быть моя? Слезы на щеках Джона горячие, хотя лицо остается ровным. Он лишь шумно сглатывает, дышит через рот громко, будто готовится что-то сказать. — О чем ты сейчас думаешь? — по его щеке Лололошка ведет носом почти невесомо. Целует в дрожащую челюсть, вырывая громкий, неохотный всхлип. — Я не хочу говорить. Кончиком языка Лололошка ведет ровно по следу, оставленному слезой, вверх. Слюняво целует в глаз, заставляя Джона под собой жалобно застонать и отвернуться набок. Но лицо, которое он пытается спрятать в подушку, легко вернуть поцелуем. — Тогда молись, чтобы мы думали об одних вещах. Всхлипывая, Джон приподнимается, когда видит бутылку воды, которую Лололошка взял с тумбочки вместе с таблетками. — Какая у тебя доза? — Триста. Полторы таблетки. — Т-тогда четыре... — Джон послушно приоткрывает рот, терпит то, как Лололошка вталкивает внутрь несколько таблеток и затыкает кольцо губ горлышком от бутылки воды. — Я положил пять. Податливый кивок, которым реагирует Джон, заставляет струю воды стечь с уголка рта. Несколько мокрых капель на одеяле, которое Лололошка убирает в сторону. Он вырывает бутылку из губ Джона в тот момент, когда его кадык дергается при большом глотке. — Надо подождать. — Знаю. Сядь, а то... рука. — Когда Лололошка усаживается у изголовья кровати, Джон устраивается у него между ног, помогая раздеться, и разводит пошире обнаженные ляжки. — Только... не торопись, хорошо? — Лололошка произносит негромко, перебинтованной рукой направляя член Джону в рот. — Не открывай широко. Он позволяет Лололошке пальцами раздвинуть его губы самостоятельно. Издевательски медленные толчки лишь пачкают рот смазкой, не могут протолкнуть член в узкое кольцо. — Н-не лижи... — Лололошка стонет в сгиб локтя, пытаясь спрятать лицо и удержать заведенное тело. Он сдерживается лишь для того, чтобы выпалить на одном дыхании: — Не заслужил. Вместо Джона — трясущийся скулящий комок. Жалобные отчаянные звуки, смиренно опущенная голова, уткнувшаяся в простынь: слабые руки мешают держать равновесие. Он стонет громче, когда Лололошка грубо стягивает волосы у него на затылке, чтобы прижать голову к паху, от носа до открытого рта пройтись по лицу мошонкой. Джон послушно вбирает в рот каждое из яичек, посасывая, пока новым рывком Лололошка не отрывает его от себя снова. — Некоторые вещи очевидны, Джон. — Н-например? — он сглатывает, пытаясь унять дрожь в голосе. Не получается. — Тебе нравится, когда контроль над твоими действиями и твоим телом переходит мне. — Лололошка поглубже вталкивает пальцы в его рот, чтобы раздвинуть зубы. — Держи так. Я войду в горло. Тело Джона изгибается в сладкой пытке, когда он, пытаясь не двигаться, больнее вцепляется в чужую ногу и издает громкий, гортанный стон. Жмурится от стыда. Все, что говорит Лололошка — правда, от которой хочется исчезнуть. Раствориться в чужом теле, передав права на свое существование. Он оставляет рот широко открытым, когда пальцы покидают его. Влажная головка пристраивается ко входу. Лололошка вводит член в пространство узкого рта медленно, без остановок, не дает привыкнуть Джону, давящемуся слюной, к ощущениям. Глотающие захлебывающие звуки становятся громче, когда головка упирается в горло, движением бедер проталкивается внутрь. Щеки Джона он касается запястьем, той частью, где обрывается бинт, и обхватывает голову сзади, притягивая плотнее. Заставляет заглотить полностью. До основания паха его член пропадает во рту Джона, дрожащего, давящегося, выталкивающего слюну, переполнившую его полость. — М-мне тоже приятно, Джон, когда ты позволяешь себя использовать. Лололошка удерживает его голову с силой, не позволяя ей дергаться, пока Джон захлебывается слюной и членом, глубоко проникшим в его горло. — Я-я знаю, что буду брать тебя спящим сегодня, но мне хочется кончить в твое горло сейчас... Слюна выливается сквозь губы, плотно обхватывающие ствол, пока Джон надрывно скулит от боли, которую причиняет надолго оставшийся внутри член. От слов Лололошки, из-за которых его бедра извиваются бесконтрольно. Он воет с заткнутым ртом, когда горячая сперма заливает его горло. Джон давится рефлекторными глотками, позволяя ей попасть внутрь, пока член Лололошки медленно покидает его онемевший рот. Он стонет надрывно и глубоко, пока из его рта смесь спермы и слюны капает на простынь. Рука, которой он вцепился Лололошке в футболку, не прекращает трястись. Пока Джон, отвыкающий от ощущений, не двигается, Лололошка одной рукой стягивает его одежду снизу. И закусывает губу, когда чужие коленки послушно приподнимаются по очереди, позволяя полностью стащить шорты с бельем. Он осторожно тянет трясущееся тело на себя, позволяя Джону вцепиться в него, словно в припадке. — Я... Д-да... Я... — он повторяет одно и то же, словно в бреду, утыкаясь Лололошке в шею. — Я твоя гребаная вещь, Л-Ло, используй меня как хочешь, п-пожа- — Тише, тише, — Лололошка чувственно гладит его по спине, пытаясь успокоить. Нежно целует в плечо. — Пожалуйста. Пожалуйста, — Джон повторяет, сглатывая рыдающие всхлипы. — Пожалуйста. Я люблю тебя. Лололошка укладывает его, разгоряченного от рыданий, на смятое одеяло, и нависает сверху. Опирается на здоровую руку рядом с чужой головой, прижимаясь телом вплотную к туловищу, к паху. — Поласкать тебя, пока не заснул? Ему не нужен ответ — рыдающий Джон не в состоянии его выдавить. Лололошка усаживается у его бедер, задирает футболку, обнажая туловище, рассеченное следами от длинных порезов, и нежно гладит бока. Большие пальцы надавливают на живот. — Я хочу твой член... — Джон воет в руку, которой пытается прикрыть лицо. — Он будет в тебе, когда таблетки подействуют. — Я-я... — он захлебывается слезами, вонзаясь ногтями в здоровую руку, которой Лололошка бережно его поглаживает. — Я просто хочу, чтобы ты был во мне... Чтобы я был твоей частью. Чтобы мы были одним целым. — Он не замечает, как расцарапывает предплечье, терпеливо подставленное ему. — Ты так горько плачешь. Лололошка игнорирует заблестевшие от крови полосы, которые Джон разодрал на нем. Рукой, замотанной в бинт, он неспешно надрачивает чужой член, почти не убирая пальцы с головки. Сквозь слезы Джон скулит отчаянно и сладко, пока его бедра бесконтрольно дергаются, подмахивая движениям. — Начинай успокаиваться. — Он ласкает головку на члене одним пальцем, быстро, дразня уретру, заставляя Джона громко хныкать и пытаться сжать ноги. — Заснешь быстрее, если кончишь. — Нх... — Бедра Джона непроизвольно дергаются, до основания проталкивая член в кольцо пальцев. Он дрочит об руку Лололошки, набирая темп и натягивая на зареванное лицо ворот футболки, пытаясь спрятаться от стыда. Лололошка наклоняется к нему, обдавая ушную раковину горячим дыханием. Его пальцы делают несколько быстрых движений на чувствительной влажной головке. — Маленький, кончай. Джон мило хнычет, когда его тело трясется, а сперма выливается Лололошке в ладонь, вязко стекая по пальцам. Он обтирает руку об бедро Джона, пока бережно целует его в лоб, укладывая на подушки. — Я зависимое животное. — Джон вытирает горячий лоб, жмурится от пота, попавшего в глаза. — Мне ничего не надо, кроме тебя. — Прямо сейчас ничего кроме меня и нет. Закрывай глаза. Психиатр говорил пить препараты за определенное время до сна. Таблетку Лололошка делил на четвертинки, каждый день повышая дозу — но и с самой малой вырубало в смерть. Первую ночь он специально пытался держать глаза открытыми. Бесполезно. Веки закрываются сами, невозможно проснуться наутро. И в Джоне, устало всхлипывающем, обнявшем подушку, он видит ту же слабость. Мерными поцелуями он покрывает вспотевшие волосы над виском, спускается на затылок, на изгиб шеи. — Правда, Лололошка. — Правда, Джон. Правда моя собственность. Вспышку новой дрожи он останавливает крепким объятием за живот, прижимает тело к себе. Ему позволено ощупать каждый участок кожи, каждую линию. Он шумно выдыхает в затылок, втягивая чужой запах. Осторожно лижет. — Это твое тело тоже, — Джон говорит тихо, — и я... — Мой? В ответ на кивок Лололошка прижимает его ближе к себе. Под тяжелой ладонью, медленно гладящей его, Джон расслабляется еще больше. Но Лололошка ждет, пока его тело станет совсем ватным. — Джон. Он зовет его через несколько длинных минут. Джон не отвечает. Может легко подыгрывать. Хваткой за ляжку Лололошка небрежно раздвигает его ноги пошире, переворачивая спящего Джона на живот, и подтягивает к себе. Наклоняется, чтобы прошептать в шею: — Я люблю тебя, Джон. Джон, зависимый и нуждающийся, наверняка бы ответил. Лололошка раздвигает его ноги уверенней, оттягивает ягодицы и сглатывает. Его член давно стоит снова. Он возбуждается, когда Джон хнычет, возбуждается, когда Джон покалечен, когда Джон перед ним разбитый и жалкий. Ему нравится эта нужда. Он ведет вдоль позвоночника под задравшейся футболкой, доходя до крестца, и опускает пальцы к ложбинке, чтобы коснуться стянутого ануса. Пробежавшая по телу дрожь вынуждает Лололошку прижаться лбом к плечу Джона и прошептать его имя. Он тянется за смазкой. Тело Джона расслабленно из-за глубокого, принудительного сна. Смазка должна согреться на горячем члене: Лололошка смазал себя так же обильно, как небольшую дырочку Джона, которую, едва сдерживаясь, массировал двумя пальцами между ягодиц. Вместо того, чтобы проталкивать их внутрь, с тяжелым вздохом он пристраивает ко входу влажную головку. — Д-джон... Влажные звуки громче его дыхания. Круговыми движениями головки он размазывает смазку у ануса еще больше, делая первый, самый маленький толчок внутрь, мучительно медленно проталкивая член в тугие мышцы. Постепенно, не входя и на полсантиметра, обильно подливая смазки, растягивая спящего Джона. — Узкий, — он шепчет себе под нос, чувствуя, как Джон под ним принял внутрь начало головки. Лололошка дергает его за бедро, словно пытается насадить на себя, и глухо стонет. Внутри спящего тела так туго, что он готов кончить немедленно. Он смазывает член и дырочку больше, чтобы тепло внутри Джона стало влажным, принимало его охотнее, и продолжает неспешно, осторожно вдалбливаться, вгоняя член в узкие стенки, немедленно всасывающие его. От давления и количества смазки Лололошка больше проталкивается внутрь, закусывая губу, чтобы сдержаться от стона. С каждым движением спящее тело Джона принимает его член больше, вбирает в себя на несколько сантиметров, сжимая до ощущений, близких к оргазму. — Такой уязвимый. Блять. — Он не может сдержать стон, когда член внутрь Джона удается вогнать почти до основания. Спящее тело под ним не двигается, лишь мышцы ануса сжимаются плотнее на чувствительном стволе. Лололошка, оперевшись пальцами на его ягодицы, продолжает толкаться дальше, входя в истекающую смазкой дырочку до конца. — Д-джон, черт... Он немедленно вытаскивает член, позволяя вылиться небольшому количеству скопившейся внутри смазки, и переворачивает Джона на спину. Не двигается. Спит. Лололошка подносит ладонь к его носу, чтобы проверить размеренное дыхание, и просовывает большой палец внутрь приоткрытых губ. Упирается подушечкой в абсолютно сухое, обезвоженное нёбо. С отчаянным хныканьем он вставляет член в разработанный анус, ускоряя амплитуду движений, трахая Джона, не заботясь о том, может ли тот проснутся. Лололошка тихо беспрерывно стонет, держит спящее тело за бедра, и наклоняется, чтобы впиться поцелуем в сухой рот, втолкнуть внутрь свою слюну. Он кончает, когда очередной толчок вводит член до конца. Чувствует, как тугой проход сжимает его, и заливает внутренности Джона спермой. Тот спит, не издавая звуков, не двигаясь, не открывая глаза. Только дышит чуть быстрее, чем прежде. Мышцы внутри сами пытаются втянуть член. Лололошка аккуратно выходит из него и падает на постель рядом, утыкаясь вспотевшим лицом Джону в шею. Целует горячую кожу. Джон сам сказал, что принадлежит ему. В этом нет никаких сомнений.

***

В шумной школьной столовой все так же, как было прежде; такие же столы и люди, такие же крики и запахи, такие же окна, сквозь которые ничего не видно. Такая же дымка, какая была всегда, когда Джон видел перед собой лицо Лололошки. Остальные — стираются, лишаются признаков человечности. Никого больше нет. Все вокруг — длинный и страшный сон. Лололошка — единственное, что может вернуть его в реальность. Гладит его руку, скрытую рукавом рубашки. Только Лололошка знает, сколько под ней спрятано глубоких порезов. Голова Джона устало сложена на стол вместо обеда. Они ничего не едят. Просто смотрят друг на друга. Может, мне и было что-то интересно раньше. — Может, мне и было что-то интересно раньше, — Джон подает голос. Больше мне неинтересно ничего. Мне неинтересна учеба, мне неважно, какое у меня будет будущее. Мне все равно на свою жизнь. — Больше мне неинтересно ничего. Мне неинтересна учеба, мне неважно, какое у меня будет будущее. Мне все равно на свою жизнь, — он продолжает, говоря так тихо, что Лололошке в школе, покрытой шумом, приходится слышать его мысли телепатически. Удается. Единственное, что я хочу — это быть с тобой. — Единственное, что я хочу — это быть с тобой, — он говорит, бросая снизу вверх на Лололошку мучительный долгий взгляд. Лололошка только вздыхает и крепко сжимает его ладонь. Уже ничего нельзя сделать. Он касается губами бледных костяшек Джона так, чтобы со стороны это не было похоже на поцелуй. — И что с тобой делать? Джон может только пожать плечами. Не знает. Ему все нравится.