Bury me at make out creek

Albarn's head and Gallagher's heart. И, сидя там, на влажной скамейке, он смотрел в небо, которое недавно плакало. Сизая гладь была затянута паутиной тонких, почти потерявших все свои листья ветвей. Облака рассеивались туманной дымкой над их головами, и ни одна птица не пела в округе. Наверное, просто стыдно было петь, когда на душе такой мрак. Через полминуты в прорехах молочной пелены сверкнули первые солнечные лучи, тут же ослепив чаячьи глаза. Они скользнули по макушке Албарна, и пришлось подавить в себе нездоровое желание запустить в его волосы руку. Потом проблеск, ставший сливочным, оказался на его шее, и борьба с собой стала невыносимой. Деймон Албарн – принц, медоволосый и сероглазый. Рассыпчатый, как песок бронзовый, на кожу налипающий вместе с солёной морской водой. И такой же холодный. Столкновение с ним, как с айсбергом в океане, как удар молнии в металлический зонт. А сами они – рокот стен и рукоплескание. Подступившее величие и проступивший от вина румянец на щеках. Заняв своё место под солнцем, дрались, только бы не быть рядом. Потому что «рядом» это слишком для них. Как бы не были близки, всегда на расстоянии, и Лиам поклясться готов на крови, что сколько бы не плескалось внутри алкоголя, и какой бы наркотик, разъедая не только слизистые, но и душу, не кружил голову, Деймон ни за что не позволит ему хоть на сантиметр ближе подобраться. – Ну что, никогда больше? – спрашивает Деймон, лицом повернувшись к Лиаму. Тот лишь голову кудлатую опускает, не сводя со своих кроссовок, грязь на которых застывала и отваливалась бесшумно, странного взгляда. Бывало и холоднее, но в каждом движении Албарна сквозняк. И, бывшее пару минут назад разгоряченным после игры дыхание, теперь на изморозь похоже. И руки Лиама покрываются инеем… – Никогда больше. – подтверждает Галлагер, протягивая ему руку. Уговор есть уговор, а взял нож – режь, да положь, потому что легче так, чем прощания растягивать на долгие слезливо сахарные минуты, толку от которых меньше, чем от пяти центов в Бруклине. И ладно бы где-то, где ни одного воспоминания. Например, у кафе, открывшегося недавно. Говорят, там продают лучшие Fish and Chips в городе. Галлагер рыбу не любит до слёз, а Албарн и вовсе её не ест. Было бы куда легче, закончи они всё телефонным звонком, но нет ведь. Последний матч, отыграв, сидели у поля, вытянув ноги, греясь в первых лучах послегрозового неба, слушая, как стрекочут в кустах последние насекомые. Взгляд скользит по длинным ногам, выступ кости округлой на лодыжке очерчивает, в самый-самый последний раз. И шрам на коленке, и свежую ссадину чуть ниже неё. И почему-то в Лиаме огонь по сей день горит, как и в первый раз, а Деймон так и не зажегся. И в его серых глазах, смотрящих с пылающим безразличием и искренним спокойствием, не было ничего. Точнее, они не были пусты всегда, просто рядом с Лиамом было так. Секс есть секс, ничего сверх допустимого, ничего из ряда вон. И никакой лишней лирики. Никакой любви до гроба, потому что и любви то здесь нет, только прах растоптанного достоинства и бесцеремонное молчание. Вместе выкуренное и выпитое разве сравнится с годами, проведенными вместе? Разве могут в одном ряду стоять драки и обещания быть друг с другом в горе и в радости? Лиам не знает, куда руки деть. А на его шелушащейся коже все ещё горячий след чужой ладони. И ему, вроде, должно быть так же всё равно, но больше он ничего не хочет делать. Он не был готов к тому, что лето, сменившееся осенью так стремительно, заберёт у него странное увлечение, заставляющее стыть в жилах кровь. – Тебе нужен другой. –замечает Галлагер. – Да, – в ответ вторит ему Албарн, поднимая глаза на малахитовые кроны. Что было в его голове? Наверное, чьи-то жгуче-черные локоны и такие же глаза. И желание сбежать от этого города, пожалуй, вперемешку с её нежной кожей и суровым нравом. – Похожий на Грэма? – – Нет. Совсем другой. – – Нормальный. – Деймон коротко кивает, не сводя глаз с прекрасных крон, которые скоро заржавеют. Осень никогда не опаздывала в Колчестер, не пропускала поездов, не забывала о рейсах и не возвращала билетов. В холодную пору самое то было носом кутаться в шерстяные свитера, прятать ноги, совать руки в карманы, а дома гладить котов, чтобы согреться. Но пока время ещё было. И они грелись, в последний раз сидя вместе. – Здесь все сумасшедшие. И ты, и я, нормальных нет. – И Лиам ничего не решается ответить, теряясь в смысле сказанных Деймоном слов. Галлагер щурился и смотрел на солнце сквозь пальцы. Оно отливало медовым. А небо теперь было серым, и снова собирался дождь. А молчание больше ничего не значило. И Лиам точно знал, что начавшееся летом утро, к четырем часам пополудни стало осенью. Она пахла шерстью и гнилыми листьями, сырой травой, собравшейся под ногами и тусклой, потрескавшейся кожей старых сапогов. Галлагер хотел бы многое запомнить о Деймоне, но всё, что увековечила теперь память – тот он, что сидел рядом на футбольной скамейке, сгорбившись и поникнув, с безмятежным выражением лица.