Моя любовь - ФэнЦины

Пожалуйста, для большего удовольствия, не поленитесь, включите песню группы "Metallica" "Unforgiven II"! Эта песня меня вдохновила. Думаю она очень подходит ФэнЦинам...

***

Не этого он ожидал. Он справедливо считал себя оскорблённым этим. Но его попросили, и он не смог Ему отказать… Зимнее солнце в кровь сбило свои слабые желтые лучи, стремясь проникнуть ими через мутные стекла окон, что последний раз видели чистыми разве что при постройке этого подызносившегося здания, звавшегося институтом. Забытая не только всем университетом, но и богом, аудитория не была больше прочих, но непривычная пустота вместо парт, гора стоявших друг на друге столов, своей вершиной подпирающая потолок, создавали непривычное ощущение пространства. Беспредельно пыльного пространства – казалось снег идет не только на улице, но и внутри: розоватые мельчайшие хлопья кружились под потолком, в медленном танце купались в закате. Здесь не работал свет. На языке уже явно образовались мозоли, а Му Цин, как заезженная пластинка, всё твердил: «Раз, два, три, раз, два, три». Он хотел бы сбежать отсюда: закрыть глаза; выкрутить руки балбесу, резко дёргавшему его, словно тряпичную куклу, без толики плавности, но так точно, что ни разу не сбились с ритма; вырваться из его цепкой хватки на своей талии, от которой завтра точно появятся синяки на бледной коже; перестать кружиться; замолчать; не учить. Ему было обидно: его заставили учить танцевать вальс, исполняя женскую партию, так ещё и с кем?! С этим Фэн Синем! А он то гадал, от чего Сянь Лэ нервничал, когда просил его. И нет, Му Цин был вовсе не против помочь кому-то, юношу не сильно смущала доставшаяся временно партия, но только не с Ним! Не с тем, кто столь отчаянно сравнивает его с девушкой, каждый раз в драке так и норовит выдрать весь пепельный хвост с корнями, размазать подводку, разбить губу до крови, чтобы та заблестела ярче, чем вишневый тинт, к концу дня терявший последние остатки красного. «Слишком плавный, слишком красивый, слишком натянутый, слишком гордый – бесит!» - чувствовалось в каждом ударе того мудака, что сейчас своими золотыми глазами прожигал в нечитаемом выражении лица партнера дыру. И Му Цин не хотел поднимать взгляд. Как мантру, повторял счет, стараясь забыться в эхе собственного голоса, так и не заметив, что проскакивавшие то тут, то там ругательства сошли на нет, а вечно холодные тонкие пальцы согрелись на чужих широких плечах. Некомфортно. Близко. Давяще близко и властно. Кто позволял этому невежде так грубо тянуть? Словно отвоевывая добычу, прижимать к себе, боясь, что отберут и с ненавистью и усмешкой вертеть его, вращать около себя, аки планету возле звезды?! Му Цин не хрупкая лёгкая барышня, откликающаяся на каждое действие партнёра. Он изящный - бесспорно! Он строен и гибок - это точно! Он - шикарен. Он в курсе. Но он мужчина: не согнут, не сломан. Роскошный хвост мстительно полоснул по загорелой щеке, оставляя за собой шлейф аромата сливы и лёгкое покалывание на коже. В последнем обороте пепельная шелковая лента описала круг за хозяином и лёгкие шаги затихли. Голос замолчал, одна фигура отстранилась, скрываясь в темноте пространства. - Что ж, под счет всё не так уж и плохо. Стоит попробовать под музыку, - куда радостнее говорит Му Цин, бодрой походкой направляясь к музыкальной аппаратуре, очевидно забывая съязвить. А может ли быть иначе? Небеса благосклонны к А-Цину, как никогда больше не будут: "Metallica" , "Unforgiven II" - и этим все сказано! - Не уж то твой запас ядов иссяк? Гадюка не может укусить? Не может найти щель в броне и изъян во мне? - низко рассмеялась в ответ. - Мой яд уже в тебе, если ты считаешь, что он иссяк. Мешок с картошкой двигается плавнее тебя, слепой расторопнее, глухой такт чувствует лучше, а железные цепи не так сильно сдавливают запястья, как ты. Нищий разговаривает вежливее, - руки сами собой сложились перед грудью, а колючие льдинки глаз закатились за веер прямых длинных ресниц. Так легко нарушать душевный покой обыкновенно сдержанного и спокойного юноши мог только Фэн Синь, как, собственно, и грубить невесть с чего. Теплый и преданный, добродушный со всеми, кроме него. Этот человек, от чего-то никогда не мог держать рот на замке рядом с Му Цином, не мог пройти мимо, не кинув косой взгляд, не могне зацепить за больное. Однако никогда не оставался без ответа: располагающей и внешностью, и голосом, и манерой речи, но такой возвышенный и недоступный, молча закатывающий глаза от вашей тупости, А-Цин терял контроль над собой только с ним. Мутное ощущение перемирия в нескончаемой войне из упрёков, едких комментариев, драк, образованное неординарной ситуацией, рассеялось. Обречённая потерянность, сменившаяся радостью и предвкушением в ожидании любимой музыки, уступила зуду раздражения и убийственному настрою: - Ни одна девушка не согласиться танцевать с таким неотёсанным чурбаном, как ты, - хмыкает Му Цин, настраивая колонки. - Давай попробуем тебя научить... Пригласи меня вежливо, Фэн Синь, - насмешливо тянет он. - Вежливо, - потирая бледные тонкие пальцы, испытывающие смотрит в золотые глаза. Красивые. Темные, острые и прямые. Извечно хмурые брови на момент подлетают, выдавая удивление второго человека, но не выказывают ни смущения, ни растерянности на его лице: взгляд наоборот мрачнеет, а ядовитая улыбка теперь больше напоминает оскал хищника. Му Цин не видит: не может и не хочет да и если бы увидел, лишь пошел бы дальше. В пропасть. - Потанцуй со мной, А-Цин, - тепло. Так мягко и низко, как не было никогда. На сколько мягко сказали, настолько же жёстко юношу притянули, впечатали в себя, лишь зазвучали первые аккорды, а пальцы переплелись друг с другом с такой силой, что, казалось, сломаются. Фен Синь не стерпел и не собирался этого делать: не спустил, не простил. А его партнёр и не рассчитывал на это: он будет им. Он будет непрощённым. ТОТ его никогда не простит, а ему это и не надо. Му Цин будет резким, будет грубым, будет тем, кто делает больно, тем, кто ухмыляется, тем, кто будет вести. От Того ему не нужно прощения. ТОТ сам не прощён, не прощён собой. Здесь больше не звучал монотонный счёт, не было тихой брани под нос, неуклюжих по началу движений, ошибок. Здесь была битва. Грозный прямой напор раз за разом рассеивался тихими и плавными движениями. Рывки парировались выкручиванием рук. Танец превращался в бесплодную погоню, то и дело прерываемую партизанскими вылазками. Две льдинки в уже практически темноте сияли задором, в них поселились бесы. Улыбка нежная расцветала на бледном лице Му Цины, пока он кружился, до боли сжимая кисть Фэн Синя. Он закрыл глаза, растворился в этом хаосе из эмоций своих и эмоций песни: какая боль реальна, а какая нет? Где ритм его тела? Где ритм песни? Где чувства его, а где нет? Кто она, что не полюбит вновь? Кто она, что останется, даже когда он уйдёт? Он уходил, а его тянули обратно. Он забывался в наслаждении, а его пронизывала боль. Он отвечал болью, но никто не отпускал. Му Цин перестал вырываться. Он был прав, Фэн Синь непрощённый тоже. Янтарные глаза были ровно напротив. Два дыхания сталкивались друг с другом: одно старалось заглушить другое. Горячо. Обжигающе горячо. Раскаленным железом ощущались большие ладони, охватившие тонкую талию, зажавшие между пальцев мягкие пряди белесых волос. Крепко. Близко. Страстно. По-собственнически. " What l've felt, what l've known" - раскатывалось по пустой полу мрачной аудитории. Где та грань, которую нельзя переступать? Му Цин не знал. Он только чувствовал холод стены, сквозь тонкую рубашку, слышал как жалобно скрипнул под ним стол. Пламя пожара в сухой степи разгоралось медленнее, чем жар охватил все тело. В глазах темнело от пьянящего контраста с холодом. Казалось, его собираются стереть в порошок, зажать в тисках. Он млел от ощущения этой силы в руках, которые бесстыдно и властно развели его длинные ноги, сжимали его ляжки. Он только обвил разгоряченное тело, прижимая его сильнее, закидывая руки на шею Фэн Синю, поддаваясь на встречу. Обжигаясь, он целовал с упоением, требовательно, страстно, глубоко, словно продолжая этот танец, сплетаясь языками в не менее яростном вихре. Они отрывались, только чтобы через мгновение слиться в новом поцелуе, притягивая друг друга ближе. И каждый шептал: "Ненавижу".