tribulatio.

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня.

Псалтирь 50:3-4

Жесткий удар наотмашь рассекает губу, оставляя на подбородке царапину от перстня, надетого на указательный палец ударившей руки. Нос режет неприятный, но давно уже ставший привычным стальной запах - образовавшуюся рану окропляет темная густая кровь, чей вкус на кончике языка распаляет опасное чувство азарта, щекочущее где-то по центру грудной клетки. Водянистые синие глаза сверкают в густом полумраке государевой опочивальни, глядя с вызовом из под черных ресниц. Алая капля медленно стекает вниз по точеному подбородку, по которому в этот же миг ее большим пальцем размазывает Иван Васильевич, не сводя с любовника хищного взора, каким зверь смотрит на загнанную жертву. Правда жертва не только не боится, более того, она всецело согласна отдаться, даже если это чревато для нее последствиями в виде поврежденной шкуры. Басманов на локтях с расшитых золотыми нитями подушек приподнимается, щурит глаза свои лукаво и губы в ухмылке изгибает, рану на них намеренно растягивая, вынуждая скользнуть вниз по алебастровой коже еще одну крупную каплю, которую он ловко подхватывает подушечкой пальца и проводит по ней языком. - Хуже девки распутной, - с полуупреком говорит царь. - Это тебе и нравится, государь мой, - почти в самые губы отвечает ему опричник, на короткий миг взглядывая на их тонкую полоску и вновь вспорхнув ресницами, взор поднимает, глядя глаза в глаза. Его холодная кисть плавно скользит по обнаженному государеву предплечью. - И грехи ты самые страшные со мной делишь, ведь не найти тебе такого как я, на все ради тебя готового - и кровью умыться и ложе во грехе содомском разделить. Царь узит глаза темные недобро и резко хватает Басманова за горло, крепко своими пальцами сдавливая, лишая возможности совершить полноценный вдох. - Не придушишь, - хрипит Федор, изображая полную уверенность, несмотря на уязвленное положение. Нрав у царя горячий. Если взбредет ему в голову, то и впрямь придушит без задней мысли. Оттого испытывает Федор поднимающее волосы на руках и затылке колкое беспокойство, стараясь самонадеяено скрыть его под густой тенью самоуверенности. Чувствует государь под ладонью своей жилу на шее, отбивающую учащенное седцебиение Басманова, смотрит на напряженный лик его: губы побледнели, разомкнулись, хватая воздух, а глаза общей картине полностью противоречат - все такие же наглые, словно не сжимает его горло никто и именно он здесь и сейчас хозяин положения. Не придушит. Не сможет, несмотря на овладевающее им порой невероятной силы желание не видеть никогда более глаз этих синих и томных, образом его не совращаться, разврату сладострастному не предаваться. Да только это выше его сил, а потому вновь на облик Федора бесовской он ведется, мысленно имя Господа поминая, надеясь грех вновь и вновь совершаемый отмолить. Государь пуще распаляется, шею тонкую сильней сжимает и губы федоровы в грубом подобии поцелуя сминает. Басманов призывно открывает рот, позволяя целовать себя глубоко и жадно. Он стерпит грубость, с благодарностью примет редкую ласку и непременно всем будет доволен, и государя ублажит так, как никто другой не сможет. Губы саднит, грудь болезненно жжет от нехватки воздуха, в висках начинает шуметь кровь и, видимо, сам государь ощущает, что полохеет его любовнику становится, поскольку в сей же момент наконец насытившийся его уязвимостью, он шею его отпускает, от губ отстраняется, милостиво позволяя полной грудью вдохнуть несколько раз. За следующим поцелуем уже сам Федор тянется; пальцы в волосы Ивана Васильевича запускает, по-кошачьи жмурясь, будто вовсе не было ему дурно. Склоняет он голову на бок, свободной рукой обвивает плечи и накрывает губы своими. Знает, что нравится царю ласка к нему обращенная, потому выходит поцелуй тягучим и настолько долгим, что Басманов, перебирающий плавно, словно успокаивающе, волосы государя, успевает разомлеть и забыться, за что в этот же самый момент платится - слабо ноющую нижнюю губу пронзает острая боль от неожиданного укуса, заставляющая болезненно зашипеть. - Хорош, сучок, - шепчет в губы Иван Васильевич, наматывая на кулак густые вьющиеся волосы Басманова, заставляя его запрокинуть голову назад, - очень хорош. - Государь мой...

***

В хаотичных рваных действиях, столкновениях рук, подобиях предварительных ласк полюбовники торопливо избавляются от остатков одежд. Те с глухим, едва уловимым шумом, падают на пол близ широкой постели. Раздается рваный вдох сквозь сжатые зубы, пальцы Басманова вцепляются в плечи навсшего над ним государя и тянут на себя. За первым медленным толчком следуют резкие, частые, заставляющие Федора сводить соболиные брови к переносице, хвататься за спину, оставляя на ней длинные полосы от коротко остриженных ногтей, запрокидывать голову, упираясь ею в подушки, и ловить ртом спертый, жаркий воздух опочивальни. Смольные кудри липнут к покрытому испариной лбу, а в ухо тяжело и сбивчиво дышит государь, чья борода покалывает шею, задевая ее при каждом новом движении.

***

Воскресеное утро для опричников ознаменуется долгой и тягостной церковной службой, молебеном о душах умерших, раскаянием за грехи свои, коих у каждого столько за душой набралось, что жизни отмолить не хватит, хоть все молитвы прочитай и лоб в поклонах земных расшиби. Государь же пуще остальных о искуплении просит, уповая на великую милость Господа. Сознает грехи свои, да только смысла в том мало - подле себя любимца своего держит; свечу ему передает. Длинные пальцы, перстнями драгоценными усыпанные, слабо поблескивающими в тусклом свете церкви, на федоровых на один лишь краткий миг задерживает, а Федор бросает мимолетный взгляд своих синих глаз, еще минувшей ночью порочным огнем пылавших, на государя, свечу из его рук принимая, и вновь покорно склоняет голову, продолжая молитву. Не проходит мимо чужих глаз сие действие, также как и не ускользает от них тонкая полоска запекшейся крови, рассекающая нижнюю губу, и тени под глазами ясными, залегшие от ночи бессонной, проведенной в опочивальне царской. Благо, запястья и шея скрыты строгим одеянием опричным, иначе предстали б всеобщему взору побагровевшие отметины на шее белой и следы от пальцев.