naked by your hands

Пустующий вагон межзвездного экспресса с уже знакомой готовностью принял Вельта в свои объятия. Нетронутая посторонними звуками тишина, полумрак и тени, загнанные под столы и стулья редкими включенными лампами — эта часть Экспресса была всецело отдана во власть спокойствию, застывшему мошкой в темном янтаре космоса. И даже в самый разгар дня, в самые оживленные моменты жизни поезда, именно этот вагон оставался цитаделью умиротворения поздней ночи, в которой все прочие обитатели поезда досматривают уже даже не третий по счету сон. Вельт замирает на пороге и ждет, пока дверь-купе не отъедет обратно до проема, постепенно съедая желтое пятно света на бордовом ковролине, и не издаст характерный щелчок. Звук рикошетом разносится по полупустому пространству и вагон окончательно погружается в тишину и сумрак. Вельт сжимает руку в кулак и давит в себе желание взяться пальцами за защелку двери. Где-то там, за два вагона от него, остается шум и гам главного купе — яркое, искрящееся и почти праздничное переплетение смеха, улыбок и жизни. Жизни молодой и неугомонной. Вельт честно и всем сердцем любит наблюдать за юными членами экипажа, любит наблюдать как те, по заветам Акивили, строят пути не только от одного мира к другому, но и от сердец к сердцам, от души к другой душе. Но каждый раз он неизбежно оказывается в числе тех двух постояльцев поезда, что предпочитают оставлять бурные празднования и встречи самым энергичным и молодым. Эти двое — он, Вельт, и Пом-Пом. Пом-Пом — потому, что необузданность радости каждый раз преподносит неприятные “сюрпризы” интерьеру главного вагона и расстраиваться проводник предпочитает уже после того как гости ушли. Вельт, правда, считает, что дело не совсем в этом, а, скорее, в неконтролируемых приступах умиления гостей при виде Пом-Пом… Вельт же просто… Вельт устает. Громкий смех и мельтешения лиц очень быстро оборачиваются приступом мигрени и липким чувством отстраненности. И Вельт сбегает. Ищет оправдания. Всем только и остается, что проникнуться пониманием и уважением к старшему товарищу и пожелать хорошего отдыха — в такие моменты Вельт бесконечно рад своему статусу старейшего члена экипажа. Вот и сейчас по вагону-ресторану, вагону-бару, вагону-как-его-только-не-называли, разливается священное ничего. Ни звуков, ни всполохов света, ни случайных прикосновений, ни ожидающих взглядов. Вельт часто приходит сюда, если не сбегая от шумных гостей, так сбегая от самого себя. Забивается в дальний угол вагона, в самое сердце сумрака, стягивает с себя шарф и очки и, раскладывая вокруг свои книги, альбомы для рисования, к которым даже порой не притрагивается, позволяет себе упиваться чистым ощущением непричастности и свободы. Сегодняшний день — не исключение. Вельт проходит через весь вагон к барной стойке и садится на высокий стул. За барной стойкой — никого. Но Вельт знает, что где-то в вагоне, в его подсобках и кухне, мерно шелестя шарнирами и механизмами, своими делами, мало кому интересными, занимается Шаш. Вельт ложится грудью и головой на стойку и подтаскивает к себе металлический настольный звоночек. Тот холодный и отполированный до зеркального блеска. Стараниями робота, разумеется. Вельт медлит пару минут, водя пальцами то по металлическим бокам колокольчика, то по выступающей сверху кнопке. И нажимает, заранее морщась — металлический звон разгоняет тишину, как брошенный на гладь воды камень. Тишина проглатывает звук в считанные секунды и все же берет свое. Здесь ее царство. А Вельт продолжает лежать, гипнотизируя холодный металл и лишь слышит, как за барной стойкой вновь возникает ее хозяин: — Шаш, нальешь мне? На твое усмотрение. Спасибо. Робот точно улавливает настроения Вельта и не решается нарушить настроения этого вечера своим неизменным жизнелюбием и болтливостью. Где-то над головой Вельта возникает нежный перезвон хрусталя, более грубый и глухой перестук бутылок алкоголя, стук ледяных кубиков о стенки бокала. Янг закрывает глаза и думает, что сейчас был бы непротив даже и уснуть под аккомпанемент работы самопровозглашенного бармена Экспресса. Не впервые, впрочем. Шаш уже находил его пару раз заснувшим в кресле или за барной стойкой и даже раздобыл откуда-то темный флисовый плед для таких случаев. Откуда робот, которому было запрещено покидать пределы одного вагона, его достал осталось для Вельта загадкой. Но Вельт так никому ее и не загадал, да и сам махнул рукой. Тихий стук опустившегося на деревянную столешницу стакана выдергивает Вельта из полусна, но открывать глаза уже так лениво, что Вельт вслепую тянется к стакану и нащупывает его ледяные и влажные от конденсата граненые стенки. И чужие, горячие, в этой разнице с ледяным холодом, пальцы. Глаза распахиваются и Вельт недоуменно смотрит прямо перед собой — тонкие длинные пальцы лежат на риске стакана и переходят в узкую ладонь, в крепкое запястье, что прячется за манжетой белоснежного пиджака. Вельт с неверием перебирает в голове пожалуй всех, кто мог быть причастным к этим белым рукавам и не находит ответа, способного разбить его ложные надежды на появление одного конкретного человека в этом вагоне. Вельту кажется, будто он весь обратился в зрение и слух — слышит чужое дыхание где-то рядом, в нем мерещится веселье и растянутый в улыбке рот. Он видит каждую складку на коже рук, крохотный порез на большом пальце и безупречные, как и всегда, швы на белой сорочке в рукаве пиджака. Мыслей в голове преступно мало, а руки и вовсе отбились от здравого смысла. Собственная ладонь ложится поверх чужой и обхватывает за запястье. Сжимает, для большей уверенности. Не привиделось, не приснилось. Этому человеку нельзя быть здесь. Это против правил. Звучит в голове, но обрывается на середине жадным: Плевать. Вельт соскальзывает с барного стула и — черт бы побрал его возраст, травмы, всю эту его правильность и правила приличия, что заставляют его обойти стойку, а не перемахнуть прямо через нее — в полузабытье неудачной полудремы и собственных надежд почти врезается в мужчину по ту сторону барной стойки. От Архива пахнет… да много чем — разлитым виски, холодным льдом, шампунем из душевых Экспресса, накрахмаленной тканью рубашки. Вельт резюмирует краем сознания, что Архив пахнет, в конце концов, собой. И пальцы сами сжимают ткань белой одежды в отчаянном и потерянном жесте, пока Вельт утыкается губами в улыбку Архива. Глупое начало очередной встречи — без приветствий и прочей шелухи, вдобавок лишенное всякой изобретательности и юношеской пошлости. Вельт ведь не умеет флиртовать и совершенно не знает красивых жестов, слов и поступков. Его “ты мне не безразличен” к Архиву — это неприятная смесь колкостей, собственной неуверенности и сведенных у переносицы бровей. — Такое приветствие мне нравится больше, чем “какого черта он снова здесь забыл” от твоей ненаглядной Химеко. Архив отстраняется и с прищуром всматривается в лицо напротив. И стягивает с Вельта очки — это происходит каждый раз, когда они остаются наедине. Не потому, что очки мешаются или кто-кто опасается за их сохранность. Будь его, Архива, воля, то эти очки бы постигла участь пострашнее аннигиляции в черной дыре. Архив словно пытается освободить Вельта от всего того, что тянет вниз, в прошлое, обратно к трагедиям и долгу, который тот однажды взвалил на себя и который не принес радости никому на свете. Пытается. Очень по-своему, совершенно не вникая в тонкости человеческой психологии и не задавая прямых вопросов. Очки опускаются на барную стойку. Вельт смотрит на них краем глаза и ловит за хвост смутное ощущение как от чужого, забытого кем-то в спешке, предмета. Рядом с очками, неровной лентой ткани, укладывают и шарф. Уже не тот полосатый из далеких воспоминаний восьмидесятилетней давности, но все такой же тяжелый. — Если бы ты только умел держать рот на замке когда это требуется, тогда бы и… — Йоахим. Одно слово — как контрольный выстрел. Глубоко вдохнуть и нырнуть на глубину. Или прыгнуть с высоты в неизвестность. Нет больше никакого Первого Херршера. И никакого бывшего властителя Анти-Энтропии тоже нет. Архиву бы еще запустить руку Йоахиму под ребра и выложить оттуда на барную стойку ядро. Чтоб наверняка и до конца убить “Вельта” хотя бы на несколько часов. Но он этого не сделает. Вельт знает почему. Потому, что когда Архив целует его — по-своему, ни разу не целомудренно, все же за нравственную свободу у них отвечает именно Архив — ядро в груди, как второе сердце: тонет в какой-то невозможно светлой радости. Ядро — еще глупее чем сердце. Вельта прижимают ближе и в этой ужасно неудобной позе тащат куда-то в закрытую кухню, где даже еще темнее, чем в самом вагоне. Вельту бы поворчать, выкрутиться из длинных рук Архива, но блондин стратегически зацеловывает Вельта, не давая тому даже и подумать в сторону своей привычной ершистости — сам ведет, спиной открывая дверь, и останавливается у ближайшего стола. Вельт по инерции пытается сделать еще шаг, но сталкивается с чужими бедрами. — Если тебя здесь кто-то увидит… Если насздесь кто-то увидит… — Вельт упирается ладонью в широкую грудь Архива и поднимает глаза к чужому лицу. Но выше зацелованных губ не смотрит — он еще недостаточно опьянел от прикосновений, чтоб набраться смелости, или чего-то еще, чтоб выдержать прямой взгляд зеленых глаз. — Что такого может случиться, что весь экипаж пойдет искать тебя на кухне неиспользуемого вагона? — Могут заглянуть. А на барной стойке — мои вещи. — Шаш уберет, не переживай. А даже если и увидят. Ты правда думаешь, что Химеко так просто подойдет к тебе с претензией, если ввалится в самый дальний закоулок своего драгоценного Экспресса и увидит как некая нежелательная личность зажимает их драгоценного господина Вельта? Архив забирается ему под джемпер и начинает методично раздевать, пока Вельт прячет лицо в чужое плечо. Происходящее кажется миражом. Вельт надеется, что это его “кажется” так и останется робким и ничем не оправданным страхом. Архив же — Архив всеми силами доказывает обратное. И оттесняет Вельта еще глубже в комнатушку, где ни ламп, ни окон, только вырисовываются смутные очертания дивана. Вельт старается припомнить — а был ли диван тут раньше? Но Архив словно бы поставил перед собой цель выбить из чужой головы все ненужные мысли. И выходит у него чертовски хорошо. Вельт напоследок, перед тем оказаться в спасительной и всепожирающей темноте, все же смотрит в глаза Архива. “Спасительной” — без капли иронии и насмешки. Потому, что до сих пор, даже спустя столько лет, Вельту не ясно — что он такого сделал, сказал и сотворил, чтоб на него смотрели вот так. Архив никогда не закрывает глаза, не зажмуривается и не отводит взгляд. Лишь жадно всматривается в чужое лицо, словно в его голове — скорее в ядре — в диспетчере задач всегда работает сложная аналитическая программа. И названа она его, Йоахима, именем. Архив — непростой любовник. Не то, чтоб у Вельта был большой послужной список, но возвращаться “в строй” с таким непростым случаем было, как минимум, испытанием. Руки Архива касаются Вельта так, как — Архив и это высчитал — Вельту нравится. Его целуют так, чтоб у него, у Вельта, перехватило дыхание на добрую пару минут. Даже этот полумрак — и тот был частью одного большого плана Архива Пустоты. Все учел — не прикопаться. И это сбивало, сбивает, с толку. Вельт же дает Архиву то единственное, что тому нужно — себя и все свои эмоции. Разрешает самому себе оставить где-то за дверью ворчливые полутона голоса, дать волю рукам и сжимать в пальцах светлые пряди. И если и хмурить лоб, то только потому, что ему нестерпимо хорошо. Потому, что Архиву совершенно плевать на удовлетворение нужд собственного тела. Тех словно бы и нет. И нужно ему лишь это — видеть, как под его руками рассыпается на атомы чужая душа. А после — собирается сызнова. Видеть каждую эмоцию через морщинки в уголках глаз, чувствовать как в гортани застывает последний стон и касаться груди там, где от ответных чувств звонким хрусталем звенит почти что сестринское ядро. Вельту потребовалось время, чтоб понять все это, уложить в голове и отключить невольное желание объяснить все скупой человеческой логикой. Он наивно полагал, что эгоизм Архива неожиданно поступился собственными принципами и уложил Божественный Ключ в постель Вельта исключительно из-за никому неизвестной причины, обрекая на скуку и неудовлетворенность как минимум одного из них. Какая же глупость. Вовсе не достойная ни одного из них. Вельту до сих пор не ясно, что он такого сделал, сказал и сотворил, чтоб на него смотрели вот так. За 80 лет во множестве чужих взглядов отражалось многое: на него смотрели с жалостью и горечью, с тоской и затаенной нежностью, с робким мечтанием и наивной влюбленностью, с непониманием и почти что ненавистью. Каждый из взглядов был отражением войны и трагедии, каждый — написал свою ремарку в книге жизни под названием “Вельт”. Что же в нем видел Архив — вопрос со звездочкой и с перспективой на диссертацию. А может и нет, думает Вельт и разрешает снять с себя куда больше, чем просто одежду. Потому что когда на нем не остается ничего — ни прошлого, ни будущего, ни героических смертей, ни безусловной любви к миру — во взгляде Архива все остается как и прежде.