Длинные ночи, короткие дни

На памяти Чарльза было много ночей, которые он провёл не смыкая глаз из-за разговоров — будь они с кем-то или с самим собой. И всё это началось из-за одного человека. Из-за Эрика Леншерра, что переступил порог класса, посмотрев на всех остальных и ни на кого одновременно, а после представился и прошёл за единственное свободное место в центре кабинета. И он повернулся на Чарльза, всего на секунду задержав свой взгляд. Секунды хватило, чтобы Чарльз не смог выбросить этот момент из головы. **** 3 сентября, 1983 год Эрик Леншерр был пижоном. Разъезжал на дорогом байке, абсолютно не заботясь о своей безопасности и пренебрегая безопасностью остальных. На нём была кожаная куртка, и редкая, но дурацкая ухмылка, из-за которой каждая девчонка мечтала сесть на его байк сзади, прижимаясь грудью к его спине, и ехать так далеко, насколько позволит бензин в баке. Жалкое зрелище, если так рассудить. Эрик Леншерр курил, причём постоянно, и это раздражало всех учителей. Эрик Леншерр был мутантом. Чарльз это знал, он чувствовал. И это вызывало в нём неподдельный интерес. Ведь в школе было три мутанта — Эрик Леншерр, Рейвен и Чарльз Ксавье. И никто об этом не знал. И это, сказать честно, было на благо. Мутантов не существовало. Такого определения не было вовсе, а если кто-то и пытался публично о нём заявить, то сразу же получал миллион опровержений от учёных. Были неординарные люди с врождёнными патологиями. Например, в Аляске проживал мужчина с шестью пальцами на левой руке. Но ради всего святого, разве он являлся мутантом? Нет. Просто человек с шестью пальцами. Так и Чарльз был просто человеком с телепатией. Так и Рейвен была просто человеком, что меняет свой внешний вид как змея. Так и Эрик Леншерр был просто человеком… чью мутацию Чарльз не знал. Они ходили вокруг друг друга, перебрасываясь взглядами на уроках истории и химии. Потом они начали здороваться. Один раз, на истории, даже сели друг с другом, но не сказали ни слова — Чарльз не знал причины, но почему-то не смог ничего произнести, словно слова в нём закончились. Но так и не познакомились. Не представились, не пожали руки, не договорились как-нибудь встретиться или пересечься где-то. — Он горячий. — однажды вечером сказала Рейвен, откинувшись на свою кровать, мечтательно вздыхая. Чарльз фыркнул, закатил глаза. Ну конечно. У него просто кожаная куртка, чёрный байк и дурацкая ухмылка. Но Рейвен и этого хватало, чтобы не сводить с него взгляда. Чтобы все вечера рассказывать Чарльзу о том, какие различия сегодня были у Эрика Леншерра, ведь например вчера у него была другая обувь, а волосы казались более уложенными. Ерунда, да только… Чарльз тоже наблюдал за ним. Пристально, внимательно. В конце концов Эрик Леншерр был мутантом — Чарльз чувствовал это своей телепатией, а ещё новеньким прямо в выпускном классе. А ещё Чарльзу хотелось узнать о нем больше. Откуда приехал, почему именно сюда, откуда его родители взяли деньги на частную школу, какая у него мутация, о чём он думает, каких принципов придерживается, какая у него мораль, умеет ли он играть в шахматы, как давно он ездит на байке, почему куртка так хорошо на нём сидит, почему его ухмылка такая притягательная. Начало восьмидесятых не сулило ничего хорошего. Во-первых, потому что Чарльз Ксавье был мутантом. Во-вторых, потому что Чарльз Ксавье был педиком. В-третьих, потому что Эрик, мать его, Леншерр. И уже этих причин было достаточно, чтобы не спать всю ночь. **** 23 сентября, 1983 год — Я хочу куда-то выбраться, — Рейвен тяжело вздохнула. — Мне кажется, у меня скоро взорвётся голова из-за учёбы. — Ты у меня постоянно списываешь, — опровергнул Чарльз, — Чего ей взрываться? Рейвен цокнула языком, оставшись недовольной такому ответу. — Это был намёк, если ты не понял. Чарльз оторвал взгляд от тетради, где он уже десять минут писал и заполнял таблицу по истории. Даты слева, события посередине, последствия справа. — Намёк на что? Рейвен казалась возмущённей некуда, но вместо очередного разочарованного вздоха только наигранно-мягко улыбнулась. — На то, что мы сегодня пойдём к кому-то в гости. Это была четвёртая пятница сентября. По пятницам, особенно в первые недели, на Хэллоуин, ближе к Рождеству и концу учёбы их одноклассница Мария Уильямс устраивала что-то вроде вечеринок. Её отец был невероятно богат, однажды Эмма невзначай бросила «нефтяной наследник», и этого хватило, чтобы раз и навсегда вырезать у себя в памяти её достатки. Также её отец много работал и был в разъездах. А матери вроде как было плевать на то, что происходит в доме. А если приходящие в дом были из элитной школы дочери, то тем более. Лишь бы не всякие уличные отбросы. Мария один раз всерьез пожаловалась на кризис после войны, и на то, как её семья от этого пострадала — кажется, Чарльз подавился ланчем слишком заметно, раз теперь на вечеринки его никогда не звали. Но вот Рейвен звали. Но ходить туда одной ей не нравилось — она чувствовала себя неловко, не могла влиться в разговоры и найти себе компанию. — Рейвен, я не хочу видеть Марию шестой раз за неделю. — Там будет Эрик! Чарльз снова оторвался от тетради. Он уже битую минуту не мог дописать элементарные вещи. — Я так понимаю, это единственная причина, почему тебе приспичило туда заявиться. Чарльз был прав, поскольку Рейвен заткнулась. Краем глаза он заметил, как Рейвен приняла своё истинное обличье — первым рефлексом было посмотреть на окна и удостовериться, что шторы плотно закрыты. Вторым — нахмуриться и проверить взглядом, закрыта ли дверь. Третьим — найти разум мамы, отчима и мисс Маргарет. Приемлемо. Ладно. — А если я приду туда как… кто-то другой? — похоже, Чарльз так и не допишет историю сегодня. Он посмотрел на Рейвен. На её кровати вместо сестры сидел Фрэнк Синатра. — Ага. — хмыкнул Чарльз. — Попросят тебя что-нибудь спеть, а ты не умеешь. Фрэнк нахмурился. А после нахмурилась и Рейвен, когда оболочка знаменитого певца спала. — Ты подумала, что мы маме скажем? Она не любит, когда ты уходишь вечером. — Вообще-то она не любит и когда ты уходишь. Чарльз подавился смешком: — Ох нет, как раз это она обожает. Рейвен не разделяла его точку зрения, и Чарльз это знал даже не благодаря телепатии. На самом деле Шэрон Ксавье не любила никого, кроме себя самой. Она была искусной художницей, невероятным человеком искусства. Вышла замуж она очень рано — едва исполнилось восемнадцать. Такая спешка была проста — нужно было скрыть постыдную, но случайную беременность. Избранником для свадьбы стал далеко не тот человек, от кого была беременна Шэрон, и это было лучшим исходом. Та случайная интрижка не принесла бы богатства. А вот перспективный адвокат, друг семьи, ещё как. Чарльз Фрэнсис Ксавье по документации родился недоношенным на полтора месяца, иначе сроки родов и свадьбы не совпадали. И всё было неплохо, вплоть до момента, пока тот самый адвокат не оказался типичным американцем. Частота синяков отображалась в частоте красного цвета на новых полотнах Шэрон. Поэтому все картины вдруг стали кровавого оттенка. Поэтому Чарльз, главный виновник неудачного брака, стал таким невыносимым для женщины. Рейвен тоже не была желанным ребёнком, Шэрон забеременела второй раз через месяц после первых родов — и не потому что хотела (именно из-за этого они ходили в один класс. Разницы-то всего десять месяцев). Но если Рейвен всей этой истории не знала, — Шэрон берегла своё дитя от жестокой правды, — то Чарльза беречь было не от чего. Он мальчик, он должен понимать больше и должен нести больше ответственности. Даже после того, как адвокат-американец скончался. И у этого были плюсы. Даже в смерти адвоката-американца, и в участи не совсем любимого ребёнка. Чарльз мог уйти, мог остаться, мог не отчитываться и учиться совсем плохо или не учиться вовсе. А вот Рейвен нужно было строго отпрашиваться, потому что за неё переживали. — Ты просто старший, — любимая отговорка Рейвен, чтобы не замечать кардинальное различие в отношении. — И тебе больше позволяют. — Но идти-то хочешь ты, а не я. Рейвен вдруг опустила взгляд. Она отказалась смотреть на Чарльза и осторожно вздохнула, словно заранее прося прощения. Она была похожа на обиженного и расстроенного щенка. Чарльз знал этот взгляд и это выражение лица, и весь этот внешний вид. — Рейвен, нет. — Чарльз, ну пожалуйста! — Рейвен вскочила с кровати. — Я сделаю всё, что угодно! — Нет, Рейвен, ты не притворишься мной, чтобы выйти из дома! — Рейвен посмотрела на дверь, не желая, чтобы возглас Чарльза услышал кто-то посторонний. — Я не хочу весь вечер просидеть у себя в комнате и придумывать отговорки по поводу того, где ты или почему я дома! — Чарльз, — голос Рейвен вдруг переполнился серьёзностью. — Ты мне брат или как? Это было возмутительно! Да ещё и эта наглость! — Что я, по-твоему, должен буду сказать матери? Рейвен пожала плечами, но ответ у неё всё-таки нашёлся. — Используй телепатию. В чём проблема? — Я не могу её контролировать, Рейвен, и ты это знаешь. — голос Чарльза прозвучал жёстче, чем он планировал. И Рейвен это заметила. Но не заметил Чарльз, а оттого и продолжил в том же тоне. — И ты знаешь, что я не хочу это обсуждать. И я не пойду на вечеринку, потому что не хочу умирать от мигрени, и не хочу проникать в разум матери, чтобы создать иллюзию в ущерб себе. Уж прости. Чарльз взял свои тетради и вышел прочь из комнаты Рейвен, захлопнув дверь. Кулаки сами собой сжимались. Сами пальцы трясло от гнева. Как она может просить о таком, даже когда знает, чего это ему стоит?! В своей комнате было свежо — Чарльз не закрыл окно, и оттого прохладный воздух ударил ему в лицо, заставляя осторожно вздохнуть и резко выдохнуть. Чарльз закрыл окно. Он посмотрел на свой письменный стол, который был не таким убранным, как стол Рейвен. На его столе были разбросаны канцелярские принадлежности, тетради, записки, смятые бумажки, книги и учебники. Чарльз взял толстенький роман, что начал читать да не закончил. Чарльз и не пытался читать — скорее отвлечься. Одна страница, вторая. И плевать, что он не понимает смысл строк, потому что мысли вертятся где-то далеко. Чарльз чувствует, как разум Рейвен ощущается огненным шаром сожаления, как она мнётся в чувстве вины в своей комнате, как остро ощущает сожаление. Чарльз чувствует, как она движется. Как выходит из своей комнаты и останавливается в коридоре, всего в нескольких метрах от спальни Чарльза. «Входи» — мыслями разрешает ей Рейвен, и она повинуется. Рейвен подходит ближе, пока Чарльз показательно держит книгу раскрытой. Он не смотрит на Рейвен, он смотрит в книгу. Вот только глаза его по строчкам не бегают. Стоят на одной точке. Рейвен садится на край кровати. — Да, извини, это было глупо. — быстро соглашается Рейвен. — Ну всё, Чарльз, прекрати! Я поняла. Мне… я правда… я… — Иди. — говорит Чарльз. — Иди уже туда, куда ты там собиралась. Я что-нибудь придумаю. Брови Рейвен высоко взлетают, а губы искажаются в удивлении. Её мимика не очень чёткая, когда она в своей привычной блондинистой оболочке, но сейчас она кажется невероятно эмоциональной. Или, возможно, Чарльз просто слишком ярко её чувствует. — Спасибо. — Рейвен улыбается, а после берёт Чарльза за руку, заставляя того оставить ненужную книгу в покое. — Спасибо большое. Она выходит из комнаты, осторожно закрыв дверь, и в последний момент перед тем, как дверь всё же захлопнулась, Чарльз видит себя на месте Рейвен. Чарльз чувствует, как счастье, трепет и радость переполняют девушку, когда та идёт по лестнице, встречаясь с матерью на кухне, и уходит из поместья. Чарльз не спит всю ночь, потому что волнуется за сестру, потому что мать может искать её в поместье и Чарльзу придется «что-нибудь придумывать», потому что он всё ещё зол, пусть и уступил Рейвен. **** — Чарльз, боже, ты не представляешь. — Рейвен осторожно приходит к нему в комнату, когда время переваливает за час ночи. Её глаза горят двумя огнями. Возможно, этого света хватило бы, чтобы осветить весь мир. Она улыбается так искренне, что Чарльз и сам начинает улыбаться, забыв, что эмоции не принадлежат ему. Её сердце колотится в волнении и сердце Чарльза тоже стучит в унисон с ним, потому что, наверное, произошло что-то невероятно хорошее. — Я целовалась с Эриком Леншерром! — она почти что переходит на взбудораженный крик. — Я знаю, какая у него мутация! Улыбка медленно сползает с лица Чарльза. — Что? Чарльз чувствует себя абсолютно сконфуженным. — Там было не много людей, буквально парочка, и мы все общались о какой-то ерунде… — рассказывает Рейвен, то и дело поправляя края своей одежды. — А Эрик отошёл на кухню, чтобы взять себе воды, потому что пиво ему не понравилось, но Чарльз, ты не подумай, никто не напивался. И я сказала, что тоже хочу воды, и пошла следом, а он сказал, что давно наблюдал за мной, и это было немного неожиданно, но я ведь тоже за ним наблюдала, так что это закономерно… Чарльз чувствует тянущее опустошение от всего этого рассказа. Он кивает, чтобы Рейвен не подумала что-то не то, но она даже и мысли такой не допускает — она болтает без умолку, о каждой мелочи. — …и тогда я приняла свой вид, и Чарльз… — Рейвен вздохнула. В её глазах блестели не огни, это были слёзы восхищения. — Он сказал, что я прекрасна. И… — она смущённо улыбнулась, опустив взгляд. — И тогда я его поцеловала. И он был не против. Рейвен целовалась с Эриком Леншерром. И это она узнала о его способностях. Это ей он рассказал, потому что она ему понравилась, и потому что он за ней наблюдал. Он назвал её прекрасной. — Так… А какая у него сила? Рейвен удивлённо моргнула. — Я же только что сказала, — немного обижено произнесла она. — Металлокинетик он. Мастер металла. Когда Рейвен уходит к себе, Чарльз всё равно не засыпает. Горечь остаётся где-то глубоко в горле, и Чарльз никак не может сглотнуть этот ком. И потому что Эрик Леншерр — металокинетик, и потому что он запал на сестру Чарльза, и потому что голова болит до чёрных пятен перед глазами, а из носа идёт кровь до самого утра. **** 5 октября, 1983 год Чарльз смирился с тем, что Рейвен на ланче сидит с Эриком, довольно быстро. Также он смирился и с тем, что Рейвен пропадает на всех переменах. Так продолжалось две недели, пока однажды, убежав по звонку к шкафчикам, Рейвен не вернулась уже с Эриком Леншерром, что шёл невероятно близко к ней, положил одну руку ей на плечи, приобнимая. Чарльз сидел на улице, ёжась в прохладной куртке, наблюдая за сестрой и её… парнем, наверное. — Думаю, нам стоит познакомиться поближе. — сказал Эрик Леншерр, и улыбнулся так, как улыбался Рейвен каждый день у выхода за территорию школы. — Расскажешь мне все секреты Рейвен, а? Чарльз без энтузиазма согласился. Они пожали руки, обменялись парой дежурных фраз про погоду. Рейвен бегала взглядом с Эрика на Чарльза, не понимая причины напряжения. — Ты должен будешь прийти к нам. Помнишь, миссис Томпсон сказала, что нужно будет работать в паре? Можем сделать тот проект вместе. — предложила Рейвен. И она смотрела на Эрика. Она предлагала ему парный проект. А Эрик смотрел на Чарльза и зачем-то снова криво улыбнулся, а после согласно кивнул. — Конечно, — посмотрел он на Рейвен. — Думаю, в субботу я смогу заехать. Может, до этого погуляем где-то в городе? Рейвен закивала головой. — Я знаю пару хороших мест. Знаешь, было бы хорошей идеей обменяться домашними телефонами… Чарльз тяжело вздохнул. **** 7 октября, 1983 год Это было ужасной идеей. Откровенно говоря, это был сущий кошмар. Теперь телефон всегда был занят, к нему невозможно было подойти, ведь Рейвен в любую свободную секунду звонила Эрику, и Эрик брал трубку. А ещё каждая перемена провратилась во что-то очень долгое и невыносимое. Они сидели возле Чарльза, держась за руки. Ничего непристойного, боже упаси! Рейвен бы не позволила перейти на непристойности. Но даже невинных прикосновений казалось слишком много. А в особенности эмоций, чувств и мыслей, которыми были переполнены они оба. И люди вокруг. Конечно, это событие не осталось незамеченным. Чарльз не желал, чтобы на них обращали повышенное внимание на постоянной основе — это было опасно с точки зрения их конспирации и игр в «Я — это просто человек, Рейвен, моя сестра, — просто человек». Но теперь это было так. Рейвен тусовалась с Эриком, Эрик на всех переменах тусовался с Рейвен. И из-за того, что они были возле Чарльза, его тоже приравнивали к их маленькой группке. Поэтому теперь Мария звала на вечеринки и Чарльза, так, для галочки. Ближайшая суббота настала довольно быстро. Сентябрь закончился за кратчайшие сроки, а вот октябрь никак не смел торопиться, заставляя Чарльза сполна насладиться счастьем сестры, удовлетворением Эрика Леншерра, а также прелестями вечно занятого телефона. А также бессонницей. На улице послышалось рычание двигателя. Байк. Этот звук слышался, потому что Чарльз не закрыл окно. И потому что сегодня была суббота, а значит и тот дурацкий проект, который Рейвен сделает с Эриком в команде. Свой проект Чарльз уже сделал — в гордом одиночестве, отказавшись от пары. Учительнице было плевать. Всем остальным тоже. Чарльз выглянул в окно. Эрик, как всегда, гонял без шлема, словно голова у него железобетонная. И Рейвен тоже, потому что она часто не думала о последствиях. Ладно ему себя не жалко, Чарльз и не должен был беспокоиться об Эрике, но не переживать о такой опасной езде из-за сестры уже было сложней. Чарльз закрыл глаза, улавливая три сознания на кухне. Четвертое сознание, мисс Маргарет, маячило в библиотеке. Чарльз как можно аккуратнее оказался в разуме матери. — …приятная неожиданность! — женщина улыбнулась так широко, как могла. В её руке был бокал вина, который оставался неизменной частью её образа. — Это Эрик Леншерр, мы будем делать проект по литературе. — Леншерр… — протянула Шэрон. В её голосе звучала нотка допытливости. — Какая интересная фамилия. Немецкая? — Сложно сказать, — честно ответил Эрик. — Думаю, в ней, и в моём роде смешано столько наций, что легче назвать её американской. Шэрон рассмеялась. — Ладно уж, — с таким же очарованием говорила она. — Идите наверх. Но, Эрик, вы обязаны остаться на ужин! — Конечно, миссис Ксавье, как я могу вам отказать? Дальше нет смысла подслушивать — Чарльз всё равно слышит, как они поднимаются по лестнице, и чувствует, как два сознания движутся в комнату Рейвен. Одно сознание — счастливое настолько, насколько можно представить, второе — несколько сдержанней. Чарльз перебирает в голове несколько занятий, которыми можно скоротать время. Можно было бы позвать какого-то знакомого — у Чарльза были друзья, были знакомые, были люди с которыми он общался так или иначе с некоторой продолжительностью и паузами. Просто большинство из них хотели быть в компании, а Чарльз же в свою очередь плохо выносил толпы. От чужих чувств, недосказанностей, личной драмы и мыслей начинала болеть голова уже на второй час. Да и близко дружить с кем-либо Чарльзу было сложно. Чувствуя расположение к кому-то, он переставал так жестко ограничивать свои способности, расслаблялся, позволял нитям телепатии лениво окутывать людей по близости и занимать всё пространство вокруг. Это было высшей степенью доверия, точкой, что обозначала полный комфорт Чарльза. И, чаще всего, такой близкий контакт разочаровывал. Оказывается, люди лгали чаще, чем говорили правду. Имели свои, хоть и личные, но доступные для Чарльза секреты, с которыми он не всегда был готов мириться, даже если официально не должен был об этом узнать. Мнение человека о нём вдруг оказывалось не таким, как Чарльз себе представлял. Или при таком глубоком использовании способностей человек на подсознательном уровне начинал использовать обратную связь телепатии и черпать то, что принадлежало Чарльзу. Заставлять что-то забыть, подменивать воспоминания, изменять в них самые мелкие детали — это было зоной ответственности Чарльза. Та его способность, которую он смог изучить достаточно, чтобы пользоваться без какого-либо вреда для другого человека и для себя самого. Поэтому никто из тех, с кем Чарльз испытал разочарование от стыковки сознаниями уже и не помнили того, что вдруг испытывали в два раза больше эмоций, а в их головах кто-то копался. Идея свалить из дома к друзьям отменилась. Делать домашку и прилежно читать не хотелось тоже. Чарльз всё чаще начинал чувствовать себя кем-то вроде домашнего растения, что стоит на подоконнике и заботливая хозяйка, в данном случае Рейвен, иногда поливает его и изредка что-то рассказывает. Во всём виноват этот Леншерр. Плевать, что он мутант, и что он, возможно, довольно-таки интересный, и что Чарльз не может отвести от него взгляд из-за этой чёртовой кожаной куртки (которая не по школьной форме, из-за чего учителя всё никак не простят ему такую вольность), всё равно Леншерр остаётся виновным, ведь именно он забирает Рейвен. А ещё возил её без шлема на своём херовом байке. Было бы хорошей идеей выбраться из дома. Пройтись куда-то. Может, зайти в лес, что был неподалеку, побродить там и вернуться. Чарльз посмотрел на свой блокнот, и закинул его в сумку вместе с простым карандашом. В дверь постучались, заставив Чарльза резко обернутся. Ни Рейвен, ни мать никогда не стучались. Но это же не может быть… Дверь открылась, и на пороге появился Эрик. — У тебя ручки не найдётся? — Эрик вошёл в комнату, и закрыл за собой дверь. — И здравствуй. — Ага. Чарльз не знал, на что конкретно поддакнул, но продолжил просто стоять возле письменного стола, не предпринимая попыток найти ручку или поздороваться в ответ. Эрик нахмурился. — Ты в порядке? Секунда молчания, перед тем как Чарльз снова это скажет: — Ага. Чарльз кашляет в кулак и отворачивается к столу. Разбросанные на нем вещи плохо помогают найти хоть что-то, и в поле зрения Чарльза попадают только какие-то блокноты и тетради, что исписаны и изрисованы. А также какие-то краски, которыми он не пользовался уже полгода, и кисти, которые он небрежно кинул на стол, и оу, это та расчёска, про которую Чарльз думал, что потерял. Чарльз сдавленно шипит, понимая, что запасной ручки он сейчас не найдёт, поэтому подхватывает с пола школьный портфель. Внутри портфеля такой же хаос, что и на столе. Но ручку найти всё-таки удаётся. Чарльз подходит к Эрику, протягивает маленькую вещицу (ассортимент которых нужно срочно пополнить). Эрик берёт ручку, касаясь своими пальцами пальцев Чарльза. — Спасибо. И продолжает стоять. Чарльз вопросительно приподнимает бровь, скрещивая руки на груди, всем своим видом крича «Вам что-нибудь ещё? Чай? Кофе? Указать, где у нас находится выход?». Эрик Леншерр почему-то ощущается невероятно нервным. Чарльз прикасается к нему ментально, и лишь этот невинный жест, почти что случайный, Чарльз чувствует, как ожог — настолько сильные в нём эмоции. Точнее и описать нельзя. Эрик Леншерр будто бьётся током. От этого в висках резко появляется глухая пульсирующая боль, что также быстро пропадает, стоит Чарльзу отпустить телепатию от Эрика. — Я хотел поговорить. — наконец произносит Эрик. Ох, а это интригует. Интересно, о чём же зайдёт разговор? Если он прямо сейчас, на манер джентльмена из восемнадцатого века, спросит у Чарльза по поводу замужества его сестры, то Чарльз задушит его самобичеванием и обречет на мигрень, как проклятие на следующий месяц. Картинка кажется такой живой, что Чарльз еле заметно улыбается, хоть улыбка и кажется скорее истеричной. — О чём же? — Я тебе не нравлюсь. Чарльз не знал, что ступор и впрямь может сковывать мышцы. Его брови взлетают вверх, не заставляя за собой ни капли той вопросительности, что была ранее. Какая здесь может быть вопросительность, если Эрик так уверен и так прямолинеен?! Ночи, проведенные в безмолвии, потому что сказать самому себе было нечего. Проведенные лёжа на кровати, и не зная, куда себя деть. Проведенные с единственным человеком в голове, ведь всё началось именно с него. Проведенные под лунным светом, чьи лучи проникали сквозь окно. Чей свет стал свидетелем слишком многих событий — и нервно постукивающих пальцев, и закрывание глаз ладонью, и зависть, что разъедала изнутри, и стыд, что был из-за зависти и из-за своих глупых чувств. Чарльз слишком много чувствовал к Эрику Леншерру, чтобы сказать, что он ему не нравится. Но вместо этого, вслух Чарльз начал говорить о другом: — Ты встречаешься с моей сестрой, — Чарльз начал загибать пальцы левой руки, считая вслух. — Возишь её без шлема, и она без ума от тебя. Ты новый человек в классе и в округе, никто из наших знакомых ничего о тебе не знает, и ты создаёшь о себе неопределенное представление и сомнительный образ. Мне продолжить? Эрик посмотрел в пол, усмехаясь каким-то своим мыслям и словам Чарльза. — Вот что ты обо мне думаешь? Сомнительный образ и неопределенное представление? — он поднял свой взгляд на Чарльза. Глаза у него были серыми. Такие же, как всегда до этого. Но почему-то Чарльзу показалось, что сегодня они всё-таки чем-то отличались. Словно они были немного светлее чем обычно, словно слегка ярче. — Я просто хотел сказать, что да, я только приехал, и у меня нет друзей или знакомых. И я один. И я не против обзавестись общением, — «Точно, — вдруг пришло в голову Чарльза, — Туман». Плотный туман был именно тем цветом, которым можно было определить цвет глаз Эрика Леншерра. Но сейчас его глаза были как туманная дымка, а не то серое полотно, как всегда до. Такое обычно бывает рано утром, когда солнце ещё только встаёт, и солнечный свет рассеивает его. — Я имею ввиду, что я могу быть не просто «тот чувак, что встречается с твоей сестрой». Эм, ладно, я наверное пойду. Просто хотел сказать, что нам не обязательно враждовать, или что ты там себе понапридумывал, раз смотришь на меня, как маньяк… Чарльз удивлённо моргнул, когда Эрик сделал шаг в сторону двери, намереваясь уйти обратно в комнату Рейвен. — Как маньяк? Что ты имеешь ввиду? Эрик фыркнул. — Пока я говорил, ты так смотрел на меня, будто хочешь выколоть этой ручкой мои глазные яблоки. Чарльз опешил. Какое беспочвенное обвинение! — Я просто внимательно слушал. Эрик снова посмотрел на Чарльза, и в его взгляде читалась улыбка и что-то ещё, что Чарльз никак не мог рассмотреть, не используя силу (а пользовать её в отношении Эрика Леншерра не хотелось). — Теперь это так называется? Ну, я запомню. Уже когда дверь почти что закрылась за спиной Эрика, Чарльз успел крикнуть: — Шахматы умеешь? Могли бы сыграть… Когда ты там сможешь. Эрик ничего не ответил, оставляя Чарльза наедине в его же комнате. **** Ужин прошёл в размереном разговоре матери с Эриком. Иногда что-то говорила и Рейвен. Всего два раза поднял свой взгляд отчим, но не сказал и слова, предпочитая быстро уйти к себе в кабинет — он разделял желание Шэрон собираться всем вместе за столом, и пытаться строить из себя счастливую и дружную семейку. Чарльз его понимал, и даже принимал его сторону в этом вопросе. Но всё-таки он сдержал в себе желание ответить «Я не голоден», и не явиться к ужину вовсе, посчитав это слишком грубым и неуместным — уж точно не теперь, когда Эрик первым подошёл к нему, и попытался… Подружиться? Чарльз не мог охарактеризовать их разговор, ведь именно Эрик его начал, и он же закончил. — А как прошёл твой день, Чарльз? Чарльз еле заметно нахмурился, посмотрев на мать. В ней было мало искренности, хотя улыбка и казалась довольно милой. Но Чарльз чувствовал ложь или фальшь. А Шэрон Ксавье, в основном, разговаривала только двумя этими определениями. — Да, Чарльз, как прошёл твой день? А вот Эрик был искренним. Особенно в своей насмешке, что была как в его взгляде, так и в голосе, так и в каждом его жесте. Что за чёрт?! Они же нормально поговорили и даже пришли к чему-то! — Нормально. Такой короткий ответ не устроил Шэрон, так что она продолжила попытку разговорить сына: — Ну а как дела в школе? — Не знаю, — пожал плечами Чарльз. — Сегодня суббота. Эрик хмыкнул в стакан с водой, почти что подавившись ей. «Лучше б подавился, — пронеслась мысль у Чарльз. — Может, тогда бы от меня отстали». — Нет, ну а всё же? — настаивала Шэрон. Чарльз честно не понимал, чего конкретно от него хотят. Рассказать про каких-то знакомых и друзей? О школьной программе? О домашке? Чёрт возьми, они все втроём учатся в одной школе, в одном классе, почему об этом всём должен говорить именно Чарльз? — Всё как обычно. — Чарльз многозначительно посмотрел на Рейвен, послав ей по ментальной связи, что у них образовалась много лет назад, свою мольбу о помощи. Рейвен, спрятав свою улыбку, еле заметно кивнула ему, а после сама посмотрела на Шэрон: — Миссис Линкольн, мне кажется, ненавидит всех женщин и девушек. — разочаровано вздохнула Рейвен. — Нет, ну правда, она всегда так пристаёт к нам по поводу внешнего вида или нашей деятельности, в то время, как парни вообще могут не волноваться! — Привыкай, — со знанием своих слов ответила Шэрон, поднося бокал с белым вином ближе к себе, рассматривая, как жидкость в нём покачивается из стороны в сторону. — Этого избежать не выйдет. Шэрон ушла в свои мысли, больше не обращая внимания ни на своих детей, ни на своего гостя. Гость тем временем уж слишком часто поглядывал в окно, словно рассматривал его, как удачный вариант отхода. — Школа устраивает бальный вечер в честь Хэллоуина. Там, где я жил раньше, его не особо праздновали. Зрачки Шэрон сузились, фокусируясь на речи Эрика. Эрик Леншерр был из Германии, при этом сам немцем не являлся. Нечто подобное он сказал в один из первых дней в школе, когда учитель настоял на паре слов о себе, и так, чтобы они включали в себя что-то более информативное, нежели имя с фамилией. — Да? — интерес в Шэрон, как показалось Чарльзу, разгорался. Её мысли буквально кричали о возможности посплетничать о новых людях, а также найти вдохновение в каком-нибудь рассказе. — Откуда ты со своей семьей приехал? Чарльз, который до этого безучастно переживал ужин, ковыряясь в тарелке без особого энтузиазма, вдруг замер, желая услышать от Эрика хоть что-то цепляющее. Чарльз и так знал о нём несколько мелочей. Но этого было недостаточно. Хотелось дотронуться до своего и его виска для лучшего контакта, хотелось секунда за секундой просматривать все важные моменты его жизни, увидеть всё то, что сделало из Эрика Леншерра того, кто он есть сейчас. Хотелось увидеть способность в полной мере, хотелось понять, что значит «Магнетизм» не в теории, а на практике. Хотелось слушать-слушать-слушать-слушать столько, сколько Эрик Леншерр будет готов сказать, а когда его слова закончатся и останутся только бесформенные чувства и мысли — Чарльз бы подхватил их, впитал в себя, почувствовал так, как чувствует он. Само это желание казалось таким же естественным, как и желание дышать. Да, именно так. Хотелось вдоволь надышаться Эриком Леншерром. — Я с моим отчимом успели много где побывать. Главным образом во Франции, там мы пробыли больше всего. Но сам он — американец, так что в итоге мы оказались здесь. Эрик отзывался об отчиме с холодом. Не сказать, что сам Чарльз питал много положительных чувств к своему отчиму, но Гарольд иногда вызывал в нём чувство уважения, пусть в основном это и была жалость или безграничное безразличие. Но пальцы Эрика чуть сильнее сжались на вилке, когда он заговорил об отчиме. Да и вся атмосфера, что витала вокруг него, из серого цвета приобрела синеватый. Отталкивающий. Чарльз сосредоточился на этом. — С отчимом? — переспросила Шэрон. — Отца своего я не помню, а мама… Она погибла. Шэрон сочувственно вздохнула, широко распахивая глаза. Чарльз нахмурился, рассматривая вилку в своей руке. Ну уж нет, ему не могло это просто так показаться. Столовый прибор определённо нагрелся. — Как это случилось? Шэрон не умела остановиться. Эмпатия, как таковая, отсутствовала в ней вовсе. Чарльзу хотелось сказать что-то, чтобы закончить разговор. Или чтобы начать ссору с ней из-за собственной грубости. Потому что прямо сейчас это было ещё грубее, нежели всё то, что мог бы сказать ей Чарльз. Ох, а сказать он мог многое. Но Эрик не промолчал. Чарльз смотрел на него неприлично долго и пристально. «Скажи ей, что это личное. Она не отстанет». Чарльз никогда ни с кем не разговаривал по телепатической связи, кроме как с Рейвен. Его голос, должно быть, звучал тихо и едва различимо. И он не должен был этого делать — Эрик ему никто, он даже не знал (если конечно Рейвен не постаралась), что Чарльз мутант. Но Эрик вдруг дернулся, встретился взглядом с Чарльзом. И, не сводя с него глаз, ответил Шэрон: — Пять лет назад. В результате… — выражение лица Эрика не изменилось. Оно оставалось таким же, как если бы он говорил о погоде или о школьном бале. И голос его не дрогнул ни разу. Но столовый нож в левой руке Чарльза вдруг начал гореть огнём, заставив Чарльза одернуть от него руку. Вилка возле тарелки Рейвен мелко дрожала. Если бомба могла бы быть человеком, она была бы Эриком. От неё исходила бы атмосфера тёмно-синего цвета. От неё исходило бы волнами чувство опасности, предупреждения. Она бы сглатывала слюну, сжимала бы кулаки до побелевших костяшек, она бы смотрела на Чарльза. И Чарльз бы задыхался, смотря на неё. Ведь как он может вздохнуть, когда Эрик Леншерр завязывает на его шее удавку из собственных мыслей, чувств, неясных воспоминаний и боли? Если Чарльз тонет в глубоких водах гнева и мутном омуте страха? «Успокой свой разум, Эрик.» А после ещё раз, другое послание: «Ты не один, Эрик, ты не один.» Эрик кашляет в кулак. И вдруг эти воды пропадают, словно испарившись всего за секунду. Прочный блок сознания, что и до этого стоял в разуме Эрика Леншерра, вдруг настолько отчётливо ощущается, что Чарльз уверен, что потерял один из органов чувств. — В результате болезни. Она болела долгое время. Шэрон покачала головой, а Рейвен прильнула к нему ближе, накрывая его ладонь своей. Но именно на Чарльза смотрел Эрик. Именно Чарльза он душил всем своим существом, и именно Чарльз помог не задохнуться ему самому. И Чарльзу плевать, что он не сможет передать Эрику слова через ментальную связь, ведь у них её нет. И Чарльзу плевать, что он ничего не услышит от него в ответ. Он еле заметно прижимает два пальца к своей голове. Он шлёт Эрику спокойствие, тепло, мягкость. Всё то, что можно было бы перевести как «всё хорошо». Это не потому что Эрик понравился Чарльзу, точно не из-за этого. Чарльзу просто не нравится, когда человек, что рядом, кем бы он ни был, ощущается как воспаленная и пульсирующая от боли рана. Когда человека, что рядом, буквально трясёт внутри, но все, кто это заметят — Чарльз. — Мне очень жаль. — прошептала Рейвен, и Эрик ей улыбнулся. Но именно Чарльз сделал всё, чтобы он смог так уверенно приподнять уголки своих губ в привычном жесте. Именно Чарльз. Но этого никто не заметил. **** 29 октября, 1983 год Мотор байка снова звучит и снова замолкает на дворе поместья Ксавье. Окно Чарльза, что закрывается крайне редко, снова известило его об Эрике Леншерре. Было воскресенье следующей недели, после той, когда Эрик Леншерр чуть не расплавил ножи и вилки за столом их дома. До Хэллоуина оставалось всего пару дней. Чарльз вышел из комнаты, спустился по лестнице, подошёл к двери… И только он хотел потянуться к дверной ручке, как раздался звонок. Чарльз поморщился, но дверь открыл. — Рейвен нет. — сразу же сообщил он. Эрик так и замер на пороге, глупо захлопнув рот. Но нахмурился и всё же сказал следующее: — Почему тогда ты есть? Упрекнуть человека за то, что он находится в собственном доме — это ещё надо уметь. И Эрик Леншерр умел. — Компания Кэйт и Линды меня мало привлекает. — Я думал, ты в принципе ходишь с Рейвен. Ну или сам. Чарльз поморщился ещё сильнее. У него не было близких друзей или постоянной компании из-за собственного выбора, и тон, с которым говорил Эрик, абсолютно не подходил под эту ситуацию. Эрик Леншерр звучал как «ну, ты слегка фрик, вот я и думал, что ты таскаешься за сестрой, потому что больше тебе делать нечего». Но нет. Просто люди казались слишком простыми, понятными как открытая детская книжка для детсадовцев с картинками. И именно поэтому Чарльз мало с кем общался. Какой смысл, если он узнает о человеке достаточно ещё перед тем, как тот заговорит? Но вот Эрик был другим. Его ментальные щиты и барьеры были для Чарльза неприступными стенами, к которым нельзя подобраться достаточно близко — пристрелят ещё за метр до стены. — Ты пришёл, чтобы издеваться? — Нет, я пришел к… — начал было Эрик, но Чарльз его быстро перебил, не давая возможности закончить и так понятную фразу. — Рейвен здесь нет. Над следующим ответом Эрик даже не задумывался, настолько простым и понятным он для него был: — Значит, сыграем с тобой в шахматы. И одной рукой буквально отодвинул Чарльза от дверного проёма, чтобы пройти в дом. Чарльз в недоумении моргнул перед тем, как понять, что произошло, и закрыть дверь. — Ты никогда не думал о том, что можешь доставлять неудобства? — А разве я доставляю неудобства? — как в своем доме, Эрик прошёл к лестнице и поднялся на второй этаж. Шёл он по направлению комнаты Чарльза. Чарльз не нашёл ответа. — Эрик, — но Эрик не слушал, продолжая идти. — Чёрт, ты можешь остановиться? Эрик остановился так резко, что Чарльз едва в него не врезался. — А? — Давай ты развернешься и пойдешь… Эрик фыркнул. — Ксавье, только попробуй меня послать. — И пойдешь в библиотеку. Чтобы я мог принести шахматы, а ты тем временем не мешался под ногами. Вероятно, это было не то, что ожидал услышать Эрик, учитывая его реакцию и мгновенную вспышку удивления в его разуме. Слова, что крутились в его голове, казалось, почти что осязаемые. Маты в этих словах также присутствовали, но скорее в положительном свете. — И где у вас библиотека? — В другой стороне. Прямо, никуда не сворачивая. Эрик кивнул и последовал по указанному направлению. Чарльз тем временем зашёл к себе в комнату. Как только он оказался в полном одиночестве, лавина из едва ли стыкующихся мыслей наконец обрушилась на него. «Эрик Леншерр. Шахматы. Он хочет играть со мной в шахматы, потому что я об этом упомянул. Он придурок. Его ментальный отпечаток — самый привлекательный из всех, что я видел. Он ужасно грубый. Чёрт. Эрик Леншерр.» В библиотеку Чарльз зашёл уже с шахматами в руках. Эрик стоял в самом конце, возле незажженого камина, на полочке которого ничего не стояло. Рассматривать там было нечего. Но он упорно на что-то глядел. Чарльз разложил доску на небольшом столике меж двух кресел. — За каких будешь играть? — Выбирай сам. Чарльз посмотрел на фигуры и взялся расставлять себе чёрные. Это будет считаться за гостеприимство. Эрик наконец обернулся. — Нет, — вдруг сказал он. — Бери белые. Чарльз продолжил расставлять чёрные. — С чего мне вдруг брать белые? — Чтобы ты мог хоть как-то уровнять наши шансы, — равнодушно пожал плечами Эрик. Наконец и Эрик сел на кресло. Чарльз всё-таки оставил себе чёрные, что бы Эрик на это не говорил. В конце концов, сама партия мало волновала Чарльза. Ему хотелось что-то сказать и что-то услышать в ответ. Хотелось столько эмоций Эрика Леншерра, сколько тот будет способен воспроизвести за раз. Чарльз отчего-то вдруг скучал за тем давящим чувством в груди, когда все его мышцы сковывало от своего сожаления и чужого опустошения. А скучал он не за самим концептом страданий, боже упаси, Чарльз же не извращенец. Чарльз скучал за удушьем и яростной пеленой перед глазами только потому что это принадлежало Эрику. Только потому что он в тот момент поделился этим. Неожиданно для себя Чарльз вдруг отчётливо понял, что был готов принять всё то дерьмо, что ему предложит Эрик Леншерр. — Значит ты… — Телепат. Да. Чтение мыслей, эмоций, создание иллюзий и подмена восприятия, внушение. — Чарльз смотрел на передвинутые фигуры на игральном поле. На самом деле, он даже не думал о том, куда ходить. — А ты… — Металлокинетик. Управление магнитными полями, магнитная индукция, левитация. Вау. В смысле, это реально Вау. Чарльз бы не стал просить у Эрика демонстрации способностей. Они не в цирке, чтобы ожидать интересного трюка, за который был оплачен билет. — Рейвен не говорила, что ты тоже мутант. Приятная новость заставила Чарльза совсем немного улыбнуться. — Она умеет держать секреты, иногда уж точно. Эрик смотрел на шахматную доску со своей критичностью. Игра его интересовала куда больше, чем разговор. Разговор интересовал Чарльза куда больше, чем игра. — У вас очень пустой дом, — невзначай заметил Эрик. И его замечание было очень даже обоснованным. Пустой — мягкий синоним слова «холодный». Дом всегда казался неуместной роскошью. В глубоком детстве Чарльза пугали длинные коридоры, которые почти всегда были поглощены плотной тьмой ночи, и даже фонарик в руках не мог развеять её. Днём же то тут, то там совалась одинокая горничная Маргарет. Снова и снова протирая от пыли весь дом, она суетилась и перебрасывалась с Чарльзом или Рейвен беглым взглядом, но для большего она не смела даже поднять головы. Она, пытаясь казаться незаметной тенью, выполняла свою работу, и как можно быстрее исчезала, стоило матери или отчиму показаться за углом. Стены поместья всегда были холодными. Ледяные, словно сделаны не из дерева, а из металла, что никак не хочет нагреться. Чарльз всё детство пытался спрятать замерзшие руки в рукавах пижамы или любой другой одежды, да и сейчас делает также. Но эти жесты и привычки ждать холод повсюду от чего-то кажутся на удивление приятными. Холод перестал казаться чем-то страшным. Он стал восприниматься по-другому, словно часть быта или условие жизни, которое нельзя было поменять. Словно часть всего, что происходило и происходит до сих пор. Холод на кончиках пальцев кажется идентичным улыбке матери, что лишь иногда предназначается Чарльзу. Та редко проявляет такое неравнодушие, обычно оставаясь спокойной или пропитанной лживостью, как фарфоровая кукла что не способна поменять выражение своего лица, из-за чего каждая секундная эмоция на лице Шэрон казалась такой важной и запоминающейся. А каждое её прикосновение к обратной связи ментальной нити — такой ласковой. Холод всегда преследовал Чарльза. Молчаливый путник, что идёт рядом, чьё присутствие Чарльз ощущает всем своим сердцем, но которого не может лицезреть. Когда-то, вместе с непониманием и незнанием, холод являлся вместе с безумием. Чарльз, ребёнок в толпе гостей, на званом приёме в поместье Ксавье, не знал как дышать и всё, что спасало — сквозняк ветра через открытое окно. Они так много говори… они все. Все те голоса из ниоткуда. Все те крики, секреты, ложь, несказанные слова вслух, любовные дилеммы, не озвученная критика, чьи-то страхи и чьи-то желания. Какофония звуков бьётся в черепной коробке, и Чарльз хочет зажать уши руками, дабы перестать всё это слышать. Он сходит с ума. Единственное, что сдерживало от сумасшествия — какая-нибудь мелочь. Деталь, мелькающая перед глазами. Звук, с постоянно повторяющейся частотой. Чарльз сосредотачивается на том, как сквозняк поглощает его, как заставляет дрогнуть всем телом. Дыхание медленно выравнивается. Голоса, десятки и сотни, по ощущениям, перестают кричать, постепенно утихая. Чарльз думает о минутах своей детской потерянности внезапно, такие приливы давно минувших ощущений или действий всегда неожиданно возникают в его голове. Воспоминания врываются в его мысли резко, когда Чарльз этого не ожидает. Не сказать, что сейчас много что изменилось. Чарльз просто научился не теряться в толпе, и не терять сознание от минимального использования телепатии — намеренного, или нет. И в этом ему помогал холод. И пустой дом. И одиночество, которое Чарльз выбрал сам, а не согласился на это из-за обстоятельств. — Отчим много работает. Мама тоже. — Эрик задумчиво перестал коня, но Чарльз даже не посмотрел на какое конкретно поле. — А твой отчим? А то знаешь, ты встречаешься с моей сестрой, а я даже не знаю что о тебе можно сказать. Эрик задумался перед ответом. «Он сейчас солжет.» — был уверен Чарльз. — Он тоже много работает. — Эрик выбрал другую тактику. Вместо лжи — недомолвки. Хотя, с другой стороны, кто Чарльз такой чтобы требовать от него большего? — Как разнообразно. — разочаровано вздохнул Чарльз. Он переставил слона на два поля. Глаза Эрика зажглись азартом, когда он одним движением побил его конём и забрал себе фигуру. — Ты сказал, что вы с отчимом много путешествовали. Так а здесь вы надолго? Почему именно Америка? У Эрика Леншерра был кошмарный акцент, если прислушаться. Он говорил просто ужасно, словно вот-вот перейдёт на более грубый язык, например на немецкий. Иногда, совсем тихо, было слышно, как он ругается незнакомыми для английского языка словами. Но почему-то это замечал только Чарльз. Чарльз и Рейвен, точнее. Может, просто только они проникались каждым словом Эрика, ища скрытый подтекст и что-то ещё. — Почему ты расспрашиваешь? — Эрику явно не нравились вопросы, раз вместо ответа он так взъерошился. Интересно. — Рейвен моя сестра. — И сколько раз ты планируешь повторить это вслух? — Сколько потребуется. Эрик рассмеялся. Открыто и громко, не стыдясь серьёзности своего собеседника. В уголках его глаз выступили настоящие слёзы, настолько смешно, почему-то, ему было. Звук его смеха был ужасен. Как свист чайника или тот скрежет, что следует, если скрести вилкой о тарелку. Хотелось поморщиться или зажать уши, или закатить глаза и попросить заткнуться. И Чарльз бы определенно это сделал, если бы смех Эрика Леншерра не казался таким притягательным. Все нервы вдруг скрутились в узел не потому что звучал он кошмарно или раздражительно, а потому что это чертовски сильно нравилось Чарльзу. — Ты никогда не задумывался, насколько гиперопекающим можешь быть? — успокоившись, смог выдавить из себя Эрик. — Бедняга Рейвен, небось это ты, а не её мать, заставляешь Рейвен зимой носить шапку. У тебя вообще есть личная жизнь? Фигуры на поле успели несколько раз поменять своё положение. Почти все пешки чёрного цвета стояли вне игральной доски, также, как и большая часть других фишек Чарльза. — А разве я гиперопекающий? Эрик подавил смешок. — Пат, Чарльз. Чарльз нахмурился, опуская взгляд на доску. И впрямь пат. — Ты мог бы поставить мне мат, — в укор Эрику сказал Чарльз. — Считай это за акт милосердия. Вот же придурок. Эрик поднялся с кресла. — Мне уже надо уходить. Чарльз на это только кивнул и поднялся следом, оставив доску и шахматы в том положении, в котором они были. Чарльз вместе с Эриком вышел из дома. От уличного ветра уже не спасал даже свитер, и Чарльз неуютно поежился. Он задумался о том, не было ли Эрику холодно — в конце концов, кожаная куртка не могла быть достаточно тёплой для конца октября, но тот не жаловался. Эрик остановился, вытаскивая из кармана сигареты и зажигалку. Едкий запах разнёсся по всей территории поместья. — Только подумай выкинуть окурок здесь, — недовольно предупредил Чарльз. — И я с радостью внушу тебе любовь к романтическим комедиям, плетение феничек и неутолимое желание красить ногти. А также забудешь, как водить эту свою… машину смерти. Эрик хмыкнул, бессовестно выдыхая чуть ли не в лицо Чарльза. — Это ты свои увлечения перечислил? Мило. Возмущение Чарльза, вполне справедливое, казалось безграничным. Но ответить стояще он не мог. Знал, что Эрик всё и вся обернет напротив. — Только попробуй подсадить Рейвен на эту дрянь. Эрик качнул головой. Было сложно понять, соглашается он или наоборот, отрицает это предупреждение. — Она у тебя в рабстве или типа того? А какой выкуп? Чарльз закатил глаза. — Нет. Но если это случиться, то ты окажешься в рабстве. Или типа того. Эрик серьёзно кивнул, будто и впрямь рассматривал такой вариант развития событий. — Возьму во внимание. Эрик сел на свой мотоцикл, заводя его. Рык двигателя всего на секунду показался оглушающим. Не вынимая сигареты изо рта, держа фильтр между губ, Эрик осторожно улыбнулся Чарльзу. И, не прощаясь, уехал. Чарльз смотрел ему вслед, пока в голове не появилась слишком очевидная мысль: «Эрик так и не дождался Рейвен.» Эрик не дождался её. Он не обронил о Рейвен ни слова, не спросив, когда она будет, и не попросил передать ей какие-то слова. Ничего. Эрик приехал не к Рейвен. А к Чарльзу. Сердце замерло в груди и больше не желало биться только от осознания такой простой вещи. Чарльз Ксавье был худшим старшим братом на свете, потому что смотря на свою сестру, не мог разделить её радости, а мог только и делать, что сжимать губы в зависти. Ночь прошла минутами, что длились дольше часа. Но единственное, что появлялось перед глазами, стоило их закрыть, это чёртов Эрик Леншерр, который приехал в поместье Ксавье, просто чтобы поиграть в шахматы и посмеяться с Чарльзом. **** 31 октября, 1983 год Вечер Хэллоуина должен был стать важным. Или хотя бы весёлым — по мнению Рейвен. Чарльз же так не считал. Ему не хотелось веселья. Ему не хотелось идти со своей сестрой и Эриком в школьный спортзал, где будет играть музыка, а на входе стоять учителя, что критично оценивают каждого ученика в надежде уберечь их от распития алкогольных напитков, что уже стоят на столах, пусть и в пачках из-под сока и газировки. Чарльз не горел желанием оказаться в толпе, при этом даже не будучи в ней полноценно. Не будь Эрика, всё было бы легче. Не будь Эрика, Чарльз был бы не против оказаться даже на этой школьной вечеринке. Чарльз предавал Рейвен каждую секунду, что находился возле Эрика. Когда улыбался какой-то неуместной шутке или грубому замечанию в сторону кого-либо, когда Рейвен рассказывала какие-то мелочи из поведения Эрика и Чарльз думал о том, что заметил это раньше. Когда положив руку на плечо Рейвен, обнимая её, Эрик смотрел на Чарльза, Чарльз чувствовал, что не может на это смотреть. Это невыносимо как запах газа, если выкрутить на плите все переключатели. В какой-то момент, если терпеть его слишком долго, он просто-напросто отравит. А может взорвётся вместе со всем домой и тобой. Уж как повезёт. Костюмы у Рейвен и Эрика, конечно же, были парными. Принцесса Лея Органо и Хан Соло. Звёздные войны, чёрт их побрал. Принцесса целой планеты, что была уничтожена, и контрабандист. Наряд у Рейвен был белым. Белое платье, белая накидка. Чарльзу, честно говоря, её наряд напоминал скорее свадебный, чем тот, что был на персонаже. Но Чарльз тактично молчал, лишь улыбаясь сестре и одобрительно кивая на каждую дополнительную деталь для её образа. Сам Чарльз не занимался чем-то подобным. На нём были брюки и рубашка, и она едва ли отличалась от школьной формы. Хотя так мог выглядеть любой рокер, так что претензий не было вовсе. Особенно если взять, что размах вечеринки ограничивался спортивным залом. Всем будет плевать. — Эрик какой-то странный, — сказала Рейвен, когда они подъезжали к школе, где и должны были встретиться с Эриком, а после зайти с ним в само здание. Чарльз не хотел идти вовсе, но Рейвен заставила. А также Эрик, что в шутливой форме толкнул его в бок со словами «Да ладно тебе». Оказывается, всего трёх слов может хватить. — Почему? Рейвен неуверенно пожала плечами. Она так делала, когда точно что-то знала, но не хотела об этом говорить, точнее, она хотела об этом говорить, просто сама догадка ей не нравилась. — Мне кажется, ему не интересно со мной. Чарльз поморщился. — Он тусуется с тобой всё время. Рейвен выглядела решительно. Так, словно Чарльз сказал откровенную глупость, и ей придется объяснить очевидное. — Нет, Чарльз, — спокойно, хоть и с непонятной для Чарльза горечью произнесла девушка. — Он тусуется с нами двумя всё время. — Разве это что-то меняет? Рейвен задумалась всего на секунду, перед тем как ответить: — Тебя он больше слушает. Чарльз ничего не ответил, но это было необязательно. Они вышли возле школы, где уже собралась парочка человек, что никак не заходили в спортзал. Чарльз едва сдержал желание повернуть голову в сторону тех ребят, чьи мысли казались намного громче остальных. Такое бывало, если человек был слишком рад или слишком огорчён. Такое бывало, если парню-очкарику, которому судилось выпуститься из школы и быть забытым всеми, кто с ним учился, вдруг неожиданно досталось пару грамм марихуаны, которой он теперь мог привлечь к себе внимание более популярных одноклассников. — Рейвен, ты прекрасно выглядишь. Чарльз всё-таки повернул голову к тем торчкам, что косят под спортсменов, но слишком радуются возможности покурить травы. Всяко лучше, чем видеть, как Эрик Леншерр в самых узких штанах в мире и облегающей белой кофте целует его сестру. — Я думал, ты будешь Люком. — обратился Эрик, на этот раз к Чарльзу. Они зашли в школу, спасаясь от холодного ветра, что продувал, кажется, до самых костей. Чарльз чувствовал почти что рациональное волнение за Эрика, который променял даже кожаную куртку на чёрный жилет, что делал из него полную копию Хана. — Иди к чёрту. Рейвен хмыкнула. Она-то потратила не один час, пытаясь внушить Чарльзу мысль о тройных костюмах. Нет уж. Чарльз не собирается так явно находится в клубе «Я, ОН, И МОЙ БРАТ, ЧТО ВЕЧНО ХОДИТ С НАМИ». Спортзал украшен лентами и вырезками из тыкв. Гирлянды со фразами Happy Halloween и разными другими поздравлениями висят то тут, то там. На стёклах оставлены «кровавые» отпечатки ладоней. Не очень уместные воздушные шары также висят в воздухе, объявляя о начале восьмидесятых (выглядят они так, словно предназначались на день благодарения или день независимости). Чарльз чувствует себя так, словно лучше уйти. Так он хотя бы не испортит настроение остальным. — Эй, Чарльз! — Чарльз посмотрел туда, откуда лился голос его знакомого. И правда, это был он. В спортзале уже было довольного много школьников и всего два учителя, что при этом выглядели так, будто мечтали оказаться где-либо кроме этого места. Миссис Тэндни и мистер Ларисс стояли возле стола с напитками и закусками, оба скрестив руки на груди и наморщив нос так, будто вместо подростков видели кучу свиней. Даже престижная школа, вроде той, где учились они с Рейвен, была сборищем людей, что ненавидят свою работу, и людей, что ненавидят свою учёбу. Чарльз подошёл к небольшой группе из пяти человек. Разговор завязался сразу. Чарльз умел поддерживать диалог, умел его начать и закончить, умел вести его или плыть по течению из тем. Узнать кого и что интересует было легко, требовалось просто расслабить собственный разум хоть на немного, давая себе возможность делать то, что выходило само собой, как работа сердца или лёгких. А именно — чтение мыслей. Чарльз вместе с Генри подошёл к столу с закусками и под суровым взглядом преподавателей налили в красные одноразовые стаканчики колу. Миссис Тэндни вдруг резко вскинула брови, её рот тут же исказился в недоумении и недовольстве, будто она собиралась что-то сказать или начать орать. Она сделала всего два шага в их сторону, но перехватив взгляд Чарльза, вдруг остановилась на месте. Ещё секунда и она отошла в сторону достаточно далеко, чтобы больше не нависать нал ними, будучи такой свирепой гарпией. Да, возможно кола и разила виски намного сильнее, чем должна была, но это не повод прямо сейчас поганить вечер, что неожиданно становился лучше. — Воу, видел её лицо? — спросил Генри, делая глоток «колы» и едва ли не морщась. — Я уже думал, что она что-то заметила. — Ну, может показалось. Ты же знаешь Тэндни, она слишком нервная, чтобы выглядеть… обычно. «Кола» на вкус была ещё хуже, чем на запах, но Чарльз решил не обращать на это внимание и снова поднёс стаканчик к губам. Они с Генри опять оказались в кругу знакомых, когда музыка вдруг оглушительно раздалась из колонок, которые проглатывали и искажали половину звуков. «Лучше, чем ничего» — был главным слоганом, которым, наверное, руководились организаторы. — Выпускной, говорят, будет отстойный. — невпопад сказала Тейлор, чьё длинное красное платье было идентичным цвету, который неровной линией до подбородка имитировал подтек крови, как если бы она была вампиром. — Я думаю, все выпускные отстойные. Тейлор закатила глаза, смотря на Генри. — Нет, Генри, просто школа коррумпирована, поэтому половина денег, что мы сдаём им, пропадает бесследно. И на выходе мы получаем херовые вечеринки в честь какого-то праздника и ещё более херовый выпускной. — Говоришь прямо как мистер Норрис. — заметил Чарльз. — Ага, — тут же согласилась Тейлор. — Потому что мой папа абсолютно прав. Чарльз не стал соглашаться или опровергать какие-либо её утверждения, поэтому только пожал плечами и снова наклонился к стакану с виски. Взгляд Дэнни, что до это был сосредоточен на Тейлор, вдруг проскользнул куда-то за спину Чарльза, туда, где находился выход из зала. — Там что-то с Рейвен, — немного напряжённо сказал он, заставив всю компанию повернуть туда голову. Рейвен, невероятная красивая в белом платье, что сидело на ней как влитое, буквально выбегала из зала. — Воу, — произнесла Тейлор. — И с Леншерром тоже. Эрик быстро следовал за Рейвен на выход, едва успевая за девушкой. Выглядя так, будто и впрямь является Ханом Соло. — Бедняжка, — Тейлор никак не замолкала. Границы ей были неведомы. — Может он её кинул? — Неудивительно, — закивал головой Генри. — Чарльз, ты конечно не обижайся, но она правда слегка… Ну, ты сам знаешь. Рейвен бывает странноватой. Хотелось убить Генри. Или заткнуть его, чтобы он больше никогда не смел такого говорить. И следовало предупредить Дэнни, что если твоя девушка ведёт себя как сука, то в конце концов она будет сукой даже в отношениях. — Вам это неинтересно. — вместо этого сказал Чарльз. Он прижимал два пальца к виску, чтобы сконцентрироваться. Тейлор, Дэнни и Генри, и ещё два парня в их кругу смотрели только на Чарльза не сводя с него глаз и даже не моргая. Их взгляд был пустым, а разум расслабленым и мягким как пластилин, если его долго держать в тёплых руках. — Вам вся ситуация с Рейвен и Эриком неинтересна. Вы не считаете это важным. Они все разом кивнули, а после будто отмерли. Тейлор скрестила руки на груди: — Но, я думаю, мы могли бы сами устроить себе выпускной. Снять домик где-нибудь, но так, чтобы он был классным. Мой папа знает нескольких людей, которые… Чарльз оставил свой стакан на краю стола и тоже вышел из зала. Покинув спортзал, и музыка стихла, будто она не могла выйти за пределы одной комнаты. В коридоре она звучала приглушённо, были слышны только биты. Чарльз посмотрел по сторонам, но нигде никого не было. И голосов не было. Он закрыл глаза, концентрируясь на разуме Рейвен. Женский туалет. А как же. Чарльз повернул налево, минуя закрытые кабинеты и классы. Он не обращал внимание на редкие парочки, что жались друг к другу по углам, и Чарльз не задерживал взгляд на двух парнях, что обменивали зип-пакет на двадцатку. Чарльз открыл дверь женского туалета. Возле зеркала, что висело над раковиной, стояло две девушки. Одиннадцатый и десятый класс. Они скептически посмотрели на Чарльза и переглянулись. — Вы не обратите на меня внимание. — Чарльз снова дотронулся к виску. Девушки вернулись к своему занятию — продолжили наносить грим на свои лица. Три туалетных кабинки. Разум Рейвен был в самом конце, в самой дальней. Её тихие всхлипы должны были доносится до тех двух девушек, но, кажется, им было плевать на всё происходящее ещё до того, как Чарльз влез им в головы. Чарльз остановился прямо перед дверью последней кабинки. — Рейвен? Всхлип резко оборвался. — Ч-Чарльз? — её голос слабо дрожал. Чарльз сжал губы в тонкую линию, кинув быстрый взгляд на тех двух девушек. Он снова закрыл глаза, концентрируясь на способности. «Вы закончили красится». Прошло, наверное, секунд пятнадцать, когда дверь в женский туалет закрылась, информируя о том, что они остались одни. Голова совсем немного кружилась. Чарльз рефлекторно коснулся своей верхней губы. Из носа шла кровь, и её капля осталась на пальцах Чарльза. Он стёр её о своё запястье, и в тот же момент замок внутри кабинки щёлкнул. Рейвен вышла. Она не была блондинкой. Платье казалось невероятно контрастным на фоне её синей кожи. Уголки её губ были опущены. По щекам, на которых виднелись узоры причудливых чушеек, текли слёзы. — Господи, Рейвен. — Чарльз сократил расстояние между ними, обнимая сестру, прижимая её к себе. Она не должна была переживать, Господи, нет. Это было несправедливо. Что бы не случилось сейчас и когда-либо в будущем, Чарльз отчаянно сильно желал, чтобы Рейвен никогда не была так опечалена. Он осторожно отстранил девушку от себя, но всё также держа за плечи. Чарльз пытался согреть её через телепатическую связь, посылая новые и новые волны спокойствия и того, что находилось в банальной, но такой желанной фразе «всё будет хорошо». — Что случилось? Рейвен, немного успокоившись, подняла взгляд на Чарльза. — Я… Чарльз, я не могу, это… — она тяжело вздохнула, как если бы сдерживала слёзы, не давая им снова сжать горло в спазме. — Если я скажу, то это разобьёт мне сердце. — Иди сюда. — Чарльз снова её обнял. Крепко, цепляясь за её плечи. Рейвен ответила тем же. И, больше не пытаясь казаться спокойной, снова зарыдала, спрятав свое лицо в рубашке Чарльза. Чарльз перебирал пряди её темно-рыжих волос меж пальцев. Он закрыл глаза, погружаясь в воспоминания Рейвен. — …выбрать себя. Ну, свою «истинную форму». — Рейвен оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что их никто не слушает. — Это единственный день, когда я могу быть собой. Но мне нравится блондинка. И Лея Органо. Эрик казался недовольным такими словами. Он нахмурил брови. — Ты идеальна именно тогда, когда ты — это ты. А не кто-то другой. Рейвен фыркнула от смеха, а может от смущения. Её щёки вдруг начали гореть, но она спрятала это, выпив свою «колу» до конца. — Не смейся над этим. — голос Эрика был строгим. Даже слишком для школьной вечеринки в честь Хэллоуина. Даже слишком для общения со своей девушкой. — Как я и сказала, — настойчиво произнесла Рейвен, намекая на то, что она не планирует менять своё мнение прямо сейчас. — Блондинка мне нравится больше. Эрик отвёл взгляд туда, где несколько школьников танцевали. Они казались счастливыми и немного пьяными. Никто из них никогда не задавался такими вопросами, которыми Рейвен начинала каждое своё утро. Эрик посмотрел на Рейвен, при этом он выглядел так, словно верил в каждое своё слово. Выглядел так, будто ему было омерзительно от слов Рейвен и от неё самой в этот момент: — Тебя все считают странной, на самом деле. Правда, я видел, как другие шептались о тебе. И так будет всегда. — Чарльз чувствовал, как пульс Рейвен в этот момент увеличивался. Чувствовал, как её сердце вдруг начинало быстро биться, а дыхание замирало. Создавалось чувство, будто Чарльз был там. И будто Эрик это не говорил не Рейвен, нет. Будто он это говорил Чарльзу. И его слова были плохи. Они были ужасны. — Рейвен, как общество может тебя принять, как кто-то может тебя полюбить, если ты сама не способна это сделать? Рейвен сглотнула. — Ты сказал, что я уродина? Эрик хмыкнул, как если бы хотел рассмеяться. — Ты же сама так считаешь. — Тогда почему ты со мной встречаешься?! — голос Рейвен уже начинал дрожать, но она это сдерживала, прятала глубоко в себе. Так, как всегда умела прятать. — Я не хотел говорить об этом здесь, но… И этого хватило, чтобы Рейвен, вдруг поняв всё то, что Эрик ещё не успел озвучить, выбежала из зала. Чарльз снова оказался здесь. В школьном девчачьем туалете, обнимая свою сестру, что шумно дышала ему в плечо. Рубашка в том месте, куда она притулялась, была мокрой от слёз. Чарльз отстранился от Рейвен, на этот раз прерывая тактильный контакт полностью. Он закрыл глаза, пытаясь найти разум Эрика. Он был здесь. На территории школы. Чарльз открыл глаза, смотря на Рейвен с полной серьёзностью. — Он пожалеет об этом. Чарльз не помнит, как оказался на улице. Его голова всё ещё немного кружилась, когда он шёл по тёмному коридору. Темнело рано, что уж говорить о восьми вечера. Эрик был хуевым человек, раз позволил себе так разговаривать с Рейвен. Он был хуевым парнем, если находил подобное приемлемым. Он может быть кем угодно — красивым байкером с кожаной курткой, горячим новичком с интригующей историей жизни, единственным мутантом кроме Чарльза и Рейвен. Он может нравиться Чарльзу так сильно, что ночами тот не может заснуть, а утром не может заставить себя притвориться незаинтересованным. Чарльз может считать Эрика интересным и смешным, может считать его привлекательным и хотеть узнать поближе. Плевать на всё это, если из-за Эрика Рейвен плачет в школьном туалете. Чарльз находит Эрика сразу за школой, там, где находится стоянка. Он опирается на здание школы, курит сигарету. Он тут же тушит её о стену и делает шаг навстречу Чарльзу. По мнению Чарльза, проливать кровь в день Хэллоуина слишком банально и даже пошло. Чарльз впервые в жизни сжимает кулаки, чувствуя жгучую ненависть и бушующий гнев где-то в горле. — Как там Ре… Эрик не договаривает. Кулак Чарльза прилетает ему в скулу прежде, чем Эрик успевает договорить до конца. От неожиданности Эрик валится на землю, ударившись о промерзший асфальт спиной. Чарльз не вспоминает ни о каких «правилах драки», ведь ни разу в них не участвовал, поэтому не давая форы и промедлений, Чарльз бьёт лежачего Эрика снова. И снова в лицо. Эрик тяжело вздыхает. В сумерках всё его лицо кажется тёмным, кажется месивом. Собственные костяшки пальцев горят огнём, и Чарльз уверен, что они разбиты в кровь. Он смотрит на Эрика, что едва двигается, всё также не предпринимая попыток встать. И в этот момент становится страшно. Не следовало этого делать. Нужно ли кого-то позвать? — Ты в порядке? — Чарльз смотрит на него по-другому, без отвращения, скорее с чувством тревоги. — Хер там. — Эрик поворачивается на бок и плюёт на асфальт возле себя. Чарльз оглядывается. Никого нет. Чёрт. Чарльз протягивает Эрику руку, и тот, схватившись за неё сразу же, наконец встаёт. Он стоит две секунды, осторожно вздыхая и приводя своё дыхание в порядок. «Наверное, — думает Чарльз. — Он понимает, почему я так поступил». Они оба школьники и парни. И Эрик полез бы в драку за Рейвен в любой другой ситуации. Это солидарность в каком-то смысле. — Идиот, блять. — Эрик вырывает Чарльза из собственных мыслей быстро. Всего одним резким и сильным ударом прямо в нос. Дышать становится невыносимо. Чарльз отшатывается, судорожно вдыхая ртом, потому что носом не получается. Весь нос, а вместе с ним и всё лицо начинает пульсировать болью. Чарльз сжимает зубы, чтобы не завопить. Силуэт Эрика немного расплывается, но Чарльз заносит кулак и пытается ударить вновь. Пусть идёт к черту. Эрик перехватывает кулак Чарльз, отводит его в сторону, пытается выкрутить руку так, чтобы заломить её. Чарльз делает оборот, и ударяет Эрика коленом в живот, заставляя того согнуться пополам и резко выдохнуть весь кислород из лёгких. — Сам виноват. — говорить тяжело, но Чарльз зачем-то это делает. Он хватает Эрика за короткие волосы, и поднимает его голову к себе, так, чтобы смотреть ему в глаза, когда бьёт его в скулу — в ту же самую, что и в первый раз. Эрик делает нетвердый шаг назад, но всё же удерживается на ногах. Он не даёт себе времени отдышаться. Он сразу же налетает на Чарльза, сбивает с ног и садится сверху, где-то на пояс, не давая возможности скинуть с себя. Перед глазами темнеет. Один удар в челюсть, второй прямо по больному месту — в нос. Чарльз начинает задыхаться, когда его обессилевшее тело тянут вверх. Чарльз чувствует, как его ударяют о стену здания школы, припечатывая туда спиной и прикладывая затылком так, что всего на секунду Чарльз перестаёт различать даже малейшие силуэты. Чарльз хрипит, тяжело дышит открытым ртом. Всё лицо кажется липким от крови — из носа её особенно много, в этом Чарльз не сомневается. Ноют рёбра, которые отпинал Эрик, повалив на землю. Эрику тоже нехорошо. Хмурит брови, щурится, сопит агрессивно — вылитая псина, кажись, вот-вот зарычит и вцепится в глотку и задушит Чарльза. Кажется, одна его рука и так сжимает его шею, но не в хватке, а так, предупреждая Чарльза о таком исходе событий. В разуме Эрика творится всё то же, о чём можно сказать, просто посмотрев на него. Только и думает о том, как бы посильнее толкнуть Чарльз на эту гребаную стену, чтобы его башка ещё сильнее приложилась о холодное здание. Думает, но почему-то не делает. На улице тёмный вечер. Фонарей возле школы, точнее за школой нет, и поэтому они в полном мраке. Если прислушаться, то можно услышать музыку, что льётся из спортивного зала. Но Чарльз не может прислушаться. Его дыхание и дыхание Эрика оглушают. Эрик очень близко к нему. Настолько, что Чарльз может посмотреть в его глаза и не видеть больше ничего. Настолько, что кровь на его губе блестит, и Чарльз это замечает. Эрик делает короткое движение вперёд, еле заметное, если так подумать, и Чарльз дёргается головой в сторону, закрывает глаза настолько плотно, чтобы не увидеть куда придётся следующий удар. Удара нет. Атаки тоже. Чарльз открывает глаза, уже собираясь о чём-то спросить, что покажется ебать каким неуместным. И тогда Эрик поддаётся к нему и целует в губы с такой силой, что это можно было бы назвать нападением. Он сцепляется с Чарльзом губами, сразу же проникая языком, целуя со всей напористостью, на которую Эрик способен. Целуя также, какой и была их драка — импульсивная, слишком чувственная, похожая на странный танец, где партнёры не определились, кто будет вести. Чарльз стонет от боли, когда пытается дышать носом. Эрик сразу же отстраняется, отпускает Чарльза. — Ты мне кажется, — сопит Чарльз, — Нос сломал. Мудак. Эрик ошарашенно на него смотрит, ожидая услышать явно не это. А после расплывается в улыбке, что сразу же обрывается — губа-то у него разбита. Чарльз садится на асфальт, опираясь спиной, ища хоть какую-то опору. Он осторожно пытается отдышаться. И только тогда реакция Эрика на его слова кажется логичной. Потому что они целовались. Чарльз устало закрывает глаза, роняет свою голову в свои руки. Так, чтобы случайно не коснуться носа. Чёрт. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт. Щелчок зажигалки. Неприятный, просто отвратительный запах сигарет. Эрик садится рядом, своей коленкой касаясь коленки Чарльза. Делает тяжёлую и большую затяжку, снова сплевывает на асфальт кровь. Протягивает свою сигарету Чарльзу. Чарльз поднимает голову, всего секунду смотря на предложенное, и принимает. Чарльз не кашляет после первой затяжки, и сразу же делает вторую. Пояснице кошмарно холодно. И рукам тоже. И всё тело болит. Чарльз ощущается как сплошной синяк. Тишина. Наверное, только еле уловимый звук тления сигареты разрушает тишину. Чарльз даже не слышит своего дыхания или сердцебиения. Также, как не слышит дыхания и сердцебиения Эрика. Или его мыслей. Или своих. Чарльз почему-то думает о том, что если не сказать сейчас, то больше уже никогда не выйдет. Эрик может убить его прямо в эту самую секунду, и у него будет много причин. Какая разница, если появится ещё одна. Поэтому Чарльз смотрит Эрику в глаза. Кажется, он их не сводил с Чарльза с того самого момента, как отдал свою сигарету. — Я тебя люблю. Вокруг темно и холодно. Вокруг только Эрик, и его глаза цвета тумана. Только кровь. Только болючие раны и ссадины. И всё это вдруг начинает ощущаться как та самая абсурдная ситуация, когда ты садишься не в свой автобус и он без остановок везёт тебя чёрт знает куда. Но ты так устал, что позволяешь этому случиться. Потому что Эрик говорит: — Я знаю. Прямо как чёртов Хан Соло. Чарльз не знает, куда привезёт его автобус, в который он сел по случайности. Но почему-то Чарльз уверен, что он упадёт в пропасть или врежется в фонарный столб. Но ему уже всё равно. **** Чарльз говорит Рейвен, что переночует у Генри, и просит её не беспокоиться. Говорит ей, что ничего страшного не произошло. Что он поговорил с Эриком, и тот быстро уехал. Кровь из носа начинает идти снова, потому что всё это Чарльз говорит Рейвен телепатией. Когда они с Эриком поднимались с асфальта, Эрик сказал: — К тебе не поедем. Твоя мамаша слишком допытлива. И Чарльз почему-то соглашается на то, чтобы поехать к Эрику. Дом Эрика не такой большой, как Чарльза, их даже сравнивать нельзя. Но он всё равно не маленький. Два этажа, хорошо обставлены, со вкусом, даже можно сказать. Чарльз не рассматривал, он просто окинул взглядом. — У тебя никого? — Себастьян на званом ужине. Будет поздно. Себастьян. Отчим. Чарльз кивает, и они идут на второй этаж. Они заходят в ванную комнату, и Чарльз сразу же подходит к зеркалу. Выглядит он плохо. Хуево. При свете ламп и Эрик тоже не кажется слишком уж целым. Чарльз частично удивляется тому, как он вёл байк, при этом ни разу их не разбив насмерть. «Металлокинетик, — подсказывает собственное сознание. — Он может даже не вести байк, а приказать металлу сделать это». Чарльз включает кран с водой и подставляет под теплую воду руки. Они пекут и жгут, но Чарльз держит руки под струёй, давая ей смыть всю кровь и грязь. Чарльз садится на край ванны, давая Эрику возможность увидеть себя перед зеркалом, и открывая ему доступ к раковине. Эрик хмурится, дотрагивается до своей губы и сразу вздрагивает. Достаёт из верхнего ящика вату и перекись, ставит и то и другое на бортик раковины и проделывает ту же самую процедуру, что и Чарльз. Чарльз устало прислоняет затылок к плитке, закрывает глаза. Вдох-выдох. — Эй, — зовёт Эрик. — Давай я тебе нос проверю. — Чего? — Чарльз удивлённо моргает. Нос от такого предложения начинает ещё сильнее ныть. — Если он у тебя сломан, то придется ехать в больницу. Я же тебе его вправлять не буду. Чарльз шипит. В больницу не хочется. Больница означает проблемы в виде объяснений какого чёрта произошло и звонку матери. А Шэрон не обрадуется такому предложению, как приехать в больницу, чтобы забрать оттуда своего сына, что не состоялся в драках. С другой стороны, Чарльз знает, как больно ему будет, если кто-то хотя бы дотронется до и так ушибленного места на его лице. Чёрт. — Ладно. — всё же соглашается Чарльз, садясь прямо. Эрик для удобства опускается на колени. Смотрит на Чарльза скептически, одной рукой придерживая за подбородок, что тоже болит от малейшего касания. Второй рукой Эрик касается основания носа, что находится между глаз. Ничего, ну, может быть только отдаленная боль. Он идёт пальцами ниже, и становится больнее. Чарльз коротко вскрикивает, выдергивая голову. — Ушиб, я думаю. — Спасибо, доктор. Эрик снова возвращается к зеркалу. Умывается, а после обрабатывает перекисью рассеченую губу, бровь и скулу. При этом он сдавленно шипит, морщясь, недовольно цокая. Аптечка у Леншерра скудная, так что он обходится только перекисью. Эрик полощет рот водой несколько раз, а после делает несколько жадных глотков прямо из-под крана, на что Чарльз еле заметно хмурит брови, будто порываясь сказать что-то на этот счёт. Но не говорит. — Твоя очередь. Чарльз встаёт с бортика ванны и опять же оказывается возле раковины. Эрик куда-то уходит, так что Чарльз может в одиночку смыть со своего лица кровь и хотя бы немного обработать ссадины. Чарльз задирает себе рубашку, оценивая состояние остального туловища. На рёбрах начинает расцветать синяк, также, как и на половине лица. Просто, блядь, превосходно. Возвращается Эрик с пакетом со льдом. — Отёк снимет. — Протягивает Чарльзу лёд. Холод кажется обжигающим. Он кусает пальцы мелкими иголками, но Чарльз не особо обращает на это внимание, просто прикладывая его к ушибленному месту. Они так и стоят в ванной, не говоря ни слова, и даже не смотря друг на друга. В голове гудит, и Чарльз не знает из-за чего: из-за толпы, в которой он был, из-за телепатии, которой он пользовался слишком много, из-за удара затылком о землю и стену, из-за Эрика, мать его, Леншерра, с которым он целовался. Чарльз откладывает пакет в раковину, смотря на разбитые костяшки пальцев, кожа на которых была в мелких ранках и красная вокруг. — Я поеду домой. — в итоге говорит он. Эрик опирается на дверной косяк, закрывая проход. — Превосходно, Ватсон. — голос у Эрика охрипший. — Ты уже сказал Рейвен, что тебя не будет дома. Заявишься сейчас вот в таком виде и она будет невероятно счастлива тебя увидеть, да? Чарльз сжал край раковины. Желание врезать Эрику снова появляется в сознании и горит так ярко, что кажется единственным верным ориентиром. — Она расстроена. Из-за тебя, между прочим. Эрик, кажется, вообще не чувствует вины за это. Он пожимает плечами, когда Чарльз наконец поворачивает голову в его сторону. — Не маленькая. Сама разберётся. — Если ты настолько одинок, раз во всём разбираешься сам, это не значит, что у всех также. «Не будь ты собой, — голос Эрика неожиданно громко звучит по обратной связи Чарльза. — Я бы тебе, блядь, доломал нос». Чарльз не чувствует страха к Эрику. Его не испугают все эти призрачные и непрямые угрозы. — Делай, что хочешь. — точно яд, выплёвывает Эрик. Чарльз усмехается, и сразу же коротко дёргается от боли, что сопровождается малейшим движением мимики. Нет уж, он в такие игры играть не собирается. Мамуля его научила, что раз тебя берут на слабо через иллюзию собственного выбора, то это никогда не закончится чем-то хорошим. — Чего ты хочешь, м? — Чарльз становится ровно, сдерживая мелкую дрожь в пальцах. — Чтобы я остался? Ты встречаешься с моей сестрой, хотя, я думаю, что уже нет, но это не важно. То, что случилось на парковке было ошибкой. Это… Это надо забыть. Ты извинишься перед Рейвен, и мы забудем всё то, что произошло. Эрик молчит, смотря на Чарльза в поиске чего-то, каких-то ответов. Сказать по правде, Чарльз занимается тем же. Хочется проникнуть в голову Эрика и стереть ему все воспоминания о себе, оставить только Рейвен и какого-то парня, что ему врезал. А после избавить от воспоминаний и себя. От воспоминаний о ночах, что Чарльз провёл не смыкая глаз, от воспоминаний о зависти и стыде, о развевающейся по венам похоти и желании, о горечи, о печали, о, конечно же, неразделенных чувствах. Избавиться от воспоминаний о тех самых чувствах. И от слов, которые Чарльз сказал на парковке. И о поцелуе. И об Эрике в целом. — Вот как ты считаешь? Что это была ошибка? — от этого вопроса хочется зареветь. Постыдно, навзрыд. Так, как ревела Рейвен в девчачьем туалете, так, как парням реветь нельзя. — Да, — тут же отвечает Чарльз. — Мы же не какие-то сраные… Последнего слова Чарльз никак не может подобрать. Но зато Эрик может. — Сранные кто? Гомики? Чарльз уже не отвечает, но это и не нужно. Они оба всё прекрасно понимают. — Там, на парковке, это была правда? Глаза горят и краснеют. Горло сводит спазмом, который никак не хочет отпускать его. Дышать становится невыносимо сложно, словно весь кислород из ванной пропал. Чарльз качает головой, пытается улыбнуться, но выходит лишь вымученное подобие того, что могло бы называться улыбкой. — Это не важно. Считай это за выброс адреналина, и это уж точно не то, о чём надо переживать. Потому что ты любишь Рейвен, и она тебе дорога, и для тебя это имеет значение, и я знаю её — если ты извинишься, она обязательно тебя простит. И всё у тебя будет хорошо, и у неё тоже. Чарльз стоит слишком близко к Эрику, так чтобы его серые глаза были всем, что Чарльз мог бы увидеть прямо сейчас. — Да что ты знаешь обо мне? — Всё. Чарльз говорит это так просто, потому что для него так и есть. Но Эрик этого не поймёт. Поэтому Чарльз, всё также горько улыбаясь, словно поясняет ему свою правду как глупому ребенку. — Эрик, я чувствовал всё то, что чувствовал ты. Тогда, на переменах, и у нас дома, ты только и делал, что думал о Рейвен. Ты представить не можешь, какие громкие у тебя эмоции, поэтому да. Ты в неё влюблён, и это нормально. А я — это уже другое, это не… — Чарльз сдерживается, чтобы не сказать «ненормально», иначе и так стоящие в глазах слёзы наконец прольются. Нет, это будет слишком. Чарльз не такой драматичный. — Ты же телепат, Чарльз. — Эрик кажется разочарованным. — Неужели ты не замечал? Ты правда ни разу не пытался… влезть мне в голову, и увидеть полную картину? — Что ты имеешь ввиду? — Мне нравится Рейвен. Она хороший и честный друг, по моему мнению. Но Чарльз, — Эрик берёт Чарльза за руку, и этот жест кажется слишком нежным для человека, чью силу удара Чарльз узнал на своём примере. Слишком нежным для Эрика Леншерра. Слишком нежным для Чарльза Ксавье. — Это же только о тебе и было всё то время. Чарльз сжимает руку Эрика крепче, чтобы было легче его прочесть. Понять. Он хочет найти в Эрике ложь и насмешку, ведь это было бы намного легче. Это было бы проще понять, от этого можно было отмахнуться и идти дальше, позабыв о такой мелочи, как подростковая голубая влюбленность. Эрик не лжёт. Чарльз не находит в нём ни капли неправды. Он находит в нём только его взгляды, что Чарльз всё время ощущал на себе. Только слова, которые Эрик говорил Рейвен, но почему-то не думал о ней в этот момент так, как должен был. Как парень думает о своей девушке. С любовью или влюбленностью. Этого не было, если в голове Эрика всплывала Рейвен. Но Чарльз нашёл своё имя в разуме Эрика. И этого было достаточно, чтобы Чарльз пожелал больше никогда не использовать свою силу, больше никогда ничего не видеть, и никогда ничего не знать. Рейвен… Она даже не догадывалась о том, какой её парень двуличный. О том, какой двуличный её брат. Чарльз отшатывается от Эрика, скидывая его руку. Нет. Не может быть. Голова неприятно кружится, а дыхание никак не может прийти в спокойный ритм. Чарльз вдруг слышит мысли каких-то проходящих людей мимо дома Эрика, он вдруг улавливает все те кричащие восторгом голоса ещё со школьного спортзала, перед его глазами мелькают картинки страшного сна какого-то ребёнка на другом конце улицы. Чарльз толкает Эрика плечом, проходя мимо него. Чарльз спускается со второго этажа стремительно быстро и громко хлопает входной дверью, когда выходит на веранду. Он садится на ступеньки небольшой веранды. Горячая влага касается его губ и Чарльз рефлекторно стирает её. Он ожидает увидеть на пальцах кровь, что вновь пошла из ушибленного носа. Но вкус на губах не кажется металлическим, только солёным. И на пальцах она не остаётся красным цветом. Чарльз тянется разумом к Рейвен. Она дома, и она в своём истинном обличье. Её горе затапливает Чарльза полностью. Накрывает волной. Она ненавидит Эрика за его слова и поступки. Она ненавидит Чарльза за его отсутствие рядом. Она ненавидит себя, потому что не может быть другой. Но она больше не плачет, ведь все слёзы были выплаканы какое-то время назад. Она просто мучает себя мыслями, сильнее и жёстче терзая самые неприятные для неё темы. Как если бы она то и дело касалась рукой ранки на губе, что зажила, оставь её в покое, но нервозность удержать невозможно. А вот в Чарльзе слёзы ещё есть. Ох, возможно, он из них состоит. Возможно, он обречён на это: не зря же он слышит истерическую уверенность какой-то женщины в соседнем доме, что каждый раз собирает вещи, когда муж поднимает на неё руку, но каждый раз так и не покидает дома; не зря же Чарльз никогда не видит сны, что принадлежат ему; не зря же он магнитом притягивает к себе только кошмары и ужасы, чьи силуэты принадлежат от маленьких детей, — страхи которых просты и понятны — монстр под кроватью, ожившая страшилка, просто чувство тревоги, что в силу возраста они не способны понять, — до сивых стариков, страдающих возрастными недугами, которые за всю жизнь запомнили только смерть и службу; не зря же Чарльз, сидя на холодной веранде, простужая себе позвоночник и простужаясь сам, слишком ярко чувствует то, что и Эрик. Видит его мысли, но теперь яснее ясного, а не затуманенно, как раньше. Рейвен будет страдать сегодня всю ночь. А на утро, заснув лишь с помощью краденного у матери алкоголя, её лицо будет опухшим и отекшим, а её голова тяжела, как никогда до этого. Чарльз это знает, потому что это знает Рейвен. Чарльз ненавидит Эрика за его действия и его слова. Он ненавидит себя за то, что сейчас не с Рейвен, которую он правда любит. Он ненавидит себя за то, что любит Эрика. Он ненавидит себя за то, что стучит в дверь, которая полчаса, час, а может и два часа назад, закрылась за его спиной с оглушающим хлопком. — Я могу войти? — спрашивает Чарльз севшим от печали и бессилия, что уже застыли на его щеках и слипшихся ресницах. — Здесь холодно. Эрик смотри куда-то за спину Чарльза, словно проверяя никого ли нет поблизости. Нет. Чарльз не ощущает ни один разум рядом с ними. Эрик, убедившись в этом, делает то, что сделал всего единожды. Притягивает Чарльза и целует. Но в этот раз вкус поцелуя не кажется одиночно-металлическим, он ощущается солью на языке, ощущается отчаянной мягкостью, просто ради приличия. По правде говоря, для первого поцелуя было слишком много крови. А для второго — слишком много слёз. **** Нос Чарльза больше не напоминал реконструкцию Звёздной ночи Ван Гога, выполненная в тёмно-синих и чёрных тонах. Синяк сошёл довольно быстро, и за это Чарльз был очень признателен мисс Маргарет, что вручила ему какую-то мазь против ушибов, при этом, конечно же, драматично охая. Рейвен не обращалась с Чарльзом до сих пор. Показательно, со своей язвительностью, на которую была способна. А ведь Чарльз пытался поговорить, особенно в первую неделю. Он извинялся, что не пришёл, извинялся, что не был рядом, когда это было ей нужно и важно. Он попытался пошутить — хэй, сестрёнка, да Леншерру никто так физиономию не разукрашивал ещё с самого начала учебного года, когда тот завалился на урок, при этом будучи побитым, как никому не нужная и злобная шавка, которую пинают ногами от нечего делать. Рейвен юмора не оценила, в ней не было и намёка на смех или веселье. Она сказала: — Если ты обо мне беспокоился, то мог бы просто прекратить с ним общаться. И это было худшим условием. Рейвен, что было ожидаемо, публично порвала с Эриком прямо на следующий день, ещё первого числа. Об этом быстро узнали те, кому это могло показаться забавным. Только, кажется, Тейлор, Генри и Дэнни не обращали внимание на происходящее — Чарльз был бы рад узнать, что они в этом искренни, но вместо этого вдруг понял, что телепатия может быть сильнее, нежели секундная иллюзия или внушаемое мнение, что пропадет через пару часов. Рейвен теперь вилась в компании тех двух своих подруг, с которыми раньше изредка могла выбраться в магазин или погулять. Чарльза она игнорировала как дома, так и в школе, так что Чарльз обходился только общением с Эриком. Возможно этого было недостаточно, или это была просто совесть, что неумолимо твердила Чарльзу о его неправоте. Ведь именно совесть и заставляла Чарльза лишь иногда пересекаться с Эриком на паузе в школе, и никогда за её пределами. — Я не хочу ещё конфликтовать с Рейвен. И — Будет странно, если мы… Вот так сразу продолжим общение как ни в чём не бывало. И — Мне надо во всём разобраться. И — Мне нужно всё уладить. И самым настойчивым из всех возможных отговорок, хоть и все они для Чарльза правда имели вес, было такое простое, но переполненное сожалением и досадой: — Эрик, пожалуйста, просто дай немного времени. И Эрик не имел никакого другого выбора, кроме как согласиться на все условия, что выставлял ему Чарльз, и которые тому, хотя бы частично, трактовала Рейвен. **** 21 ноября, 1983 год Шэрон была слишком пьяна для конструктивных разговоров, и она была слишком недовольна всем, что произошло вокруг неё за последние пару десятков лет. Ей не нравился дом, в котором она жила, она ненавидела свою мастерскую и свои драгоценные полотна, она была готова разбить каждую бутылку с дорогим алкоголем себе же на зло. Но Чарльз, пожалуй, бесил её больше всего. Потому что Шэрон знала, что он знает. Знает все её секреты, все её недостатки и минусы, он знает о каждом её промахе. Потому что он также может узнать её мысли в любой момент, когда только пожелает этого. Ох, нет, этот бессовестный мальчишка был не так прост, каким пытался казаться. Весь этот его синдром жертвы, всё это его «Я не пойду на вечеринку к однокласснице вместе с сестрой, как бы поступил каждый нормальный парень». Шэрон знала о Чарльзе больше, чем он мог представить. Больше, чем сама она могла. Он просидел на чёртовой кухне весь вечер, будто специально. Конечно специально, он ведь мог чувствовать эмоции, значит и чувствовал недовольство Шэрон. Шэрон не могла дать объяснение этому. Почему Чарльз, именно он, казалось бы её первенец, был ей невыносим. Возможно она и впрямь переживала, что узнай о ней слишком много, он никогда не будет гордиться Шэрон, как дети гордятся своей матерью. Или по всё той же причине, по причине этих его… телепатических фокусов, он может уничтожить её в любой момент. Морально, карьерно, на психологическом уровне, да даже физически. Возможно, Шэрон считала его бездарем, но всё из-за тех же фокусов. Обычно дети приносят домой плохую оценку, прячут дневник или вырывают страницу, а после с грустными глазами сознаются: «Мам, я понятия не имею, чем отличается синус от косинуса!». И это честно. А вот Чарльз честным быть не может. Он добьётся в своей жизни многого, Шэрон это знала ещё в момент, когда ходила беременная. Вот только сил ему прикладывать не надо. В отличии от той же Рейвен, что была отличницей по языкам и литературе, но ничего не смыслила в биологии с физикой, Чарльз получал «Блестяще» по всем предметам. Шэрон выгрызала себе возможности, шла по головам, если это требовалось, но Чарльз никогда не познает соперничества. Или честного, поистине честного проигрыша. Возможно, дело было даже не в Чарльзе. Он был просто ребёнком, которому посчастливилось, или нет, родиться таковым, каким он есть. Может, Шэрон ненароком сравнивала его с его отцом? С тем грязным подонком, который подох и все, кто знали его достаточно близко, наконец вздохнули полной грудью? Возможно, Шэрон просто подозревала его в гомосексуализме, возможно, Шэрон не нравились его ответы или постоянное молчание, возможно, Шэрон просто была пьяна от неудачной, абсолютно бессмысленной и скучной картины, что вышла у неё по итогу. Всё это, в общем-то, было неважно. Чарльз умел быть такой сукой, какой ни Шэрон, не его отец-козлина никогда бы не преуспели. Потому что, когда она, разбитая о скалы своих недостатков и недостаточности, пытается спокойно с ним заговорить: — Как дела в школе? Он, даже не посмотрев в её сторону, пренебрежительным тоном шипит: — А тебе какая разница? И именно тогда, 21 ноября 1983 года, на кухне поместья Ксавье развернулась настоящая война, с криками, с ранениями (Шэрон разбила бокал с вином, и поцарапалась об осколки) и с вынужденной капитуляцией одной из сторон (обвиненный в разбитом бокале Чарльз был отправлен к себе в комнату). И, уже поднимаясь по лестнице, разъяренный до чёртиков Чарльз передал по телепатии Шэрон злое и гневное: «Попробуй меньше пить, ма, может и вещи из рук валиться перестанут». «Ладно уж, — неожиданно даже для самой себя промелькнула подобная мысль у Шэрон, — сукой он вырос в меня». **** Чарльз захлопнул дверь так, что она могла бы вылететь из петель. Он ненавидел Шэрон, ненавидел её пьянства и постоянные, при этом однотипные, вопросы. Будто бы ей есть дело, боже правый. Хотелось что-то разрушить или сломать, хотелось сделать больно кому-то или хотя бы себе самому. В крови до сих пор бушевал адреналин от всех сказанных слов, и всех слов, полученных в свой адрес. Вместо порчи вещей Чарльз просто лёг на кровать, заставляя себя медленно и спокойно дышать. Он дотронулся до своего виска, концентрируясь на умах всех, кто может быть рядом. Шэрон он обошёл стороной, нет уж, на сегодня хватит мамули. Мисс Маргарет стала его «жертвой». Слушать её размеренный поток мыслей всегда приносило умиротворение. В её разуме было невероятно спокойно, кажется, такого внутреннего единства с самим собой Чарльз больше никогда и ни у кого не наблюдал. Её ментальный отпечаток был, как и у всех, уникален. Но именно отличительной чертой мисс Маргарет была безмятежность. Она протирала пыль в том месте, что когда-то служил адвокату-американцу кабинетом. Она была сосредоточена на своём задании, при этом её внутренний голос напевал какую-то мелодию, иногда упоминая слова, что были случайно вырваны из текста. После Шэрон, и после Рейвен, которая теперь считала Чарльза скорее частью декора, нежели функционирующим человеком, который, между прочим, является ей братом, мисс Маргарет была спасательным кругом для уставшего и изнеможденного разума Чарльза. На территории поместья вдруг появился кто-то ещё. Чарльз решил не сосредотачиваться на этом, возможно, просто Рейвен вернулась пораньше — и это было отлично, учитывая, что сейчас вечер пятницы, и завтра с утра нужно идти на уроки. Но в доме новых людей не появлялось. Только во дворе кто-то шастал. Чарльз открыл глаза, оставляя мисс Маргарет в покое. В окно вдруг что-то ударило, точно камень. Чарльз резко сел на кровати, смотря на окно. Нет, это был не камень. Это была монета. Она висела в воздухе, по ту сторону стекла. И снова удар в окно. Чарльз встал с кровати, делая нерешительный шаг вперёд. Какого чёрта здесь происходит?! Ручка оконной рамы неожиданно повернулась в бок, открывая окно. Оно резко распахнулось настежь. Чарльз в несколько быстрых шагов оказался прямо возле подоконника. Его глаза округлились, когда ним перед появился… — Эрик?! Эрик, чёрт возьми, Леншерр. Он ступил на подоконник, и уверенно, даже элегантно, спрыгнул с него на пол. Чарльз уставился на Эрика с приоткрытым от удивления ртом. Второй этаж, спальня Чарльза находится выше, чем второй этаж какой-нибудь квартиры. И Эрик буквально левити… Ах да, магнитная левитация. — Это было превосходно. — и это всё, что может выдавить из себя Чарльз, который ещё ни разу не видел Эрика, что пользуется своими способностями. Кроме того раза, когда он чуть не взорвал весь их дом, сидя на ужине и проходя тест на психическую стойкость от Шэрон. Тест был провален. Ответственным за эту отметку был Чарльз, ведь только он имел возможность оценить уровень его выдержки. То есть и монета, и оконная ручка были повернуты Эриком? Он может… манить металл, или Эрик скорее магнит? Наверное, все эти вопросы читаются на лице Чарльза слишком явно, раз Эрик хмыкает, и монета, что упала на пол, когда открылось окно, вдруг взлетела в воздух и осторожно оказалась на раскрытой ладони Эрика. — Всё дело в магнитизме. Это впечатляет. Даже больше, чем впечатляет, это невероятно! — Это невероятно. — повторяет Чарльз вслух. И, немного отойдя от шока, разумная часть Чарльза всё-таки возвращается к нему обратно: — Что ты здесь делаешь? Эрик разводит руками. — А ты меня не рад видеть? Чарльз закатывает глаза. — Ты же знаешь, что рад. И ты знаешь, что ещё не время. Они договорились об этом ещё тогда, более двадцати дней назад. Лёжа на маленькой, одиночной кровати Эрика, просто обнявшись в рамках приличия, чувствуя, как ноют раны и ссадины друг друга, они пришли к выводу — сейчас ещё слишком рано для того, чтобы начинать что-то новое. Эрик думал, что ему нравится Рейвен, и это оказалось не так. Чарльз думал, что ему нравится Эрик, но встречаться он начал с сестрой Чарльза. Всё это было сложно. Для всего этого нужно было время. Чтобы всё устаканилось и позабылось, чтобы Рейвен перестала видеть врагов в каждом лице, в которое она смотрит, чтобы Чарльз не чувствовал себя слишком виноватым и подлым, чтобы Эрик мог подумать о том, что случилось. Кем бы они не стали — хорошими друзьями, никому не нужными знакомыми, просто одноклассниками, кем-то вроде пары, — обо всём об этом они подумают чуть позже. А сейчас они… никто, пожалуй. — Почему ты не можешь жить здесь и сейчас? Не завтра, не через месяц, не через год. Это так сложно? Чарльз понимал Эрика намного больше, чем сам того хотел. — Давай поговорим об этом позже, окей? Эрик качает головой. — Позже? Это, например, когда? Ты не настроен на разговоры в принципе, не важно к какой теме они относятся. — Эрик был расстроен. Он сжимал губы и щурил глаза. А ещё он прятал руки в карманы, пытаясь выглядеть пренебрежительно, пытаясь показать себя через дурной тон. Чарльз опустил взгляд в пол, поморщив губы от привкуса чужого разочарования. — Нам всё равно придется скрываться. Ты понимаешь, что так, как было с Рейвен, со мной не будет? — Чарльз, я почти месяц от тебя ничего не слышу. И от Рейвен тем более. Ты пообещал мне что-то, но не дал ничего, как гарантию. Когда, а точно ли, не было ли это секундной вольностью или ошибкой. — Эрик нахмурился, вспоминая слова Чарльза в ночь Хэллоуина. — Поэтому да. Я всё понимаю. И я всё ещё хочу этого. Эрик серьёзен настолько, что кажется старше своего возраста. И пусть Рейвен обижается, это её выбор. А жить здесь и сейчас, это означает выбор Чарльза. А выбор Чарльза включает в себя даже Эрика. Неидеального и абсолютно неконтролируемого, импульсивного и временами заносчивого. Эрика, что ездит без шлема и много курит, чей кулак тяжёлый и сильный. Эрика, чей смех кошмарен, но притягателен. Эрика, чья сила самая удивительная из всех, что Чарльз мог бы себе представить. И Эрика, полного идиота, что начал встречаться с его сестрой только потому, что она была первым другим мутантом его возраста, которого Эрику довелось встретить. Чарльз кидает взгляд на дверь, словно ожидая, что она откроется и тут же появится Рейвен, и Шэрон, и адвокат-американец, который, конечно же, ненавидел гомиков наравне с непослушными женщинами. Но никого не было. Потому что если все те бессонные ночи принадлежали Чарльзу, значит и выбор его. — Я расставлю шахматы. — говорит Чарльз. Он такой же серьезный на вид, как и Эрик. Вот только в уголках глаз, кажется, может мелькать улыбка. — Но я возьму белые. Эрик кивает головой, словно ответ Чарльза — само собой разумеющееся. — Ну да, — подтверждает Эрик. — Должна же быть у тебя фора. Чарльз раскрывает игральную доску, начиная выставлять фигуры белого цвета, и фыркает от смеха. — Придурок. Эрик достает сигареты, и закуривает в комнате Чарльза, пока тот слишком мягок, чтобы возражать или сердиться. — Сам такой. — цедит он сквозь зубы вместе с дымом. Когда ночь опускается на город, а Эрик всё никак не замолкает, оказавшись слишком разговорчивым, Чарльз думает скорее в шутке, нежели всерьёз: «Он не заслуживает Рейвен. Она бы без раздумий пошла бы за ним в самое пекло, не разбирая и половины его идей». Они засыпают также, как и в ночь Хэллоуина. Перепутав все конечности друг с другом, прижимаясь ближе, спасаясь от сквозняков, забредя в разумы друг друга так далеко, что проснувшись утром никто из них не сможет сказать сразу, кому какая мысль принадлежит. **** 10 декабря, 1983 год Субботний день проходил как никогда хорошо. Шэрон ушла с подругами, Рейвен была на ночёвке у Кейт. Мисс Маргарет как всегда ходила из комнаты в комнату, протирая пыль, моя полы и улыбаясь солнечной улыбкой Чарльзу и Эрику, если пересекалась с ними взглядами где-то на кухне или в гостиной. Доплачивали ли ей за дружелюбие? Она могла бы это включить в чек за оплату, и это будет вполне себе справедливо. По телевизору в гостевой комнате, где в итоге были Чарльз с Эриком, шёл какой-то фильм, в суть которого ни Чарльз, ни Эрик особо не вникали. Было немного странно оказаться на месте тех самых школьников из плохих бульварных романов, которые ведут себя скорее мерзко, нежели мило, особенно когда дело касается клише вроде просмотра фильма. И не важно, дома это происходит или в кинотеатре. Но в любом случае рука Эрика, сжимающая бедро Чарльза, вполне его устраивала. Также как и губы Эрика, что от губ Чарльза двигались к линии его челюсти, к шее, и снова к губам. Зубы Эрика прикусывают нежную кожу на шее Чарльза не сильно, так, чтобы не дай бог оставить отметины. Но этого хватает, чтобы резко втянуть воздух от неожиданности. И Эрик вдруг останавливается. Довольно быстро отстранившись, он садится на диване, и Чарльз повторяет его движение, непонимающе смотря на него. Эрик потирает собственную шею. — Что это было? — спрашивает Эрик первее, чем Чарльз успевает спросить то же самое у него. Недоумение Чарльза растёт в геометрической прогрессии. — Ты о чём? — Я будто почувствовал то, что сделал. Я не знаю как описать, но это было странно. Эрик теперь сидел довольно далеко от Чарльза, говоря и звуча полностью смущённо. Это было даже забавно, учитывая, что они, блядь, буквально только что бесцеремонно жались друг к другу, и пусть речь и не заходила о чём-то большем, нежели быстрая дрочка, их действия всё равно выходили за рамки пристойности. — Извини, я наверное случайно проецировал. — после этих слов Эрик посмотрел на Чарльза всё так же вопросительно. — Помнишь, тогда, за ужином, когда тебя Шэрон доставала, я просил тебя успокоиться? Ну так тогда я проецировал тебе спокойствие. И сейчас, видимо, случайно спроецировал и это. Глаза Эрика загорелись так, что такой же эффект был бы включи Чарльз две настольные лампы. Лицо Эрика разрезала выжидающая, немного маньяческая улыбка. — А расскажешь о телепатии? С мыслью о том, что сегодня ничего не будет, Чарльз смирился довольно быстро. Примерно в ту же самую минуту, когда на кухне, куда они спустились, закипел чайник. — Я могу читать мысли, могу проецировать мысли. Если я хочу, я могу установить с кем-то что-то вроде телепатической нити, то есть… Как телефонная связь, и по обратной связи человек, с которой у нас есть нить, может проецировать что-то мне в ответ. Ты, например, можешь сказать мне что-то, если сконцентрируешься на этом. — И эмоции ты читаешь, да? И обмениваешься ими? Чарльз кивнул. Его впервые так тщательно расспрашивали о его силе. Рейвен была рядом всю его жизнь, и она вместе с ним проходила эти этапы вроде: «Рейвен, ты должна будешь сообщить мне, когда в твоей голове прозвучит мой голос, хорошо?». Так что она, будучи «подопытным кроликом», знала о силе Чарльза столько же, сколько и он сам. Также, как и он о её. Но рассказывать про это было в новинку. — Я вижу твои мысли, твои идеи, задумки. Все твои воспоминания, все решения. Всю личность, если подытожить. Эмоции — это тоже один из аспектов личности, и, как я думаю, один из самых важных. — Чарльз немного подумал, пытаясь вспомнить то, что ещё не рассказал. — Внушить что-то могу, но обычно это не длится долго. Хотя с Тейлор и Дэнни с Генри вышло неплохо… — Последнее предложение Чарльз буквально пробубнил себе под нос, уже который раз задумавшись над этим. — Как ты тренируешь свои способности? Чарльз отбросил все лишние мысли, снова возвращаясь к разговору с Эриком. — В каком смысле? — Ну как же, — удивлённо начал Эрик, — Если не стремится к чему-то лучшему, то останешься с худшим. Единственное, чему смог меня научить Себастьян, это развивать свои способности любыми методами. Себастьян, отчим Эрика, тоже был мутантом. Чарльз горел желанием с ним познакомиться, пусть и на уровне «я друг Эрика, можем пожать руки», но это было бы интересным опытом. Чарльзу ещё не приходилось видеться с взрослым мутантом. Но Эрик отзывался о отчиме с явной неприязнью, причина которой лежала на поверхности, но Чарльз её не затрагивал ровно до того момента, пока Эрик сам об этом не заговорит. — И как же их развиваешь ты? Специальные щипчики для сахара, сжав два кубика, медленно всплыли по воздуху вверх, и остановившись над чашкой Эрика, упали в неё. — В основном это сильные эмоции. Боль и ненависть, страх, злоба. — Ммм, — заинтересовано протянул Чарльз, — И что же сейчас? Желание повыпендриваться? Эрик цокнул языком, беря кружку в руки, но не собираясь пить. — Я почему-то думал, что лучше всего владею способностями, когда спокоен. Сосредоточен, сконцентрирован. Ну знаешь, отпускаешь всё и остаёшься только ты. А способности — это и есть ты, продолжение тебя, твоя часть. Они оба замолкли, слишком занятые раздумьями об одном и том же. — Может, мы оба правы. — первым сказал Эрик. — Да, — искренне соглашается Чарльз. — В таком случае, точка концентрации лежит между злостью и умиротворением. Входная дверь открывается, и хоть с кухни не видно кто это, Чарльз чувствует присутствие Рейвен. Её быстрые шаги приближаются, и уже через пару секунд она застывает в дверях кухни. Она только начала общаться с Чарльзом, обмениваясь скудными комментариями о одноклассниках и школе в целом. Это уже был прогресс. И сейчас, весь этот прогресс летит к чёрту, потому что она не знает, что Чарльз предпочитает проводить свободное время в компании её бывшего парня, распивая с ним чай. Её взгляд, до этого весёлый, резко меняется на более холодный. Блондинка быстро пропадает, как только она смотрит на Эрика. Появляется рыжая. — Привет. Рейвен не здоровается с Эриком в ответ. — А что с Кейт? — спрашивает Чарльз, надеясь отвлечь сестру от факта нахождения Эрика в непосредственной близости как к ней самой, так и к Чарльзу. — Ничего. Она просто начала себя плохо чувствовать, и мы решили перенести. — по крайней мере, это больше одного или двух слов. Она смотрит Чарльзу в глаза, и передаёт ему всё то, что не скажет вслух. Она разочарована в нём. Она не желает видеть Эрика. Она не хочет знать, что Чарльзу плевать на её чувства. Рейвен быстро уходит из кухни, и идёт вверх по лестнице, не сказав ни слова больше. А ей хоть раз было не плевать на чувства Чарльза? Она сама часто об этом задумывалась? Несправедливость кислотой разъедает Чарльза изнутри. Он опускает взгляд на стол, когда чувствует, как немного грубая ладонь Эрика ложится на его собственную, совершенно мягко сжимая его пальцы. Точка между злостью и умиротворением. Прямо сейчас Чарльз мог бы подчинить себе всю Америку. **** 25 декабря, 1983 год Рождество Чарльз планировал отпраздновать с Эриком. Других вариантов и не было — Шэрон с Рейвен уйдут на выставку, посвященную работам Шэрон, которые она написала за весь прошедший год. Шэрон уже была в галерее с пяти вечера, руководя расстановкой и крича на бедных официантов, ведь они всегда делали что-то не так, особенно по мнению встревоженной и уже хмельной женщины. Само торжество должно было начаться в десять вечера, так что Рейвен ещё только собиралась туда. Подобранное платье роскошного синего цвета, осторожно висело на вешалке в её комнате. Чарльз увидел её наряд случайно — зайдя в комнату сестры за линейкой именно в тот момент, когда она рассматривала свое платье. Сама Рейвен ничем делится не желала. Не после той молчаливой сцены на кухне. Девять вечера. Эрик должен был прийти ближе к половине одиннадцати, чтобы быть уверенным, что не пересечется ни с Рейвен, ни с Шэрон. Шэрон знала то, что к ним домой придут несколько друзей Чарльза, и это её вполне устраивало (не устраивало её только то, что Чарльз отказался идти на её выставку. Она считала это неуважением и высшей степенью грубости. Чарльз же не отрицал ни того, ни другого). А Рейвен не интересовалась тем, где и с кем будет Чарльз на праздник. Хотя ей и было интересно. И на выставку она не горела желанием пойти. Но ни она, ни сам Чарльз, поступаться гордостью готовы не были. Но Эрик пришёл слишком рано. Чарльз почувствовал его ментальный отпечаток на территории поместья прямо сейчас, когда Рейвен была дома, а ни ужин, которому ещё предстояло пройти через термическую обработку в духовке, ни вино, всё ещё лежащее в вином погребе, не были готовы. Чарльз распахнул входную дверь ещё до того, как Эрик успел позвонить в звонок или постучать. — Мы же договари… — несерьёзная сердитость сошла на нет, стоило Чарльзу увидеть Эрика. — О чёрт. Руки Эрика засунуты в карманы джинс, а голова опущена. Первое, что бросается в глаза, это то, как выглядит Эрик. На улице был минус. Тёплые деньки уже давно прошли, и им на смену пришёли снег и мороз. Снега и впрямь было немало, а сейчас он особенно сильно вился по всему штату, мешая машинистам и прохожим увидеть что-либо перед собой. Количество ДТП увеличилось, также, как и увеличится статистика замёрзших насмерть бездомных животных, которым не посчастливилось быть нелюбимыми для своих хозяев. Даже в новостях упомянули о неожиданно холодной зиме. На Эрике была футболка и чёрные штаны. И больше ничего. Второе, что бросается в глаза — краснеющий след от удара размером с кулак и засохшая кровь, образовавшая корку вокруг его носа, а также вновь разбитая верхняя губа, которая все ещё кровоточила. — Не подскажите, как пройти в музей? — еле шевеля губами пытался шутить Эрик. Чарльз может слышать дрожь в его голосе. И Чарльз видит, как эта дрожь переходит от нижней губы Эрика к его плечам, а затем и к ногам, на которых он, кажется, едва держится. Чарльз тут же берёт его за руку, заставляя себя тут же не отшатнуться — настолько холодными были заледеневшие руки Эрика, и тянет в тёплый дом. Эрик идёт медленно, дезориентированно, будто очень пьяный. Возможно он бы уже споткнулся и убился об очередной порог, если бы Чарльз частично не контролировал его тело, прижав два пальца свободной руки к своему виску. Точка между злостью и умиротворением. Злость и умиротворение. Ванная комната на первом этаже маленькая, даже тесная, но им больше и не нужно. Как только Эрик садится на бортик ванны, Чарльз уходит за аптечкой. Чарльз не задаёт ни один вопрос. Ведь все они могут закончиться всеми теми именами, которые Эрик называет своего отчима: Клаус, Шоу, Шмидт, Себастьян. Возвращается он с небольшой жестяной коробкой, где лежат таблетки от головной боли, похмелья, несколько пластырей, перекись с ватой и та самая мазь, которую мисс Маргарет вручила Чарльзу после Хэллоуина. Эрика бьёт дрожь. Чарльз сжимает губы и сжимает своей ладонью ладонь Эрика. Просто чтобы постараться хотя бы так согреть его, хотя Чарльзу кажется, что скорее он сам получит холодный ожог, нежели Эрику станет хоть чуточку теплее. — Что-то ещё? Эрик пожимает плечами. Он кажется абсолютно безучастным. Будто происходящее не касается его вовсе. Его взгляд направлен в угол ванной комнаты, расфокусирован и пуст. Чарльзу ничего не остаётся, кроме как взяв Эрик за подбородок, заставить его посмотреть на себя. А после медленно и осторожно начать стирать кровь с чужого лица, что краснело от перепада температуры. Эрик резко выдохнул, когда перекись начала неприятно щипать его бровь, которая была рассечена в том же месте, куда не так давно бил его Чарльз. Чарльз не дал Эрику дернуться, не дал ему уйти от прикосновений. Пластырь казался почти что смешным для подобных случаев, словно попытка лечить рак лёгких сиропом от кашля. Но Чарльз всё-таки заклеил ему бровь, пытаясь сделать это так, чтобы липкая часть пластыря не затрагивала саму рану. Чарльз медленно обрабатывал Эрику и его разбитую губу, стирая засохшую кровь с его носа, и наконец используя ту мазь. Чарльз как раз собирал аптечку обратно — всё её содержимое было перевёрнуто вверх дном, когда Чарльз пытался найти хоть что-то, что могло бы сейчас понадобиться. И именно тогда Эрик наконец заговорил. — Я его убью. Сухая данность. Обещание, несильно важное и брошенное на ветер, но которое он обязательно исполнит. Чарльз тревожно оглядывается на Эрика, и он, всё так же содрогаясь от холода, а может от ненависти, наконец смотрит на Чарльза самым осознанным взглядом за весь вечер. — Я его правда убью. — его губы кривятся, и Чарльзу становится почти больно, когда трещина на губе Эрика расползается ещё больше. — Это он её убил. Она не умерла от болезни, Чарльз, она не болела. Он её убил. Поэтому мы много переезжаем. Потому что он это сделал. Глаза Чарльза широко распахнуты. Он не находит слов. Ни единого. Его инстинкты просто твердят Чарльзу о простых действиях. Подойти ближе к сидящему Эрику, как можно осторожнее зарыться пальцами в его жёсткие волосы, мягко перебирая их. И прижаться как можно ближе, обвивая руками шею Эрика и его плечи. Аккуратно гладить голову. Посылать только то, что Чарльз чувствует в этот самый момент. И сожаление, и беспокойство, и нежность, и бесформенное обещание чего-то — а возможно всего и сразу. Эрик утыкается Чарльзу куда-то в живот, рвано дышит, но не отстраняется, будто даже от самых мягких прикосновений ему не становится больно. Чарльз наклоняется так, чтобы поцеловать его в самую макушку. Чарльз чувствует то, что чувствует Эрик. Всю его боль, и всю ненависть, и всю решимость. И Эрик правда убьёт его. Ведь он правда убил его мать. Чарльз не знает, как и когда, не знает причины и следственные связи, но если Эрик так уверен в этом, значит и Чарльз сомневаться не может. Чарльз поворачивает голову к двери, что так и осталась открыта. На пороге стоит Рейвен, молча наблюдая за происходящим, но не смея выдать своё присутствие. Она выглядит идеально, платье струиться по её силуэту так, словно она модель. Но плечи она сутулит ужасно. Чарльз ловит её взгляд. Её глаза полны слёз, и Чарльз точно знал, что и его тоже. Но проходит секунда, и Рейвен вдруг улыбается неуверенной улыбкой. Чарльз впервые за долгое время чувствует, что она пользуется обратной связью. «Позаботься о нём, Чарльз». И он на это коротко кивает. «Да, конечно». Она стоит так ещё мгновение, а после уходит. Чарльз слышит, как она, должно быть, ходит на кухне и в коридоре, словно мечется из стороны в сторону. Чарльз садится на корточки, так, чтобы встретиться с глазами Эрика на одном уровне. Лицо у Эрика горячее. Даже слишком. Чарльз наружной стороны ладони касается его лба, и это явно не та температура, что должна быть обычно. — Я это сделаю… — немного бессвязно бормочет Эрик. Чарльз целует его в одну щеку, а после во вторую. А после в горячий лоб. — Конечно, Эрик, я знаю. Где-то с коридора, где стоит телефон, доносятся обрывки разговора: — Я себя не очень хорошо чувствую. — Говорит Рейвен. — Нет-нет, всё в порядке. Я… Будет лучше если я останусь с Чарльзом и его друзьями. Да. Всё хорошо. Нет, это не проблема. Чарльз снова обнимает Эрика, которого теперь можно было бы сравнить с печкой. Рейвен заходит в ванну, тихо ступая, будто страшась, что может помешать. Она начала так же тихо собирать аптечку, что была буквально кинута в раковину. Эрик смотрит на Рейвен долгим взглядом, а после закрывает глаза, не имея возможности держать их так ещё дольше. — Дашь сигарету? — говорит Эрик, заставив Рейвен и Чарльза переглянуться. — Возможно тогда это рождество станет лучшим из всех. Чарльз качает головой. — Эрик, тебе нужно отдохнуть, и уж тем более нельзя курить. Да и Рейвен не курит, если ты забыл. Рейвен предательски молчит. А Эрик предательски ухмыляется, вздрагивая от беззвучного смеха. — Я так полагаю, теперь нас ждут девчачьи посиделки, да? Всё, как ты любишь, Чарльз? — напоминает Эрик о той угрозе, а после заходится кашлем. Конечно Эрик простыл, и это ещё в лучшем случае. Рейвен начинает бесстыдно смеяться. — Эрик, ты представить не можешь, как сильно я хочу тебя стукнуть. Эрик отстраняется от Чарльза всего на немного, смотрит своим затуманенным и заплывшим, но весёлым взглядом, пытается улыбнуться разбитой губой. — И ты смог бы? Чарльз закатывает глаза, демонстративно отходя от Эрика и скрещивая руки на груди. Эрик ухмыляется Рейвен, пока та смеётся. — Как малые дети. — вздыхает Чарльз, и выходит из ванной. Беря бутылку вина, открывать которое было строго-настрого запрещено, и включая духовку, Чарльз мог согласиться с Эриком. Возможно, это лучшее рождество из всех.