Принцип Талиона

      "От тебя остался ворох тонких рубашек, кучка записей в пожелтевших листах дневника и пара вычурных, совершенно нелепых серег, которые так тебе шли.       Все вокруг постоянно напоминает о тебе: ты сохранился бризом с ароматом фиалок, солнечным бликом в бокале одуванчикового вина и эхом переливчатого смеха.       Ты укоренился в груди нежностью, больной любовью и чувством вины, пожирающим меня постоянно, беспрерывно. Напоминанием о моей глупости.       Прости."

***

Животный ужас, отразившийся на лице Кэйи, когда он увидел пылающую белую ярость в глазах Дилюка, на всю оставшуюся жизнь отпечатался в памяти второго. — Чертов предатель! – взревел младший, а ныне единственный Рагнвиндр, алой стрелой кидаясь на противника. Вспышка молнии отразилась в занесшимся над Альберихом лезвии клеймора. Тот выставил перед собой меч, будто собираясь защититься, но тут же опустил клинок и лишь резво метнулся в сторону, уходя от удара.       Взметнулись в пропахшем озоном воздухе синие пряди волос, мелькнуло на смуглом лице и тут же пропало выражение горького смирения. — Убегать будешь, крыса?! Сражайся, трус, если у тебя осталась хоть кроха самоуважения. Хотя, о чем это я, у дезертира не может быть даже чести, - яростно прорычал Дилюк, выпрямляясь. Крепче перехватив рукоять клеймора, он, утопая душой в бурлящей ненависти, вновь атаковал, на этот раз рубя наискосок.       Кэйа снова уклонился, а после еще одного внезапного выпада и вовсе выронил – или выпустил специально? – свой меч, оставаясь безоружным перед лицом безжалостного карателя.       Альберих затравленно выдохнул, постарался успокоить заходящееся в бешеном ритме сердце. Попытки завести разговор остались там, одну, две, три минуты назад, когда он краешком сознания еще наивно полагал, что Дилюк сможет понять, принять, простить. Глупо.       Нелепо было даже думать об этом, но где-то там, глубоко в сердце, еще жил простодушный ребенок, который Дилюку бы доверил не то что свою жизнь - весь мир бы доверил.       Почему он только сейчас задумывается о том, что можно было повременить, подождать, отложить этот разговор? Просто натянутые внутри нити не выдержали под весом наросшей лжи, лопнули, запустив цепочку падающих костяшек домино. * Смерть мастера Крепуса заглушила голос здравого смысла, разрушила привычный мир, пробудила спящих в Альберихе монстров. Заставила улыбаться истерично во время сбитого рассказа, уголками губ подрагивать, смотря Дилюку в глаза.       Дилюку, у которого руки испачканы кровью отца, Дилюку, который неверяще головой мотал и порывался сказать что-то, наверное, списывая все на бред из-за шока.       По ходу речи Кэйа почти не контролировал себя, выплескивая на Дилюка все, начиная с той дождливой ночи, когда впервые вошел в обитель Рагнвиндров. Говорил отрывисто, захлебывался словами, будто боясь, что прямо сейчас смерть настигнет и не даст признаться, излить порочную, запятнанную годами вранья душу.       Говорил, а взгляд то и дело метался между братом и распростершимся на сырой дороге телом Крепуса. Лицо периодически дергалось, сменяя выражения, примеряя то одно, то другое, эмоции лились через край, он словно сходил с ума. Он буквально сходил с ума.       Дилюк же просто стоял и смотрел. И в глазах его читалось все: вот замешательство, проклевывающееся осознание, снова непонимание и мгновенно вытеснившая его ярость. Слепая, всепоглощающая, звериная. Без проблеска ясности.       Только Альберих замолк, переводя дыхание и невольно делая шаг к брату, тот подался назад с гримасой отвращения. Кэйа тут же застыл нервно, совсем по-детски растерянно улыбнулся и кивнул, точно предсказывал такой исход. Он и правда думал об этом: несмотря на слабые, запрятанные вглубь надежды, Кэйа сотни, даже тысячи раз прогонял в голове всевозможные сценарии. Каждый раз, представляя момент признания, он трясся, как в лихорадке. Странно, что сейчас, кроме пустоты и разочарования в самом себе больше ничего не ощущается.       Зато в рубиновых радужках младшего Рагнвиндра плескался огненный океан, безумный тайфун. Он помедлил всего секунду пере тем, как плавно выхватить клеймор и тихо сказать: — Сдохни, - а Кэйе показалось, что от одного слова у него лопнули барабанные перепонки. *       От третьего броска уклониться не удалось – да и не хотелось, если говорить по правде. Но Кэйа – лгун, поэтому промолчит.       Дилюк налетел на него пламенным вихрем, обжег смуглую кожу колючими искрами, подпалил синие волосы.       Алый глаз Бога ослепляюще сиял на подвеске, источая жар преисподней. Кэйа покорно рухнул на землю под тяжестью чужого тела, не шевельнув и мускулом от дикой боли. Только негромко вскрикнул, когда раскаленное лезвие одного из запасных кинжалов Дилюка пригвоздило плечо к мокрой от дождя почве.       Ледяные струи продолжали литься с мрачных небес, испаряясь при соприкосновении с дымящимся клеймором.       Рагнвиндр тяжело навис над поверженным и, хрипло дыша, остервенело просипел: — Зачем? – на щеку Кэйи шлепнулась еще одна капля, на этот раз горячая. Он изумленно вгляделся в лицо брата. Рагнвиндр, занеся над головой клинок, смотрел на Альбериха замутненным взглядом.       У младшего кольнуло в груди. Во взгляде этом бушевали горе, скорбь, безысходность. Бессильная злоба, желание убить, растерзать, зарубить. Опустошенность, смятение, слабая надежда. Надежда на то, что это сон? — Зачем ты пришел? - срывающимся голосом проговорил Дилюк. – Это ведь из-за тебя, да? Из-за тебя они убили его? – он дергано кивнул на дорогу, где валялись трупы нескольких членов из отряда нападавших. И мастер Крепус. – Если бы не ты… отец был бы жив! – с каждым словом голос звучал все увереннее. Рагнвиндр говорил и убеждал себя в правдивости утверждений. — Дилюк, я… - а что он? Сказать, что все не так? Поздно, да и что – «все»? – Я не хотел... - не хотел быть шпионом, не хотел ничего терять, не хотел быть причиной тех ужасов, что произошли. — Ах, не хотел?! – голос Рагнвиндра гремел ожесточенным отчаянием. Боль от потери отца затуманила разум. Осталась только ядовитая горечь утраты, от которой хотелось крушить все и вся. – Ты думаешь, отец хотел умирать? Думаешь, я хотел, чтобы самый близкий человек оказался ничтожным предателем? Думаешь, я хотел потерять все разом?! – кончик клинка остановился в паре сантиметров от груди Кэйи, крупно подрагивая.              Альберих не заметил, как затаил дыхание на мгновение. Смерть казалась спасением сейчас, но только трусы предпочтут гибель признанию. Может, еще есть шанс?.. — Дилюк, - тихо позвал он и поморщился от усилившегося давления. Плечо горячо пульсировало, обильно кровоточа. – Послушай меня, прошу. Я никогда не желал быть таким. Я не хотел быть лазутчиком, я не хотел быть единственным потомком расы изгоев, у меня не было выбора! Меня оставили, наказав шпионить, что я мог сделать?.. Я… в чем был смысл? – голос под конец фразы стал бесцветным, и Кэйа сморгнул, прогоняя пелену с глаза. — Я слушал тебя все эти годы. Не было выбора, говоришь? Выбор есть всегда, - Рагнвиндр оставался непреклонен внешне, хотя внутри он сгорал, разрываясь в сомнениях. — Я не мог больше молчать! – выкрикнул Кэйа, отчаянно заглядывая в лицо брата. - От-.. Мастера Крепуса убили, и я… — Замолчи! – злость снова взбурлила в Дилюке, и он сильнее навалился на Альбериха, - Даже не смей говорить о нем. Он погиб, защищая предателя, что десятилетие укрывался в его доме, - прошипел юноша. – Ты хоть понимаешь, что натворил? – сухой смешок.       Кэйа молчал, сглатывая вязкую кровавую слюну и сдерживая рвущиеся наружу крики и жалкие всхлипы. Доводы, только проступившие в воспаленном сознании, были тут же растоптаны беспощадными обвинениями. Самое страшное – Альберих начинал верить, что эти слова правдивы. — Ты рассказал все, и у меня будто глаза открылись, - нарочито беззаботным тоном рассуждал Дилюк. – И не было словно ничего между нами, я тебя настоящего рассмотрел, - в подтверждение своих слов он кинул полный раздосадованной брезгливости взгляд вниз. У Кэйи внутри как льдом все сковало.

«Не было ничего».

      А как же звездные ночи, проведенные на крыше в обнимку? А венки из травы-светяшки, сплетенные заботливыми руками и аккуратно приземленные на ультрамариновые локоны? А теплые объятия после выматывающих, весь дух высасывающих кошмаров? А тихий шепот поддержки в первую миссию?       А мы как же, Дилюк?       Вся жизнь в голове пронеслась, и Альбериха рывком втянуло обратно в реальность. — Ненавижу тебя. Предатель, - припечатал, как огненным штампом по и без того растоптанному в ошметки сердцу.       Кэйа моргнул. Улыбнулся слабо, понимающе так. — Мне жаль, - и что любил до безумия, до проклятых бабочек в животе, до аритмии. – Прости, что все испортил. Я исправлюсь, клянусь, - прежде, чем на чужом лице успело отразиться раздраженное недоумение, он резко подался вперед, обхватывая ладонями так кстати опущенную рукоять. Клеймор вошел в грудь легко – как нож в подтаявшее масло. Зато от боли в глазах – у обоих – засверкали белые вспышки.       Альберих глухо простонал, выгибаясь дугой, но продолжил тянуть меч на себя, пока лицо онемевшего Дилюка вытягивалось от запоздало наступающего осознания.       Придя в себя, Рагнвиндр то ли с разъяренным, то ли с горестным воплем рванул оружие. Руки младшего безвольно упали по обе стороны тела. «Вот глупый, не понимает, что так дело даже ускорится» - с улыбкой подумал Кэйа, издавая горлом булькающий свист. Это были потуги порванных легких, не способных больше проводить воздух. — Что ты наделал?.. – потерянно спросил Дилюк, не в силах отвести взгляд от судорожно подергивающегося Альбериха. — Сделал мир… чуть лучше, - одними губами шепнул тот, усилием воли приподнял руку и провел немеющими пальцами по кисти старшего.       Из угла приподнятых в извечной ухмылке губ протянулась багряная струйка. Сияющий сапфир помутнел, звезда в его глубине померкла.       Смуглые пальцы случайно мазнули по опущенному лезвию и окончательно замерли в мокрой траве.       Дилюку казалось, что его окатило ледяной водой, несмотря на то, что огненный элемент еще полыхал, заточенный в камне. В этот момент вместе с Кэйей умерло что-то важное, оставив огромную дыру в истлевшей душе Рагнвиндра.       Сколько бы он не искал впоследствии, чем бы не пытался заглушить глухую пустоту, не смог найти ничего, что было бы способно согреть его.       Холод поглотил все.