Как ты там?

Ветер ходил над землёй, как бездомная тень, бесшумно обегая пустые улицы, заглядывая в окна, вылизывая стекла холодным дыханием. Ноябрьская ночь держала мир в ледяном кулаке, сжимая его всё туже, как если бы хотела выжать из него последние капли тепла. Агата стояла в саду. Место, где она остановилась, было слишком знакомым. Она не прикасалась к нему, не ухаживала, не уничтожала. Оно осталось таким, каким его оставила Рио. Сквозь толщу тумана, что стелился по земле, виднелись кусты азалий — разросшихся, заполнивших уголок сада неестественно густым цветом. Они не должны были выжить. Уже давно должны были погибнуть от первых же заморозков, но нет — они всё ещё цвели, опьяняюще-яркие, неживые в своей живости. Здесь была её могила. Агата смотрела на неё, не двигаясь. Она почти не изменилась с тех пор, как вернулась, разве что волосы теперь были чуть длиннее, а кожа казалась светлее, почти прозрачной на фоне ночи. Но больше всего выделялась одна прядь. Седая, грубая, чуть спутанная — она спадала на её щёку, контрастируя с тёмными волосами, словно след, оставленный чем-то незримым. Напоминание о том, что она умерла. И что-то внутри неё не вернулось. Ночью кожа её выглядела так, будто светилась изнутри, застыв между жизнью и тем, что было после. Высокие скулы отбрасывали глубокие тени, губы были чуть приоткрыты, но дыхание её не туманило воздух. Она не дрожала, хотя ночь была ледяной. На ней было чёрное пальто — длинное, приталенное, с широкими лацканами, оно небрежно распахивалось, позволяя видеть под ним тёмное платье, гладкое и струящееся. Подол его колыхался от ветра, но не касался земли, как если бы между ней и этим миром всё ещё оставался зазор, тонкая черта, незримая грань. Тёмные сапоги утопали в мягкой земле. В воздухе пахло мокрой травой, поздними листьями, гнильцой осени — и чем-то ещё. Чем-то стылым, застывшим, не принадлежащим этому миру. Она чувствовала, как ночь тянется к ней, облизывает её, шепчет что-то на ухо. Но в этом шёпоте не было Рио. Это было неправильно. Всегда, всегда, где бы Агата ни была, Рио была рядом. Она принадлежала ей, как проклятие, как тень, как имя, написанное на её костях. Но вот прошёл год. И Рио больше не приходила. Агата не двигалась. Казалось, даже дышать было излишним. Ветер поднимался, задевая кончики её пальцев, трогая подол платья, словно умоляя её уйти, скрыться от холода. Но она стояла неподвижно, погружённая в тишину, густую, как смола, липкую и бездонную. Год. Год без неё. Словно выдранная из плоти живая ткань, оставившая после себя зияющую пустоту. Год без тихих шагов за спиной. Без шёпота, змеящегося под кожей. Без этого мучительного, всепоглощающего присутствия. Она думала, что так и должно быть. Думала, что, пожертвовав собой, разорвала их связь, запечатала дверь, отрезала Рио от своей судьбы. Но что-то внутри неё не верило. В углу сознания таилась мысль, как крыса в тёмном подвале: если Рио больше нет, если Рио правда исчезла, если она больше не смотрит на неё, не ждёт, не преследует… Значит ли это, что её любовь была недостаточно сильной? Агата сжала кулаки. Ветер подхватил седую прядь, отбросив её на лицо, но она не отдёрнула её. Глупо. Абсурдно. Смешно и отвратительно в своей сентиментальности. Но именно эта мысль — что Рио могла бы оставить её, что Рио могла бы перестать искать, разочароваться, забыть — была невыносима. Её пальцы сжались сильнее. Костяшки побелели, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.

«Где ты?»

Слова не были произнесены вслух. Они остались внутри, приглушённым эхом в рёбрах. Она никогда не звала её. Никогда не просила её остаться. Никогда об этом не умоляла. Потому что Агата не умоляла. Она горела, разрушалась, ненавидела, рвала когтями собственное сердце — но никогда не звала. Но вот уже год, как мир пуст. Как ветер не несёт её имени. Как ночь больше не полна чёрных глаз и холодного смеха. Рио ушла. Агата осталась. И это было самой страшной вещью в этом холодном ноябре. Они даже не простились. Разлука не была сказана вслух, не была запечатана взглядом или жестом. Не было обещания помнить, не было ложного утешения, что всё ещё может сложиться иначе. Только поцелуй. Горький, бессмертный. Запоздалый. Единственный настоящий. Она сама выбрала его. Впервые не отвернулась, не спряталась, не сбежала — и именно тогда, когда её губы коснулись её, когда она наконец позволила себе принять эту любовь, она умерла. Но даже смерть не стала концом. Только во сне Агата могла позволить себе думать, что она всё ещё чувствует её. Там, в глубине разорванного сознания, в треснутых отражениях памяти, Рио всё ещё была с ней. Только там она не отпускала её. Но сны — это ложь. А просыпаться было всё тяжелее. Она шагнула вперёд. Земля под её ногами была мягкой, тёмной, чуть влажной от ноябрьского дождя. Листья слипались, прилипали к подошвам сапог, в воздухе пахло сыростью. Этот уголок сада всегда был для неё запретным. Она избегала его, не смотрела в эту сторону, словно сама его тень могла сжечь её. Но сегодня — год спустя — она снова здесь. Её взгляд медленно скользил по кустам азалий, заполонивших это место, её место. Они не должны были цвести. Это было против законов природы, против законов жизни и смерти. Но они цвели. Фиолетовые лепестки были слишком яркими на фоне увядающего мира. Они дышали жизнью там, где её больше не было. Агата протянула руку, позволила кончикам пальцев коснуться одного из цветков. Тёплый. Неестественно тёплый. Она зажмурилась. Те мгновения счастья и боли не забыть. Они пронзали её, оставались в ней, вгрызались в самую глубину, где уже не было сил их вытравить. Она думала, что если забудет её касания, если изотрёт её голос из памяти, если не позволит себе произнести её имя — то Рио исчезнет окончательно. Но нет. Всё было внутри неё. И никто не заменит рук её касаний. Только теперь, стоя здесь, касаясь могилы, которую ей оставила Рио, Агата понимала, что всю жизнь пыталась бежать от того, что было неизбежным. Она отвернулась, посмотрела в небо. Бледная луна застыла над горизонтом, холодная, равнодушная. «Помолчим,» — прошептала она, одними губами. Ветер подхватил её слова и унёс их в ночь. Ведь боль почти проходит. Почти. Но стоит ли она того — эта боль, эта внутренняя рана, которая не заживает, а лишь гноится под кожей, становясь частью её самой? Агата знала, что могла бы разорвать этот круг. Забыть. Выжечь её из себя. Она ведь всегда была мастером в этом — в забвении, в искусстве сжигать мосты, стирать из памяти имена, превращать в пепел тех, кто пытался забраться к ней под кожу. Но не Рио. Рио была неизгладима. Её невозможно было стереть, потому что она была выжжена в самом основании души Агаты, вплетена в её сны, отпечаталась в изгибах её пальцев, застряла под ногтями, как кровь, которую нельзя отмыть. Рио была вечна. Так Агата думала всегда. Она даже не допускала мысли, что Рио может исчезнуть. Как можно потерять то, что никогда не умирает? Она видела, как рушатся королевства, как пепел оседает на руинах церквей, как сама ткань реальности искажается под весом магии — и всё это было временным, умирающим, исчезающим. Но Рио стояла среди этого неподвижно. Мир менялся. Люди приходили и уходили. А Рио оставалась. Она была Мадам Смерть, вечная, неизменная, стоящая за гранью времени, хищная и терпеливая, с холодной улыбкой, которая видела слишком многое. Агата знала, что ведьмы не вечны. Она знала это так же, как знала, что Рио боялась её потерять. Рио никогда не говорила об этом вслух. Она не была создана для слов, в которых нужно было просить. Но Агата видела это. В том, как она смотрела на неё в моменты, когда думала, что никто не видит. В том, как её пальцы задерживались на коже Агаты дольше, чем следовало. В том, как её дыхание становилось прерывистым во сне, как будто даже её бессмертие не могло защитить её от страха проснуться в мире, где Агаты больше нет. Агата знала, что страх поселился в самой сердцевине Рио, в тёмных уголках её души, в глубине её золотых глаз, в её молчании, наполненном ненавистью ко всему временному, бренному, исчезающему. Но теперь — теперь она стояла одна. Теперь Рио больше не было. Не потому, что Агата умерла. А потому, что Рио ушла добровольно. Это было невозможно. Рио не могла просто взять и исчезнуть. Она могла преследовать, мучить, разрушать, сводить с ума — но не исчезнуть. И всё же, стоя у своей собственной могилы, в саду, который Рио укрыла цветами, Агата чувствовала пустоту, похожую на обрыв. Если Рио не преследует её, не ждёт её, не шепчет её имя в ночи, то значит ли это, что она перестала принадлежать ей? Агата зажмурилась, её пальцы дрожали. Глупо. Отвратительно. Сентиментально. Но невыносимо. «Ты ведь моя, Рио,» — шепчет она в ночь. Но ночь не отвечает. Агата закрывает глаза, и в голове вспыхивают воспоминания — слишком живые, слишком яркие. Они вспыхивают, как спички, сжигая её изнутри. Она всегда испытывала её терпение. Рио говорила, что это раздражает. Рио показывала, что это опасно. Каждый раз, когда Агата заигрывалась, когда доходила до точки кипения, когда доводила её до грани, Рио отвечала не словами. Она била. Она разрушала. Она вспыхивала огнём. Рио никогда не объясняла — она доказывала. Иногда это был вызов в бою — лезвия и когти, движения, отточенные до совершенства, удары, которые Агата ловила с усмешкой, зная, что каждая схватка — это ритуал, часть их бесконечной игры. Иногда — рука, резко сжимающая её запястье, горячая, как клеймо. Иногда — шепот на ухо, низкий, смертельный: «Ты думаешь, я прощаюсь?» Но Рио всегда возвращалась. Агата знала, что она может заставить её вернуться. Она всегда знала, какие ниточки дёргать. Как ухмыляться, когда следовало молчать. Как дразнить, когда следовало бояться. Как щекотать нервы, дерзко смотреть в глаза и заставлять её хотеть. Она знала, как Рио ненавидит это желание — её желание. Как оно делает её слабой. И именно это всегда возвращало её назад. Агата просто ждала. Она знала, что Рио разозлится. Возможно, не простит её сразу. Может, исчезнет на неделю. Максимум на две. Но потом придёт. Вернётся. Найдёт её. Схватит за горло. Как всегда. Но прошёл год. И Рио не пришла. Сначала Агата думала, что та растеряна. Она же никогда не умирала раньше. Это должно было сбить Рио с толку. Возможно, она просто не знала, как поступить теперь, когда Агаты больше нет. Потом — что она злится. В конце концов, Агата отдала себя смерти добровольно. Они никогда не говорили об этом, но Рио всегда боялась её потерять. Она никогда не произносила этих слов, но показывала это во всём. Во взгляде, который был слишком долгим. В поцелуях, которые не должны были становиться нежными. В том, как её пальцы сжимали Агату сильнее, чем нужно, словно проверяя, что она всё ещё здесь. Рио не терпела непокорности, но ещё больше не терпела потерь. Агата думала, что, возможно, Рио просто решила наказать её. Научить её страху одиночества. Что это всё — игра, проверка. Игра, в которую Агата не верила. До сих пор. Потому что теперь она понимала: Это вышло из-под контроля. Что-то сломалось. Что-то, что не должно было ломаться. И душа Рио больше не отзывалась. Агата стояла неподвижно. Ноябрьская ночь дышала вокруг неё, холодным туманом заволакивая её тело, но она чувствовала только пустоту. Значит, это правда? Она действительно ушла? В груди что-то сжалось — не так, как от злости или страха, а как если бы её собственное сердце соскользнуло в ледяную воду. Её пальцы подрагивали, но Агата не позволила себе этого показать. Она никогда не позволяла. Но если это правда… Если Рио действительно исчезла… Значит, она больше не её. Эта мысль ударила как молот. Больная, невыносимая, смертельная в своём осознании. Агата никогда не признавалась себе в страхе. Но он жил в ней. Притаившийся, вонзившийся в самое сердце, как нож, который невозможно вытащить. Что, если однажды Рио откажется от неё? Что, если однажды Рио выберет не её? Она всегда испытывала её терпение. Всегда толкала её к краю, знала, что может играть с её чувствами, и делала это намеренно. Но Рио была вечной. А Агата? Агата нет. И если Рио перестала её искать, перестала её преследовать, перестала шептать её имя в темноте… Что, если она действительно её потеряла? Агата сглотнула. Горло сжалось. Пальцы подрагивали. И именно поэтому — потому что она не могла этого вынести, потому что она должна была знать — она сделала то, чего боялась больше всего. Она проверит. Подтвердит или разрушит себя. Она медленно подняла левую руку. Пальцы дрогнули в воздухе, будто замерли между мирами. Она не дышала. Закрыла глаза. Вдох. Один долгий, мучительный вдох, наполняющий лёгкие, словно холодный нож, скользящий под рёбра. Выдох. Теперь или никогда. Она открыла глаза. И посмотрела на мизинец. Там, где кожа должна быть обычной, пустой, безупречной, теперь проявлялось едва заметное свечение. Тонкий нить-свет, вьющаяся вокруг пальца, словно затерявшаяся в темноте нить паутины. Её губы чуть разомкнулись, но она не выдохнула. Они всё ещё связаны. Рио всё ещё её. Она всё ещё её жена. Значит, она не отказалась. Это был удар сильнее любого проклятья. Агата резко закрыла глаза. Её рука дрогнула. Она медленно, до боли медленно, прижала её к груди, к самому сердцу, будто пыталась удержать эту связь, удержать её внутри себя, спрятать, защитить. Рио… Она стояла так, не двигаясь, сжимая ладонь, ощущая, как тепло её собственной кожи проникает глубже, в самое сердце. И вдруг… Позади неё, едва уловимый, но безошибочно знакомый порыв ветра. Воздух дрогнул. Пробежался вдоль её шеи, прохладным поцелуем, едва ощутимым, но настоящим. А затем — шёпот. Тихий. Пронзающий её кости. До боли знакомый. — Te veo. Агата замерла.