будь, пожалуйста, послабее

Это был один из тех летних, спокойных дней, когда над Юньмэнем пылало солнце и все, плененные зноем, после обеда разбежались по разным углам пристани в поисках прохлады. Вэй Усянь, таща за рукав вяло сопротивляющегося Цзян Чэна, привёл их к тихой заводи со старым, местами прогнившим мостком, на котором с удовольствием растянулся. — Если провалюсь, — весело отозвался он на недовольное ворчание Цзян Чэна, — только лучше будет: искупаться в такую жару - одно удовольствие. Цзян Чэн повозмущался ещё немного, а потом тоже затих, подваливаясь под бок — Усянь чувствовал жар молодого, горячего тела и краем глаза видел глубоко вздымающуюся грудь. Купаться, в прочем, пока не стали, решив оставить традиционный заплыв наперегонки под конец импровизированного отдыха: им ещё предстояло вынести тренировку, после чего Цзян Чэну нужно было присоединиться к Цзян Фэнмяню, чтобы помочь тому с бумагами. Вэй Усянь, от скуки ли или любопытства, пообещал увязаться за ним, так что до вечера, если не до ночи, день был забит делами у обоих. Полежать в тишине на разогретых до обжигающей теплоты досках пару часов — единственное, чего они желали искренне и от всего сердца. Через полчаса Усянь завозился и сел, потягиваясь, и Цзян Чэн невольно засмотрелся сквозь полуопущенные ресницы. Тут же одёрнул себя, густо, зло покраснев: не дело это, такое надо пресекать на корню. Засопел и отвернулся, пряча стыдливый румянец от цепкого тёмного взгляда и солнечных лучей. Вэй Усянь толкнул его в бок пальцем, провел по нему к спине и спустился, давя сильнее, к самому копчику. — Ну, Цзян Чэн, обрати внимание на своего шисюна! Тот лишь отмахнулся, только шикнул что-то неразборчивое, недовольное, но потом приподнял голову и сверкнул грозным взглядом: — Чего пристал? Вэй Усянь разулыбался, подполз ближе, заглядывая в нахмуренное лицо, и доверительно шепнул: — Скажи, если бы я умер, что бы ты делал? Цзян Чэн так и замер: с приоткрытым, искривленным гневом ртом, с занесёной для затрещины рукой, он казался таким трогательно потрясенным, что Вэй Усянь прыснул, даже не пытаясь спрятать смешок за кулак. — Сдурел? — слабо огрызнулся Цзян Чэн. — С чего бы тебе умирать? — Никто не знает, что будет завтра, — Вэй Усянь беспечно пожал плечами. — Так что? Пошёл бы мстить за меня? Цзян Чэн нахмурился, задумавшись то ли над ответом, то ли над тем, как бы извернуться и спихнуть неугомонного братца с мостка. Он сел, тесня Усяня бедром, и опустил ноги в тёплую воду прямо так, не закатывая штанины. Пока Усянь возился рядом, всё же, в отличии от своего шиди, не желая замочить одежду, он смотрел, как течение несёт сухие травинки и листки, как они исчезают под водой время от времени, а затем вновь появляются на залитой солнечным блеском поверхности. — Не знаю, — в итоге тихо ответил Цзян Чэн, когда брат перестал шумно вздыхать и уместился рядом, пихая голой ступнёй его. — Мне сложно представить, чтобы тебя... кто-то убил. Скорее, ты уж сам натворишь дел. Вэй Усянь, мотая ногами в прозрачной воде, поднял целое облако брызг — капли попали на верхние одежды, сразу впитываясь в плотную ткань. — Что правда, то правда, — покивал он важно, соглашаясь со всей серьёзностью, на которую только был способен — Цзян Чэн даже не скривился столь неприкрытому бахвальству. — Но чисто гипотетически... — Да! — резко и раздраженно прервал Цзян Чэн на полуслове: были неприятно проговаривать имя шисюна и неприятное слово 'смерть' в одном предложении. — И гипотетически, и не — пошёл бы. А если бы ты сам сгинул, нашёл бы способ, чтобы призвать твою горделивую душонку и выбить её из тебя собственными руками. Вэй Усянь так и покатился со смеху: упал головой на его плечо, руками упёрся в бедра и мелко задрожал, смеясь во весь голос. Цзян Чэну же было совсем невесело: глупый брат опять вёл себя слишком легкомысленно и глупо. В его словах, явно сказанных не от большого ума, виделся какой-то тайный, смутный намёк: то ли на то, что будет, то ли на то, что было. Он ударил его под рёбра, несильно, так, для профилактики, чтобы тот перестал заливаться соловьём, и, когда брат затих, лишь изредка всхлипывая и сглатывая поступающий смех, спросил неожиданно серьёзно: — А ты? Что бы сделал, если бы умер я? Всё дурашество и веселье стёрлись с лица Вэй Усяня с последним звуком, слетевшим с языка. Он отстранился, сжал колокольчик предков, как делал тогда, когда нуждался в незримой поддержке.Нервничал, с мрачным удовлетворением отметил Цзян Чэн. Вот и хорошо: неповадно будет в следующий раз задавать такие глупые, несуразные вопросы. — Я бы сделал всё, чтобы ты не умер, — со стальной уверенностью вдруг произнёс Усянь, глядя ему прямо в глаза. — Если понадобится, достану тебя с того света. — Дурак, — испуганно, внезапно хриплым голосом сорвалось с губ против воли, — ты что такое несёшь?! Усянь молча смотрел на него так долго, что у Цзян Чэна закружилась голова. Стало тяжело дышать: воздух вокруг них, и так раскаленный до мутного марева, сгустился и потяжелел ещё больше. Хотелось разорвать эту тишину, перерубить мечом, но Цзян Чэн не мог оторваться от чарующей, твёрдой черноты, сгустившейся на дне тёмных зрачков. — Я не шучу, — наконец сказал Усянь, отворачиваясь, и Цзян Чэн против воли выдохнул, переводя дыхание. — Найду способ, но подниму тебя хоть лютым мертвецом. — И что ж это за жизнь у меня будет? — Не знаю, а без тебя и мне незачем жить. Пусть хоть так, но рядом со мной. Цзян Чэн чувствовал, как гулко, до боли громко билось сердце, отдаваясь в висках. Он всё смотрел на профиль Усяня, в уголках губ которого собралась складкой упрямая, глухая уверенность, какая-то больная решимость и жестокость, и с восторженным ужасом вдруг понял: тот не шутил. Сложно было верить словам мальчишки, которому совсем недавно исполнилось шестнадцать лет, но Цзян Чэн верил, потому что видел перед собой прямое тому доказательство. Если бы это сказал кто-нибудь другой, он бы лишь покрутил пальцем у виска и отходил шутника мечом по загривку, а, может, обошёлся бы сильной затрещиной. Но сказал Усянь — а Усяню он не мог не верить. — Как всегда думаешь только о себе, — покачал он головой и больше не стал ничего говорить, соскользнув, как был, прямо в верхнем одеянии, в воду, чтобы остыть и освежиться. Усянь фыркнул: серьёзная, страшная уверенность исчезла из его взгляда, разгладилась, словно её и не было; вместо это вернулась широкая, тёплая улыбка, осветившая молодое лицо изнутри. — Может быть, — легко согласился он с исчезнувшим под водой братом. — Но, будь уверен, от своих слов я не отступлюсь. Только не от этих. И когда макушка Цзян Чэна, с туго собранным хвостом, появилась на поверхности, он с диким хохотом ринулся на него, поднимая хрустальные, похожие на слёзы брызги до голубого, безоблачного неба, откуда нещадно палило, сжигая, юньмэнское летнее солнце.